Need less

Если бы Андрея увидела бы его старая семья, то они наверняка убили бы его. По крайней мере отчим с его мерзкой алкогольной чертой поднимать руку с чем-то тяжёлым на любого, кто ему попался под эту самую руку. А попадались ему все, начиная с бегающих под ногами кошек — одной из которых он наступил на спину с такой степенью, что бедное создание погибло, и Хайнц тогда долго и мучительно плакал, ровно до тех пор, пока его не ударили по щеке и не сказали прекратить ныть, ведь «он же мужик» — и заканчивая сидящей в своём кресле уже едва ли мыслящей бабушкой, которая изредка вставала в порыве старческого безумия и начинала бродить по дому, ломая всякие мелкие вещи. Вещи Андрея она ломала тоже, потому что как таковой своей комнаты у него не было, лишь угол в комнате младшего брата, который спал в колыбели. После таких ночных похождений за всю разруху отчим пытался в прямом смысле вбить в старую женщину, что так делать нельзя. И в больницу никто из семьи не обращался. Потому что и мать, и отчим беспробудно пили, дрались и кричали, а мужчина ещё и избивал не только свою жену. Может из-за этого никто, кроме маленького на тот момент Андрюши, и не заметил, как бабушка в какой-то день перестала дышать и двигаться. Внимание обратили лишь тогда, когда тело старушки начало жутко вонять и отчим по-пьяни выкинул тело из дома на ближайшую к их дому свалку. В итоге вызвали полицию, труп увезли, а что с ним стало дальше Андрей не знал. А ведь когда-то всё было хорошо. У них была нормальная и счастливая семья. Папа, мама, старшая сестра и он сам. Сестрой он гордился, как и родители. Были причины, она была лучшей в школе, медалисткой, спортсменкой и первой красавицей в школе, которая была доброй и отзывчивой ко всем. Именно красота сыграла с ней злую шутку, когда к ней подошли двое неизвестных и утащили куда-то, по словам одной из подруг сестры. Тело нашли в подворотне. Её изнасиловали, а потом убили. И в тот момент вся жизнь Андрея рухнула, как карточный домик. Бабушку от шока почти парализовало, мать жутко запила, а отец покончил с собой после известий о том, что стало с его гордостью, что сделало запой матери ещё хуже. И её маленький сын ещё пытался вытащить родительницу из этой ямы, но что он мог сделать? Лишь жалко наблюдать со стороны. По вечерам ему казалось, что лучше бы убили его. Он был бы и не против. Зато семья была бы счастлива, папа бы не покончил с собой, а мама бы не притащила какого-то мужчину в дом и не сказала Андрею, что это его новый папа. Новый был ему не нужен. Ему нужен был старый. Старый папа, старая счастливая семья, старое и доброе прошлое. Но этого не было. Были лишь крики, побои и только ухудшение. Даже рождение маленького ребёнка ничего не изменило. Хотя, нет. К пьяным крикам добавились и крики голодного младенца. Крики прошли в какой-то момент, а младший брат Андрея исчез. И он не знал куда. Или кто его забрал. Тогда хотелось думать, что его забрали в хорошую семью. Не хотелось думать, что с ним сделали то же, что и с бабушкой. В какой-то момент пришли странные дяденьки и забрали Андрея из дома. Мать с отчимом на это даже не обратили почти никакого внимания, лишь орали и рычали на вошедших в их дом. Те и увидели разруху, разбитые и целые бутылки везде, где можно и нельзя, мусор, вонь и отсутствие любых условий для хоть какой-то человеческой жизни. И посреди этого Ада они и нашли худенького, маленького и настороженного мальчика, которого и забрали. В приют. Из которого Андрей сбежал спустя месяц издевательств. Если дома он ещё мог воровать что-то со стола и не голодать настолько сильно, то в приюте он именно голодал, мёрз и едва ли выносил издевательства. Не только от других воспитанников приюта, но и от воспитателей, которые не гнушались воспитывать его поленом по спине. И только странное излечение ран спасало его от перелома позвоночника. Потому что Андрей точно помнил, что одного ребёнка после столкновения с куском дерева отправили в больницу и, по слухам, он стал инвалидом. И никакие проверки и жалобы не помогали это