Я буду твоим рассветом

      Она начала рассказывать потихоньку, в такие же тихие ночи, когда вокруг спали все, кроме них. Когда темнота сдвигала покровы с искалеченных душ, приподнимая холодную маску Учихи. Итами говорила о доме, о брате, и казавшийся потухшим намертво взгляд немножечко загорался, едва заметно, хилыми искрами, но этот блеск значил для них обоих так много. Кисаме любил хорошенько поспать, но не мог упустить эти ночи и шанс взглянуть на неё настоящую, подсмотреть в замочную скважину, ведь только рассвет наступал, как она пряталась в свою скорлупу. Периодически девушка замолкала, и Хошигаки говорил про себя, про свои раны и Кровавый туман, о хорошем и о плохом. Итами будто не слушала, но на самом деле ловила каждое слово.       Отступник узнал о куноичи неописуемо мало, но достаточно для очевидного вывода: «Всё сложнее, чем кажется. Она просто так не могла».       Дни тоже стали значительно лучше — не так одиноко, ведь память об этих ночах откровений не угасала. Кисаме даже сумел затащить Учиху в кабак. Он пил как следует, по-мужски, нещадно тратя огромные суммы и насмехаясь над Какузу. А Итами не трогала алкоголь. Ела что-то, ковыряясь в тарелке, и запивала простым чёрным чаем. Шиноби не хотел делать из напарницы собутыльника, так что даже не беспокоил куноичи, радуясь, что та сидит рядом и не стремится уйти.       — Итами, я отойду по делам, — предупредил он и встал, размяв мышцы. — Ох, хорошо!       Вернувшись, Кисаме увидел, что к Учихе пристали в стельку пьяные мужики, нависнув над столиком. В душе вспыхнула ярость, и он потянулся за своей самехадой, но опять не успел. Итами лишь подняла на них взгляд, и двое здоровенных мужчин бессильно повалились на пол.       — Пойдём отсюда, Кисаме, — спокойно сказала она, встав из-за стола, и направилась к выходу сквозь потерявшую дар речи толпу. «Вот это женщина, — подумал шиноби и снова пошёл вслед за ней, оставив недопитую бутылку саке. — Мне бы такую».