Я не твоя собственность.

***

— ТЫ СДЕЛАЛ ЧТО?!       Кажется, советоваться с Мишелем по этому поводу было самым ужасным и необдуманным решением в его жизни. Ничего глупее он никогда не делал. А хотя, нет, постойте, делал, да, причём совсем недавно — целовался со своим пациентом. Но как он пришёл к этому? Спрашивать у Дюбона про то, что же ему делать. Жесть. Это же в какой безвыходной ситуации надо быть, чтобы спрашивать у Франции что-то про любовь. — КАК?! СОЮЗ! КААААК?! — русского схватили за плечи и начали трясти, словно тряпичную куклу. Вот это уже явно перебор. Коммунист медленно, но грубо отодвинул от себя француза, который был словно ошпаренный: зрачки в пять копеек, глаз дёргается, улыбка спала, брови высоко подняты. Да, радостное выражение лица ему идёт гораздо больше, чем... такое перекошенное. Он был даже не удивлён. Нет такого слова, чтобы описать его реакцию. — Не говори мне, что ты... ТЫ ИЗ ЭТИХ. — Мишель, прекрати, ты его сейчас испепелишь. — Китай глянул на друга, слегка качнув головой. Ах да, спросил совета у француза, в присутствие китайца. Может выйти хороший анекдот, Советы ещё подумает о его воплощении в жизнь, но как-нибудь в другой раз. Азиат ещё не высказался по этому поводу, лишь угнетающе молчал, поэтому, под его взглядом было как-то неудобно. Его вообще сложно было прочитать по лицу, не смотря на то, что тот общительный, но в кругу ближайших, конечно же. Да и не резкий он, и скуп на слова и эмоции, так что по сути своей, догадаться, о чём он там думает — невозможно. — Давай-ка ещё раз. Пока мы пытались спасать Алана от минуемой смерти, ты сосался на лестничной площадке?! — Франция только сейчас переварил всё услышанное. Челюсть отвисла от осознания. — Нет... Мы... это вышло случайно... — Да, да, да. Я тебе прям так и поверил. А он ответил? — коммунист только было открыл рот, чтобы сказать, как француз снова заговорил. — Союз, ты!.. Эх, ты. Как можно целовать человека без согласия? — Он не сопро-... — Он твой пациент. Это же вообще жесть. Ты ещё ладно, плевать. — Чего? — Ермаков вскинул брови от такого заявления. — А он. Ты вообще представляешь какого ему?! Ты блин на двадцать лет почти старше, лезешь сосаться к нему, а о чувствах его ты думал?! Как так можно. Если ты его любишь, надо думать головой, а не, простите за мой русский, жопой. Ему теперь может быть некомфортно рядом с тобой. Он закроет варежку и всё! По новой. Будешь ходить куском льда, плача в подушку по ночам, какой же ты у нас не компетентный. Чем ты думал?! Вот чем?! И вообще, ты же у нас не из этих. Как ты до такого докатился. Нет, Рейх, конечно, красивый, если бы ещё немного бывал на солнце и так далее, вообще шикарный вариант, но чтоб с ним переспать и всё такое, но... — Франция продолжал тараторить, не обращая ни на кого и толику внимания. Казалось, будто сейчас он взорвётся от количества мыслей в своей голове. — Мишель. Хватит. — недовольно произнёс КНР, складывая руки на груди. Мужчина вздохнул, а француз смолк. — Сав, он в какой-то мере прав. Тебе не стоило делать этого, но твоя позиция вполне ясна. Мне кажется, было понятно, что ты влюбился в него. Но, не думаю, что это вообще может быть взаимным. Так что лучше остановись, пока не поздно и не причиняй никому боль.       Если бы всё было так легко, как они говорят. Остановиться. Да, они, безусловно, правы — он повёл себя не зрело, мимолётно ввязав человека в поцелуй из-за прихоти. Он повёл себя ужасно, эгоистично, как какой-то подросток, страдающий от гормонов. Это не правильно по отношению к Рейху. Ему могло быть противно. Нет, даже не могло, ему скорее всего на самом то деле было противно. Но даже если и так, почему-то, всё равно хотелось ещё. — Брит просил купить ромашковый чай, так что вы подождите здесь, я быстро. — Франция оставил мужчин ждать его, пока сам побежал в магазин, который, как раз таки очень кстати нарисовался в их городишке по пути в больницу. Они шли навестить англичанина, который чудом остался жив после тех «ранений». И самое главное, очухался-то через пять часов после прибытия в больницу. Молод, живуч. Ему безумно повезло, и русский рад, что повезло. Его врач сказал, что, ещё бы пять минут и, всё — опоздали.       Сегодня уже 26 декабря, всего четыре дня до Нового Года. И казалось бы, это должно приносить радость, но, увы, нет. Алан в больнице, трое психов в бегах и... Рейх. Всё станет наверняка натянуто. Возможно, он даже не заговорит с ним завтра. Если так, то он попросит Жукова перевести Рейха к другому врачу, чтобы не создавать тому неудобств. Диагноз выявлен, лечение назначено, даже не смотря на бесполезность, но всё-таки. Сердце от этих мыслей больно кололо. Чтобы успокоить голову, пришлось вздохнуть, впуская в лёгкие приятный знойный мороз, так хорошо отрезвляющий. Полегчало.       Цинь кинул взгляд на Савелия, который уже доставал сигарету и зажигалку. — Если ты и вправду его так сильно любишь, то, я в любом случае буду рад за тебя, просто, мало вериться в возможность того, что вы вообще можете быть вместе. — не столь неожиданно, но также резко проговорил Ван Цинь — Я знаю... — русский сделал затяжку, жестом предлагая сигарету, на что Кит мотнул головой. — Там, на лестничной площадке, он просто ушёл. А я не пошёл за ним... это явно было ошибкой.