исправить. Поэтому единственным выходом был побег. Даже в семье запойных алкоголиков, в свинарнике и полной антисанитарии ему жилось лучше. Совсем на каплю, но всё же. Побои от одного человека он мог вытерпеть, но не побои десятков других детей вместе с побоями от нескольких взрослых. Его поймали достаточно быстро, что не было таким уж и неожиданным. От недоедания он едва ли мог нормально думать, что уж говорить о долгом беге и прыжках через препятствия. После продолжительного избиения его кинули в какую-то бетонную комнату с маленьким, даже крошечным окошком. Регенерация едва ли справлялась с полученными повреждениями тогда, но верно, пусть и медленно, возвращала костям целостность и ставила их на место, закрывала разорванные сосуды и возвращала кровь в те места, которые были её лишены. И это было больно, хотя и не больнее, чем само избиение. Воспитатели наверняка думали, что он умрёт. С переломанными рёбрами и повреждёнными органами живота он бы точно умер. Наверное. Если бы был обычным мальчиком. А он не был. Именно тогда, лёжа в позе эмбриона на старом и дырявом матраце — единственном элементе хоть какой-то мебели в карцере, — Андрей и обдумал всю свою жизнь. Не потому, что он собирался с ней прощаться, а потому что решил её проанализировать за неимением другого хоть какого-то занятия. Из карцера он вышел своими ногами, чем сильно напугал воспитателей, приготовившихся вытаскивать оттуда его труп. Вместо холодного тела они получили разозлённого, но терпеливо ждущего своего часа мальчика. Его час наступил, когда в приют пришёл странный мужчина, который отказался снимать капюшон белого плаща в помещении, чем сильно разозлил одну из воспитательниц, которая заткнулась, едва он вытянул из пустоты под тканью руку с корочкой документов, от которой пожилая женщина побледнела, а затем в страхе раскраснелась, предлагая посмотреть имеющихся детей. Мужчина отказался, и, игнорируя удивлённую воспитательницу, подошёл к прячущемуся в углу Андрею. — Вот тебя-то я и искал, малыш, — сказал тогда неизвестный в плаще и опустился на колени перед Андреем, совсем немного отодвигая плащ, чтобы можно было разглядеть его лицо. Доброе и безобидное, даже несмотря на бледную кожу и ярко-красные глаза, которые светились довольством. — Хочешь со мной убраться подальше от этого убогого места? — Как будто я поверю незнакомому взрослому мужчине, — оскалился Андрей, чем вызвал не агрессию и недовольство, а широкую улыбку. — Логично. Я ведь могу быть кем угодно, — кивнул неизвестный, а затем встал и протянул руку мальчику. Что никто и никогда не делал. Для всех он был пустым местом, с которым нет смысла разговаривать из-за юного возраста. И уж тем более протягивать ему руку, как равному. — Как тебе такой расклад: мы сначала отомстим твоим самым страшным обидчикам, а потом пойдём — точнее, поедем — домой. У тебя же есть дом? — Был. И я не хочу туда возвращаться. — Может быть, ты пойдёшь со мной? Там немного шумно, но безопасно. — А если я откажусь? — Ну, мне придётся откланяться и убраться из этого притона. А тебе в нём остаться до совершеннолетия. Именно эта фраза и отрезвила. Ещё несколько лет страданий он бы не вытерпел точно. — Хорошо. Я согласен. И месть свершилась. Долгая и мучительная для всей пирамиды паразитов этого притона. Облавы на дома, допросы и полный осмотр всего приюта и того, что было хоть как-то с ним связанно. И Андрей наслаждался этим. Потому что это было правильно. И честно. По закону, как и положено. И если кто-то наживается на том, что принадлежит народу, то он должен был наказан должным образом, как был наказан и директор. Громко визжащий на воспитателя Андрея и угрожающий ему всем, чем только можно. И только всё та же корочка со странными записями заставила его захлебнуться словами и настолько побледнеть, что пришлось вызвать скорую. За эту неожиданно долгую неделю Андрей понял, что тот мужчина в плаще не был ему угрозой от слова совсем. Он не собирался забирать его к себе, чтобы сделать то же, что когда-то двое неизвестных сделали с его