Я не твоя собственность.

***

      Беларусь просыпается раньше обычного, а с учётом того, что не так давно наступили зимние каникулы, девушка позволяет себе поспать подольше и не беспокоиться о том, что они с сёстрами не успеют приготовить завтрак: как никак не только она наслаждается возможностью подольше поваляться в кровати, насладиться приятной прохладой и зыбким сном. Но сегодня она встаёт раньше, конечно же, после пробуждения она ещё валяется в кровати, но наверняка не знает, какой фактор заставил её проснуться так рано.       Ей не требуется много времени, чтобы привести себя в порядок. Светлые длинные волосы по обыкновению заплетают в аккуратные косы, потому что так удобно, прежде чем сменить пижаму на тёплый свитер, скорее всего принадлежащий Юле, и домашние брюки. С наступлением зимы в квартире, не смотря на хорошо работающее отопление, незначительно похолодало, поэтому отказывать себе в тёплых вещах вне улицы, как это например делает Алекс, никто не собирался. И Белка в их числе. Она тихо выходит из комнаты, стараясь не разбудить девочек, закрывает за собой дверь и направляется в сторону кухни.       За окном ещё не рассвело, это понятно по полумраку, стоящему в квартире. Время медленно движется к без двадцати семи и когда Алёна открывает дверь на кухню, она немного удивляется. — Пап?       Мужчина не ожидал этого скорее риторического вопроса, поэтому резко поворачивается на голос и вздыхает с неким облегчением, видя дочь. Выглядит он, честно говоря, не очень, помято, немного устало, но в то же время серьёзно, будто (почему же будто, Беларусь более чем уверена, что это и в правду так) раздумывает над чем-то довольно важным и значимым. По правде говоря, она не думала, что встретит отца на кухне в такую рань, не смотря ни на что, в свои выходные он спит немного дольше обычного и не встаёт раньше восьми, и Белка (и не только она) прекрасно понимает, что отец устаёт и ему нужно отдыхать, так что в этом нет ничего удивительного. Но сегодня очень даже. — Ты как то слишком рано встала. — Савелий встаёт из-за стола, оставляя кружку чая, над которой он оказывается сидел и подходит к кухонному гарнитуру. Сначала открывает шкаф над раковиной, достаёт кружку и наливает в неё чай, всё ещё горячий и свеже заваренный.       Она же, в свою очередь, послушно садиться на свободный стул рядом и наблюдает за ним. — Ты тоже. — комментирует Алёна и, на кухне виснет молчание, прерываемое звуком соприкосновения керамической чашки о поверхность стола. Девушка пододвигает кружку с зелёным чаем ближе к себе и обхватывает её, пока не собираясь пить, лишь грея о неё свои маленькие ладони. Она смотрит в толщу горячего чая, улавливает приятный аромат и чувствует как кожа греется. Ермаков старший отпивает из своей кружки и устремляет взгляд куда-то в окно, всё ещё находясь в своих размышлениях.       Она прекрасно видит, как его что-то беспокоит, видит, как он не может от этого найти себе места, потому что её отец — настоящая открытая книга. Правда заключается лишь в том, как к ней подступить и заглянуть глубже внутрь. Даже не смотря на то, что эта книга вряд ли будет противиться, если кто-то попытается прочитать содержание. — Пап… — она думает, правда размышляет над тем, как подобрать слова, в которых она никогда не была сильна. Но мысли невообразимо быстро складываются и она всё-таки говорит. — Знаешь, если тебя что-то тревожит, ты всегда можешь поделиться этим со мной. — наконец заключает она и поднимает взгляд своих спокойных зеленоватых, таких же, как и у своего отца, глаз, вглядываясь в его тёплую улыбку, которая расцветает с её словами. Это её правда более, чем успокаивает, хоть Беларусь и прекрасно понимает, что он не совсем в порядке. — Было бы эгоистично взваливать на тебя мои проблемы, знаешь ли. Но всё равно, спасибо. — Нет, правда, ты всегда можешь поговорить со мной, рассказать, что на душе. Последние пол года ты очень сильно изменился… Я не знаю, как это объяснить, но… — Я знаю. В этом и, можно сказать, проблема? — Союз выдыхает и чуть отодвигается от стола, давая себе больше пространства. — Беларусь, понимаешь, я всегда был немного сам себе не понятен. После