***

О нет.

      Рейх сидел в своей палате на кровати, которая сейчас была как никогда тверже, прижав ноги, согнутые в коленях к себе и уткнувшись в них лицом, чтобы не видеть ничего и никого. Или скорее, скрыть своё лицо от чужих глаз. Ему хотелось провалиться сквозь землю, даже умереть было хорошим решением в этом инциденте. Ему казалось, что на этом его мир остановился. Теперь нужно только остановить планету и сойти с неё. Хотя, если посмотреть на ситуацию в целом, всё ведь не так уж и критично. Могло ведь и хуже быть, так? — Да какой уж там критично! — тихо воскликнул Рей, сжимая край своих больничных брюк и мотая головой. Всё хуже, чем просто критично.       Каждый раз вспоминая о том, что произошло на лестничной площадке, сердце начинает бешено колотиться где-то в грудной клетке, дыхание как будто закладывает, а в голове производиться какой-то шум, тихий, но в тоже время такой чёткий. Это явно не звуковые галлюцинации. Руки начинают дрожать сами по себе, хочется спрятаться или сбежать, далеко, чтобы никто никогда не нашёл. Голова становиться настолько невыносимо тяжёлой, что даже горящие щёки остаются незамеченными.

Господи, он касался моих губ... своими...

      Лицо вновь покраснело от нахлынувших чувств и воспоминаний. Это был не первый его поцелуй, просто... он первый раз был... пассивным... с тем же полом. Звучит смехотворно. От этого мозг закипал, яростно отрицая очевидное. Он целовался со своим врачом и, не смог даже отказать, настолько он был ошарашен. А что, если коммунист воспринял это за согласие. Только вот за какое согласие? Что за бред! И ладно, если бы он просто краснел от осознания того, что он вообще с кем-то целовался, нет. Плохо становится от того, что при этом ему хочется повторить, но при каждом воспоминании о чувствах и касаниях в ту ночь, хочется сгореть со стыда. Союз не мог сделать этого случайно, он не из таких людей. Да и как можно случайно приблизиться к лицу человека и нежно целовать его? Вот как?! Правильно. НИКАК. Никогда бы фриц не подумал, что его психотерапевт мог поступить так. Он же порядочный и принципиально правильный до невозможности человек. Может его тогда просто переклинило так. Или что? Тройка не мог объяснить поступок Ермакова логически. Никак не мог. — Да что же это... такое... твориться...       Немец просто не может отойти от этого настолько беспорядочного чувства. Славян не может ему нравится в романтическом плане, просто не может. Ну хотя бы потому, что Рейх в принципе, как оказалось, не может любить кого-то в таком плане. Даже с матерью его детей такой «химии» с ним не происходило, как сейчас. Сейчас... Боже. Как же это не правильно.

