Я буду твоим рассветом

      Громкий храп, гремящий на всю гостиницу, прервался оглушающим кашлем. Кисаме тут же вскочил, как и любой хороший шиноби, разбуженный странными звуками. Всё вроде тихо, можно ложиться обратно, но вот — опять этот кашель, как приступ, и прям из соседней комнаты. Что-то было не так. На всякий случай прихватив самехаду, Хошигаки пошёл разбираться и бесцеремонно отворил двери в нужное помещение. Учиха сидела на полу, на футоне, вся сжавшись, и сотрясалась, пытаясь проглотить жуткий кашель. Кисаме сел рядом.       — Итами, тебе можно помочь?       — Таблетки, — еле выговорила она. — В кармане плаща. И воды. Шиноби сразу встал на ноги и принёс то, что просила напарница. Едва та отстранила руку от губ, отступник заметил, что рукав белой юкаты запачкан красными пятнами. «Плохо дело».       — Итами, — серьёзно продолжил он с открытым волнением на лице, — что с тобой происходит?       — Я болею, как видишь. Не стоит врываться.       — Насколько серьёзно?       — Смертельно. Наёмника будто ударило током.       — Неужели нет никакого лекарства?       — Не знаю, — равнодушно ответила девушка, даже не смотря на него. — Может быть, где-то есть, но не в открытой доступности.       — Нужно найти!       — У меня нет ни времени, ни возможности. Всё хорошо, иди спать. Завтра опять в дорогу.       — Нет, — отрезал Кисаме, поражённый нежеланием жить. — Чёрта с два я так это оставлю.       — Я же сказала, что всё хорошо, — настойчиво повторила Учиха. — Не беспокойся.       — Чёрт, Итами, да что с тобой?! — почти прокричал шиноби, схватив её за плечо. — Кому будет лучше, если ты отбросишь коньки? Думаешь, братишке твоему? Или мне?!       — Саске меня ненавидит, — ответила девушка с болью в голосе и улыбкой отчаяния.       — Да потому что не знает! У него никого нет, кроме тебя, никого!       — Что он не знает? — спросила Учиха, нахмурившись.       — Ты у нас мозг, конечно, но и меня за идиота не надо держать. Я много видел подонков, но чище тебя не встречал. У меня свой Шаринган — Ублюдкорадар называется. Развился за эти годы. Можешь меня не дурить, я никогда не поверю, что ты по собственной воле убила семью.       — Жизнь — слишком сложно порой. Но факт и есть факт.       — Думаешь, ты одна в дерьме плавала?! — уже огрызнулся шиноби, пытаясь пробить эту стену. — Я повидал столько грязи и лжи, что мне никогда не отмыться! Ты верно сказала, что все в Акацуки прокляты, но это не значит, что мы лишены прав на счастье и жизнь! Даже я с этим уродством…       — Ты не уродлив, Кисаме, — перебила его куноичи. — Уродство не снаружи — внутри.       Хошигаки вздохнул, смотря на напарницу, казавшуюся столь беззащитной в этот момент: огромные синяки под глазами, бледные губы со следом от крови, распущенные длинные волосы, спадавшие по спине водопадом. И эта болезнь. Какой бы ни была сильной Учиха Итами, она умирала. Медленно, с каждым днём. Не станет со временем этих ночей, более честных, чем вся его жизнь. Он не успеет разгадать её тайну, они перестанут есть данго под светом луны, костёр не согреет его одного, даже кабаки без неё опустеют. Снова один, заливает дыры в душе алкоголем и кровью. Только вот пустота разрастется до необъятных размеров, если он потеряет Итами, едва успев обрести. К чёрту. Он обещал бороться за жизнь и будет бороться, за свою и её.       — Я не дам тебе просто так умереть, понятно? — произнёс Хошигаки и в душевном порыве резко прижал Учиху к себе. — Все пять стран перерою, из-под земли достану лекарство, но от этой болезни ты не умрёшь. И с братишкой твоим поболтаю, вдолблю ему в голову, если не сможет понять.       — Кисаме… — прошептала она, не зная, как реагировать.       Тело человека-акулы было поразительно тёплым, даже горячим. Нужно было выбираться из крепких объятий, не позволять себе лишнего, как и всегда, но почему-то до ужаса не хотелось. Пусть Учиха была сильнее напарника в техниках и здравом расчёте, его необъятное желание жить, душевные силы и оптимизм поражали. Она уже успела забыть, каково это, и теперь чужое тепло окутало её с головой, согревая всё тело, барахлящие лёгкие и даже то невидимое, внутри. Даже до самой души добиралось. Чужое ли?       — Разреши мне тебя спасти, — сказал Кисаме, все сильнее прижимая Итами и гладя чёрные волосы. — Не подведу. Обещаю.       До чего сложно позволить кому-то помочь, когда всю жизнь тащишь всё на себе. Но он слишком уверен, слишком настойчив, и рядом с ним откуда-то берётся надежда, которую девушка давно похоронила.       — Кисаме, а как же Акацуки? — тихо спросила Учиха, растворяясь в тепле напарника.       — К черту Акацуки. Я буду твоим рассветом.