сестрой, нет. Гилберт — как назвался уже не неизвестный — хотел дать ему жизнь во всех её красках, а не только пастельно-тусклых тонах. Никакой угрозы, никакого насилия, просто жизнь. Обычная, как была у Андрея до... До. Вместе с ужасным фрагментом прошлого осталось и имя, которое Андрей решил положить на воображаемый могильный камень. Маленький Андрей был похоронен вместе со своей сестрой. Но его место занял Хайнц. Хайнц Байльшмидт. Тогда он встретился со своей семьёй. Не маленькой, но и не большой. Обычной семьёй, пусть странностью и было то, что у Хайнца тогда неожиданно появились два отца, которых другие дети, смеясь, называли папой и мамой. Где и как они видели в двухметровом мужчине маму он не понимал. Но потом привык. И к семейному теплу, и отсутствию побоев и криков, пусть иногда ссоры между родителями — это всё ещё звучало странно — и были. Шуточные, без угроз рукоприкладства. И, самое главное, у Хайнца были братья и сестра. Старшая. Но намного лучше, чем покойная. Она не была мягкой и послушной ланью, она была ланью. И вместо вышивания она предпочитала бегать с братьями, лазить по деревьям и играть в игры. И никто её не ругал и не отчитывал. Гилберт лишь просил их прийти целыми, со всеми конечностями на месте. А Георга он просил проследить, чтобы все вернулись домой. Ничего сложного и сверхответственного. Поэтому старший и выполнял такую простую задачу. Следил за сестрой и двумя младшими братьями. Это было самое счастливое время, которым Хайнц наслаждался в полной мере. Он ходил в школу, прекрасно учился, а приходя домой получал и оказывал нужную помощь. Мыл посуду в положенный ему день, помогал с младшими братьями, которые появлялись в доме с доброго сердца Гилберта, а затем развивался уже сам. Читал книги, занимался спортом и делал всё то, что он хотел. В рамках закона и морали, конечно же. Может именно из-за этих нечётких, но понятных рамок он стал заниматься тем, что ему нравилось. Красивые костюмы, создание нарядов и выкройки для этих самых нарядов, в которые он одевал купленные специально для него модельные манекены. Никто и не думал сказать ему что-то по этому поводу, лишь гордились его успехами и давали разумную критику. В скором времени весь шкаф в спальне был забит одеждой его собственного создания — в этом был очередной плюс быть Городом, в умении быстро выучивать какой-либо навык, — на специальных роликовых вешалках в гостиной висели отрезы различных тканей, половину из которых добыть в Советском Союзе было невозможно обычному человеку, а на специальном столике стояла новенькая «Зингер» с помощью которой Хайнц и шил всё, что придумывалось в его голове и опускалось на листы бумаги, которые он безбожно чиркал в порывах вдохновения, чтобы после сложить в кипу или закрепить на стене. Его мечтой стало желание показать миру его творения и доказать самому себе, что он достоин быть похожим на свою сестру, когда она ещё была жива. Все эти мечты с хрустом треснули по швам двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года. Слишком громким был этот хруст и шок от того, что его отец и дядя были по ту сторону ещё не появившегося фронта. И уж Хайнц точно не верил, что они были за войну. Людвиг был пацифистом по принципу жизни, а Гилберт знал последствия любого военного конфликта, и они бы никогда не допустили такого. Но всё как всегда оказалось намного хуже, чем представляет воображение. А у Хайнца оно было более чем жестокое в своей действительности. И всё равно он желал, чтобы это всё закончилось без существенных потерь. Без чудовищного горя и боли, без океана слёз и криков. Миру на это желание было плевать. Но всё равно тысячу четыреста восемнадцать дней и ночей Хайнц надеялся, что это всё кончится. И спустя почти четыре года оно кончилось. Почти четыре года ужаса, омерзения, убийств и потерь. Четыре года разорванной на части и раскиданной по фронтам семьи. Четыре года ожидания логической концовки всего этого. И вот оно. Слишком оглушающе тихо. Для Хайнца, привыкшему к ежедневной суматохе и шуму смерти, к крикам и собственным