***

— Вы не заметили за отцом чего-то странного? — наконец спросила Алёна на общем сборе семьи. Так они решили его называть ещё в далёком прошлом. Это когда все члены семьи, кроме отца естественно, собираются на кухне за столом и обсуждают то, что происходит. Обычно это бывает крайне редко, ведь никаких серьёзностей в их семье не происходит.       Советские сейчас были на каникулах, которые, как кстати, начались у них 26 декабря и закончатся только 10 января. Поэтому им нечем было заняться. И вот, Алёна решила созвать срочное собрание. Оно касалось отца. Его поведения. — Да нет. — лениво произнёс Эбот, глядя на сестру. — Ну вообще-то... — начал было Эрик, как его перебили. — Он походу в кого-то втрескался. — вынес вердикт Руслан, откидываясь на спинку стула. — Ты нас поэтому собрала? — безразлично спросил русский, как будто это в порядке вещей. — Папа? В кого-то? — Элен хлопнула глазками, не совсем понимая, что братья имеют в виду. — Не смешите меня. Отец любит только одного человека в романтическом плане, и мы все знаем, кто это. — Литва утвердительно кивнул, полностью соглашаясь со словами Латвии. — Кто? — Алекс непонимающе подпёр щёки руками. — Кого? — Он ходил то как будто кто-то умер, до этого как будто он влюблённый парнишка, всё время в облаках витал, а последний один день так, словно очень сильно перед кем-то провинился. — произнёс Казахстан. Молдову все проигнорировали. — Ты прав. Большая вероятность, что он мог влюбиться в кого-то, даже не смотря на то, что у него была наша мама. — произнесла Юля как-то удручающе и укоризненно. Ей это совсем не нравилось. Чтобы отец любил кого-то кроме их уже давно почившей мамы. Это же неуважение к ней. — Даже если влюбился, он, что, по-твоему, недостоин быть счастлив? — произнёс Туркменистан недовольно, чуть нахмурив брови. — Он порядочный и хороший человек, который изо дня в день старается ради нас, не смотря на собственную усталость и прочее. Разве он не достоин быть счастлив? Даже если у него была жена, она, к сожалению, умерла. А чувства его могли со временем охладеть к уже мёртвому человеку. Это вполне естественно. — Не смей так говорить! — Украина резко встала из-за стола и нахмурила брови, зло глядя на брата. — Ты даже не представляешь, какого было потерять маму! Ты не представляешь, как отец её любил! Как она его любила! Разве можно так говорить?! — Не представляю?! Тебе напомнить, что я, Узбекистан и Таджикистан приёмные! У нас, если подумать, вообще нет родителей! И по твоей гениальнейшей логике, мы не должны любить твоего отца, потому что он нам не родной! Так что ли?! — Адил тоже встал из-за стола и направился из кухни прочь, напоследок бросив очень громкое. — Если ты его вообще любишь, то должна уважать любое его решение, хотя бы потому, что он твой отец!       Камир и Исам быстро поднялись из-за стола и побежали за братом в комнату. Все за столом были слегка растеряны. — Аргх! Это не правильно! — Украина ударила стул и, развернувшись, покинула помещение. Россия не долго думая, решил пойти за сестрой. Быстрыми шагами направляясь за ней, он уже почти было вошёл в комнату девочек, как дверь перед его носом резко захлопнулась. — Юлька, блять! Больно! — рука потянулась к носу, который покраснел и начал пульсировать. Что-то горячее внутри начало разливаться и, не трудно догадаться, что. — Ай похрен. — дверь в комнату открылась и следом закрылась с приятным скрипом. Руслан прошёл в помещение и сел на кровать, находившуюся напротив другой кровати, на которой, собственно, сидела сама девушка. Рука прикрывала нос, пытаясь остановить кровь, которая, кажется, в ближайшее минуты не остановиться.       Юля, увидев, что натворила, встала с кровати и потянулась к тумбочке, открыла ящичек и достала оттуда упаковку салфеток и кинула её в брата. — Пасиб. — словив, одна салфетка была изъята из упаковки и небрежно запичкана в нос. — Ты погорячилась. — Ага, прости. — Я не про нос. Я про Адила и «любовь всей жизни» нашего отца. — Ука опустила голову и устремила взгляд в пол. — Я не понимаю. Если он и вправду влюбился в какую-то шалаву... ему... ему совсем не стыдно перед мамой? Перед нами в конце концов? — девушка сжала челюсть. — Он ведь любил её. Любовь, она ведь одна... На всю жизнь. И даже если мамы больше нет, он будет любить только её. Разве нет? — ...Знаешь, я тоже так думаю, но, как никак, ему тяжело с нами всеми одному. — Росс разлёгся на кровати, смотря в потолок. Кажется, кровь уже почти остановилась. — Но Туркменистан прав. Он заслуживает любви, заслуживает счастья. Подумай. Мы все вырастем, уедем от него, а он останется совсем один. Да и ему нужна поддержка, опора сейчас. — Не один! Я буду с ним! Ты!.. Все мы... — девушка отвернулась, то ли не желая проявлять слабость и позволить брату видеть её слёзы, то ли ей просто не хотелось слушать это. — Не отрицай. Когда-то такой день настанет. Я... не то, чтобы буду рад, если у него кто-то появиться или уже появился... Просто, наверно, я буду знать, что в случае чего, рядом с ним кто-нибудь останется. — русский усмехнулся. Никогда бы он не подумал, что будет обсуждать такое с «хохолкой», с которой они обычно только грызутся. Под такое он подразумевал личную жизнь отца, которая, как таковая, отсутствует. — Козлина ты, Руслан. Даже признавать не хочется, что ты прав. — Спасибо, Мать Тереза. Нашлась тут. Чё ревёшь-то, а? Слышала такое выражение: «Рёва-корова». Если продолжишь плакать, я тебя так в контактах запишу. — Нашёлся тут, утешитель людей. — Украина засмеялась, вытирая выступившие слёзы. — Советую извиниться перед мальчиками. Как ник-... — Я надавила на их чувства, знаю. Им гораздо больнее, чем нам. — девушка даже не успела понять, как рука брата легла на её плечо прижимая к себе и слегка приобнимая. Он переместился с одной кровати на другую. — Нам тоже было не просто...