смерти твоей мамы, я словно застрял в моменте, когда она должна была быть рядом, но её уже не было. Я зациклился на прошлом и несбыточном будущем. И я знаю, что именно это повредило нашим отношениям: моя эмоциональная незрелость. Я был не готов к такой ответственности, когда всё это произошло. Я говорю про тебя, твоих братьев и сестёр. И меня. Но я встретил одного человека и не так давно понял, что он мне не безразличен. Он так чётко указал мне на проблему, что я более не мог от неё отворачиваться. Он помог мне выбраться из того фрагмента моей жизни, когда я был всё ещё в этом кругу непринятия. Тем не менее, есть довольно серьёзная проблема и… — Ты говоришь о своём пациенте? — молчание. Советский Союз наверняка не был готов откровенно поделиться этим со своей семьёй, он даже не мог предположить, что этот разговор начнётся в семь утра, за кухонным столом с горячей чашкой чая в руках. Зато он был готов увидеть на лицах детей отвращение, злость, непонимание, но Алёна знала кажется всё и без его собственных объяснений. Он устремляет свой судорожный взор на неё, даже не пытаясь представить себе её выражение лица, и когда он всё-таки смотрит на дочь, сердце его застывает. Потому что она улыбается, глядя куда-то в кружку с горячим чаем, потому что она чувствует облегчение от того, что ей доверились, с ней поделились. И хоть она не совсем понимает своего отца, но она его принимает. Потому что он уже довольно взрослый человек, сосредоточенный в своей жизни лишь на двух вещах: на благополучие своих детей и на работе. Она рада, что он начинает сосредотачивать своё внимание не только на этом, потому что её отец заслуживал собственного счастья больше, чем кто либо другой, а она в свою очередь безусловно поддержит его. — Я давно заметила. Казахстан говорил о том, что ты слишком много думаешь о работе, тогда-то я окончательно поняла. А после той ночной смены… всё встало на свои места и подтвердилось. Пап, — Алёна устремляет на него свои глаза, словно бескрайние зелёные луга под лучами майского солнца, такие тёплые и нежные, такие далёкие и забытые, но такие одновременно знакомые, — если он тебе нравится, я правда рада за тебя.       Савелий выдыхает облегчённо и спокойно, у него щиплют глаза и он чувствует себя таким расклеенным от всех этих бесконечных мыслей, от этого спокойного: «…я правда рада за тебя», — и просто не возможно собраться, продолжить держаться спокойно этим холодным, но согревающим утром, взять себя в руки и успокоиться, потому что его принимают за это. Он впервые со дня смерти Анны чувствует, как ему не хватает сил сдерживаться: держать этот вихрь чувств в себе, ему хочется поддаться и позволить себе наконец-то проститься с этим тяжким горем, опустившимся на его сердце восемь лет назад. Выбраться из этой петли, оставившей глубокую рану, которая никогда не заживёт, но будем приятным напоминанием о его прошлом. С тех пор как она, ушла он должен был быть сильным, потому что он остался совсем не один, он никогда не был один. Было важно создать детям эту атмосферу тепла и уюта, комфорта, потому что их детство должно было продолжаться даже без матери, что само по себе не только представить, но и осуществить очень тяжело. Русскому надо было держаться, стараться ради них изо всех сил, потому что он не один и он не может не быть хорошим отцом. Было бы слишком больно для совсем ещё маленьких детей остаться без какой либо опоры и верной поддержки насовсем. Но это тяжело: смотреть в глаза, беззаботные и совсем детские, смотреть на лица, и всё время, везде видеть в них Анну, прекрасную девушку, добрейшую мать, любимейшую жену — видеть и знать, что это самообман, иллюзия. Что её просто больше нет и это никак не изменить. И теперь, когда он находит в себе силы признать, что он любит другого человека, ему больно. Больно, потому что Савелий на самом деле отпускает её только сейчас. Всё это время она была рядом с ним, но теперь пришло время оставить её позади.       Он бесшумно роняет слёзы, пока Беларусь обнимает его и всё, что он ей говорит, это тихое: «Спасибо». — Тебе не за что меня благодарить.       Ермаков всё ещё любит Анну. Но не той любовью, какой он любит Рейха.