***

      Идти на сеанс к Ермакову было неловко. Очень очень неловко. Казалось, словно он идёт куда-нибудь на съёмки порн-...

Откуда у меня вообще взялись такие мысли?..

      Рейх сопротивлялся как мог, точнее, фактически, вообще никак, ведь физически ослабев, он не мог вырваться из хватки двух санитаров, а уж тем более повалить их на землю и сделать что нибудь неадекватное. Суть в том, что когда он в себе, он вообще мало на что способен, особенно в нынешнем состоянии. И чем дальше, тем хуже. Санитары всё-таки привели его на этот злосчастный сеанс, конечно же, сообщим товарищу Савелию о категорическом поведении пациента во время путешествия от палаты до кабинета. Савелий в тот момент лишь опустил куда-то взгляд, понимая, что реально напортачил.       И вот, санитары наконец покидают помещение и больной остаётся один на один со своим врачом. Обоим было неловко, но с этим ничего не поделаешь. — Привет, Рейх. Как самочувствие? Как спал? — Нормально... — коротко ответил Рей, пытаясь не смотреть Ермакову в глаза. Тот же в свою очередь понимал, почему пациент старается на него не смотреть в принципе. Теперь Савелий всем нутром чувствовал, что не стоило идти за ним к лестничной площадке. Он поступил как последний даун. — Что на счёт галлюцинаций? — Всё так же... Но... участились. — Что именно участилось? — Визуальные... и когда падаю... Реалистичней... — Ясно.       Повисло молчание. Тишина, в которой они находились от силы минуты две душила одного и успокаивала второго. Казалось, что для каждого это было время на переосмысление. Время на то, чтобы решить, что делать. — Рейх, я не хотел... Прости меня за то, что было на лестнице... — начал русский неуверенно. — Не знаю, что на меня наш-... — Я не знаю... что со мной творится... После... того... — Штагер упёрся взглядом в пол, ощущая, как щёки начинают горячить. — То есть?.. — Это прозвучит безумно. Но... мне понравилось.       Если бы можно было поперхнуться воздухом, коммунист бы уже умер от этого. Он начал ощущать, как в мозгу циркулирует кровь и холодной струёй бьёт в затылок. Конечно же, это всего лишь ощущения, никакого потока крови в затылок на самом деле не было. — Ч-... — Я не могу понять. Вы сделали это нарочно или случайно? Хотя... ответ по моему очевиден... — Думаю... да. — Тишина. — Я знаю, что с моей стороны некомпетентно говорить такое пациенту и испытывать такое к тебе же, но, Рейх, ты мне нравишься. И, если тебе некомфортно от этого осознания, давай просто либо забудем, либо я могу попросить перевести тебя к другому врачу. Ты ведь и сам понимаешь, что кто бы то ни был, тебе уже не помочь. Сложно говорить такое, но это правда. — пауза. — И... с прошедшим тебя. — Не решайте за меня. — Штагер поднял взгляд на Союза, какой-то то ли злобный, то ли непонимающий. Русский не понял. — С чего вы вообще решили, что мне некомфортно? Нет, вы правы, но... Мне некомфортно не от того, что я вижу вас после того, что произошло, а от того... что, пожалуй... мне понравилось. И... спасибо.