***

      Конечно они возвращаются к этому диалогу вечером, но уже полным составом, когда все сидят в гостиной уже после ужина, разморённые, полусонные и спокойные, готовые слушать, когда за окном уже совсем давно стемнело и лишь слабый свет от фонарных столбов освещает хлопья снега, мягко и плавно ложащиеся на уже не такую ровную поверхность земли. На фоне этого ослепительно белого покрова, соседские дома казались сумрачными и тёмными. Небо зимними вечерами даже не удивительно хмурое, словно тонущее во мраке, и лишь десятки скрещенных следов выводят из транса. Советы долго наблюдает за улицей и наконец решается окончательно и бесповоротно.       Разговор с Беларусью придаёт ему уверенности, он весь день копается в своих мыслях, взвешивает все за и против, думает, бесконечно долго думает о том, что будет дальше, что он должен сделать, как должен поступить, что сказать им. В конце концов, он приходит к тому, чего до утреннего разговора на тёмной кухне коммунист боялся произнести вслух при своих детях. Нежелание с этим делиться пришлось ощущением тяжести, теперь-то он точно должен это сделать, потому что назад дороги нет, а они — его дети. Они имеют право знать. Теперь от этого признания ему на душе разом становится спокойнее, и какая бы реакция за этим не последовала, он никогда больше не пожалеет о своём выборе.       Старший Ермаков выключает телевизор, Эстония недовольно хнычет, но его устраивают на коленях и заверяют о том, что Лунтик будет идти ещё долго и он успеет посмотреть его ещё немного после важного разговора. От слов «важный разговор» Руслан с Юлей немного напрягаются и переглядываются, потому что они совсем не глупые и понимают, отец и вправду собрался поговорить с ними по поводу причины их собственного беспокойства. А если это правда то, о чём они оба думают, о чём они говорили, то тогда этот разговор как никогда нужен им, чтобы наконец успокоить в себе всю эту бурю противоречий и сделать окончательный вывод. Не столько для отца, сколько для себя.       Они замечают на себе пристальный взгляд Алёны и убеждаются во всём окончательно. Украина напрягается, но виду совсем не подаёт, прислушиваясь к родительским словам. — Что ж… Я должен вам кое-что рассказать. Пожалуйста послушайте внимательно и я не прошу соглашаться со мной или ругаться по этому поводу. Я хочу услышать и ваше мнение, мне надо знать, как вы к этому отнесётесь, ведь это безусловно напрямую будет касаться и вас. — Союз делает паузу и собирается с мыслями. На самом деле, говорить об этом, когда на тебя смотрит на только Беларусь гораздо сложнее. Совершенно очевидно, что коммунист всё ещё немного напряжён, но это совсем не повод утаивать, и он продолжает говорить. — Есть человек, которое уже довольно долгое время мне был очень дорог. Я старался игнорировать эти ощущения в силу того, что невозможно было быть чем-то большим того, чем мы являлись. Это довольно сложно объяснить. Думаю, я не игнорировал, а не понимал и не хотел верить в это. Но сейчас я точно знаю, что этот человек мне нравится и я хотел, что бы вы об этом знали, поэтому сейчас мы сидим здесь и слушаем меня.       Украина на инстинктивном уровне чувствует холод, опаливший её изнутри и не дающий ей выдавить из себя слов. Не говори она об этом с Русланом раньше, она бы сейчас была в ярости, наверняка бы обиделась на отца, по-детски развернулась и хлопнула дверью, тем самым выражая всё своё негодование. Но она всё ещё тут стоит: оперевшись плечом о дверной косяк, сложив руки на груди и внимательно наблюдая за отцом. Ей безусловно обидно, и обидно не только ей, но она уже взрослая, она давно взрослая и должна контролировать свои эмоции, хотя бы потому что это касается не только её. Конечно в большей степени даже не столько её и остальных, сколько самого отца. Ука прекрасно знает этого человека, и пока он не будет в чём-то окончательно уверен, он вряд ли об этом заговорит. Не смотря на то, что она не имеет права и просто не хочет портить ему жизнь своим нежеланием, она никогда не сможет его понять. Может быть когда нибудь потом, когда она станет старше и посмотрит на себя и на всю эту ситуацию ещё раз. Может быть тогда она признает, что была не права. Но это больно осознавать, что после мамы у её отца может быть кто-то другой. Юля знает, как это бывает в других семьях, потому что она слышала от своих сверстниц, видела на передачах. Она правда может поблагодарить его за то, что он никогда не пытался привести какую-то женщину с целью заменить им ею мать. Ей обидно и больно, потому что в её понимании любовь одна единственная и на всю жизнь. Но она молчит, отводит взгляд в сторону и чувствует, что на душе чуть спокойней после того, как она думает об этом ещё раз. — Даже если влюбился, он, что, по-твоему, недостоин быть счастлив? — произнёс Туркменистан недовольно, чуть нахмурив брови. — ...Знаешь, я тоже так думаю, но, как никак, ему тяжело с нами всеми одному. — Росс разлёгся на кровати, смотря в потолок. Кажется, кровь уже почти остановилась. — Но Туркменистан прав. Он заслуживает любви, заслуживает счастья. Подумай. Мы все вырастем, уедем от него, а он останется совсем один. Да и ему нужна поддержка, опора сейчас. — Не один! Я буду с ним! Ты!.. Все мы... — девушка отвернулась, то ли не желая проявлять слабость и позволить брату видеть её слёзы, то ли ей просто не хотелось слушать это. — Не отрицай. Когда-то такой день настанет. Я... не то, чтобы буду рад, если у него кто-то появиться или уже появился... Просто, наверно, я буду знать, что в случае чего, рядом с ним кто-нибудь останется       Руслан не может поднять на него взгляда, он не чувствует счастья, не чувствует неприязни. Его отец взрослый человек, это его выбор и он не будет касаться России, потому что... Он не знает правда, но личная жизнь его отца не то, что должно его касаться, особенно когда ему семнадцать и он не считает нужным принимать в этом участие.       Не все в этой комнате настолько взрослые, чтобы понять о чём идёт речь, но это рано или поздно случилось бы. А если бы не случилось, вызвало ещё больше тех вопросов, которые у некоторых есть сейчас.       Коммунист не видит препираний со стороны своих чад, но естественно он понимает, приблизительно имеет представление о том, как они к этому относятся в глубине своей души. И если они сейчас молчат, значит ли это, что это можно сочти за принятие? Нет, конечно нет. Можно ли сказать, что они не злятся, не испытывают к нему отвращения? Он не знает, но думает, что всё таки да. Они не смотрят на него обиженно — Проблема в том, что это мой пациент. И он не проживёт долго.       Только после этих слов Савелий выдыхает, чувствуя, как сказал всё, что желал им сказать. И этот невидимый камень, лежащий у него на душе падает, теряясь где-то далеко внизу, потому что он больше не испытывает угрызения совести и отвращения к самому себе, потому что он знает, что не в силах изменить это и потому что он поделился этим с ними. Петля, стягивающая его всё это время скользит, развязываясь и падает, наконец таки отпуская его.       Она заглатывает человека определённым моментом жизни, доставляя уйму неудобств, заставляя жить вчерашним днём, тем самым моментом. Но он не сказал лишь одного. Каждый способен выбраться из этой петли.       Казах переводит взгляд с отца на сестру-близнеца, наблюдает за тем, как она довольно улыбается себе под нос. Значит она знала всё. — И что ты хочешь от нас? — неожиданный голос раздаётся в комнате, это вырывается само собой, а она даже не задумывается о том, что говорит это сейчас таким скрипящим голосом. — Юль. — Федерация смотрит на неё взглядом, просящим не начинать балаган. — Хочу чтобы вы об этом знали. — Отвечает социалист и смотрит на дочь. Конечно он знал. — Потому что вы мои дети и вы имеет право знать. — Он знает, что у тебя есть дети? — Знает. У него они тоже есть. — Юля в ответ молчит, медленно закипая, но от слов отца её бросает дрожь. — И он тоже тебя любит? — Я не могу быть уверенным в этом, но, да. — коммунист смотрит на неё и ему не сложно понять её чувства. И не только её. Потому что сейчас всё это звучит равносильно предательству, равносильно тому, что он забыл её. И конечно Сава не скажет этого сейчас, потому что они всё ещё дети, но когда нибудь, он обещает самому себе, когда нибудь точно скажет им, что Анну он любил, любит и будет любить всегда, не смотря на то, что сейчас он трепещет по другому человеку.       Старшая из дочерей всё ещё молчит лишь потирая переносицу под взглядами братьев и сестёр и её сердце ноет. — Мама бы не злилась на тебя. — произносит она тише и никто не ожидал от неё такого начала. Но эти слова — это то, что нужно им всем. Если она на него не злилась бы, имеют ли они права злиться на него? — Но я не она. Я не готова сейчас понять тебя, но ты взрослый человек и поэтому я не вправе поучать тебя. — Хорошо. — Уголки его губ приподнимаются в мягкой улыбке и, старший русский смотрит на неё ещё долго, прежде чем сказать ещё кое-что, не менее важное. — Я намерен привести его на Новый Год.

***

      Штагер сидел на диванчике всё в том же уютном кабинете, свесив одну ногу с мягкой поверхности и перелистывая страницы какой-то книги. Он не вникал о чём она была, ему нужно было лишь продолжать читать слова, предложения, целые абзацы, напрягая свой мозг, дабы держать мыслительную систему в тонусе и не дать ей расслабляться слишком сильно. Союз говорит, что это, в прочем, не слишком сильно поможет, однако уделять полтора часа в день чтению, а потом тратить ещё час на обсуждение прочитанного — не плохое упражнение.       Коммунист куда-то отошёл, в этом не было ничего не обычного, потому что полтора часа чтения ещё не закончились и он, по обыкновению, мог как и заниматься своими делами, так и выходить из кабинета. Не слишком часто конечно, но иногда просто нужно зайти за чем-то вне помещения.       Книгу закрывают и откладывают в сторону. Сказки братьев Гримм на самом деле были скучнее, чем можно было представить, в силу того, что он читал их раз, в далёком детстве или когда задавали в школе, а позже добросовестно забывал об этом. Сейчас же это было легкочитаемо и усваемо, но тем не менее всё ещё слишком скучно, чтобы сосредотачивать на этом всё его внимание. У немца голова сейчас совсем другим забита и право дело ему явно не до страданий Гензель и Гретель, потому что это всё конечно грустно, но пряничный домик это всё таки не так плохо, как его ситуация. Под этим словом он подразумевает не сколько своё нахождение в психиатрической лечебнице, сколько то, что происходит между ним и его психиатром. Они стараются этого не обсуждать. По крайне мере, Рейх пытается отказаться от обсуждения. «Того, что я сказал, было более, чем достаточно», — считает он и пока точно в его планы не входит добавить что-то ещё.       Кажется полтора часа закончились, потому что он слышит, как дверь открывается и почти бесшумно закрывается вслед за тем, как русский проходит в кабинет. В его руках небольшая стопка документов, с которой он направляется к столу. Союз смотрит на арийца с пары секунд и отводит взгляд, сверяясь с наручными часами. — Ещё тринадцать минут.       Рей выдыхает и берёт книгу обратно в руки, листает до нужной страницы, выделенной закладкой в виде маленького листочка пастельно-салатового цвета, и устремляет взгляд в текст. Его бледные пальцы немного подрагивают, сжимая края сборника сказок, в попытке ненароком не выронить книгу. Потому что такое случается часто. И обычно тогда он долго смотрит на руки, пытаясь понять, почему нужного предмета нет в руках.       Республики в такие моменты смотрит на него с тянущей болью в груди и, отрываясь от работы, подходит, чтобы быстро передать выпавшую книгу обратно в чужие руки.       Врач вчитывается в документы и ставит свою подпись в нужных местах, что-то задумчиво записывает и ставит число. 31 декабря. На самом деле, сейчас только десять вечера 30 декабря, но если он хочет провести новогодний день и ночь, вместе с днём 1 января дома, то ему нужно проработать сегодняшнюю смену. Жуков любезно предложил сменить его 31 ночью, потому что всё прекрасно понимает.       Мужчина откладывает ручку и смотрит на часы. Время закончилось, на этом можно будет остановиться. — Можешь дочитать предложение, если ещё что-то осталось. А так, на сегодня всё. — оповещает он и, наблюдает за тем, как Рейх откладывает книгу в сторону, немного недовольно (это было лишь по его ауре) смотря на него. — Сказки надоели... Они... прие... — он запнулся на полуслове и смолк. — Приелись. Я знаю. Но и ты прекрасно знаешь, что читать что-то посложнее будет затруднительно. Я конечно могу принести тебе, например, Обломова, но сначала дочитай это.       Тот как-то неоднозначно ведёт плечами и устремляет взгляд в завешенное тёмной шторой окно. — Рейх... — на него обращают внимание практически сразу, смотрят, в ожидании довершения предложения. — Ты не хочешь отпраздновать Новый Год за стенами этого места?