молитвам, уж точно слишком. И ведь все эти года он боялся не своей смерти, а того, что погибнет его семья. Да, они были Городами, но не Странами. А значит их можно было убить. Он ведь слышал все вести и новости с фронта и за ним. Старался узнавать всё, выцепляя все данные, которые могли коснуться его семьи. Ссоры Ивана Николаевича со Сталиным из-за специальной эксплуатации городов — четверть которых и так умерла в войне, пока четверть других была слишком маленькой для такого ужаса, — страшные истории о Цепной Псине Третьего Рейха, который когда-то был Людвигом, и из-за этого факта становилось больнее — Брагинский дрался против своего возлюбленного. Слишком горько, настолько, что в крови после этой информации бурлило желание отправиться в Берлин, найти там Гитлера и заставить его страдать так же, как страдали все они. Иногда удавалось узнать что-то о Белой Смерти, от клички которого хотелось смеяться. Гилберт едва ли был похож на чуму, скорее на настоящую Смерть — облегчающую страдания и забирающую тех, чьё время пришло. В сорок четвёртом все слухи пропали, что напугало намного сильнее, чем приходящие в Чкалов раненные, иногда их привозили в месиво, ещё живое, но ненадолго. Всё те же вести рассказывали раненные и о братьях и сестре Хайнца. Это обнадёживало. Они были живы и они двигались вперёд. В конце концов, Ад захлопнул свои врата, и мир замер в нерешительности и ожидании, что ему делать дальше. Дальше оставалось лишь строить новое, возвращать старое и упокоить умерших. Всех, даже если кто-то этого и не заслужил. Могилы заслужили все, даже несмотря на то, что на некоторые из них будут плевать. Но виновник этого ужаса могилу не получил. И это было заслужено. Незаслуженными были лишь страдания Людвига в психиатрической клинике, Ивана, который пытался вернуть его в прежнее состояние, и Гилберта. Который... просто вернулся. Изменившимся и сломленным, но он вернулся. Пусть у него и дрожали руки, а на горле появился длинный шарф. И братья с сестрой тоже вернулись по своим домам, возвращаясь туда, где их помощь необходима — домой. А Хайнц в это время решил поехать в столицу Австрии, для осуществления своей мечты. Хотя бы для попытки понять чужую культуру. Немного освоиться в месте, где всё началось. Там он встретил Алдериха, который приходился ему условным родственником, когда-то будучи воспитанником Родериха. Только вот на памяти Хайнца Адо был человеком действия, вместо крови у него был бензин, который вспыхивал от любой искры. А тогда он выглядел так, будто весь бензин слили, забрали последние спички для искры и лишили действия. Говорить с ним о чём-то деловом и интересном было бы бесполезно. Так что Хайнц решил ему сначала хоть как-то помочь. Тогда-то, после пары бутылок виски, когда они сидели в квартире, Алдерих рассказал ему причину своей апатии, тем самым подтвердив смешные фальсификации, ходящие между Городами и Странами. Гитлер собственнолично приказал расстрелять любовника Алдериха, который занимал высокий пост у нацистов и который был мужем младшей сестры самой Евы Браун. Было заметно, как это известие разбило Адо. И пусть между ними была разница в шестнадцать лет, но вполне возможно, что это была любовь, по крайней мере для самого Вены. Свою печаль Алдерих топил в алкоголе и редком сексе с едва ли знакомыми ему людьми, но с приходом Хайнца в свою квартиру он резко поменял этот способ. Потому что Хайнц выкинул весь найденный им алкоголь и выпроваживал пришедших девушек и парней, предпочитая и предлагая другие методы восстановления. Книги, фильмы, походы в рестораны. Что-то простое и отвлекающее. А ещё общение. Много общения. Это помогло. Пусть это и было долгим, но знакомое вновь загорелось в столице Австрии и он вернулся. В прямом и переносном. И идея устроить показ в Вене от Хайнца Алдериху понравилась. Она понравилась всем, на самом деле. С тех пор прошло больше семидесяти лет. Показ прошёл великолепно, появились деньги, затем несколько ателье, а потом и слава, которую приносила мода в Вене. И Хайнц купался в ней, успевая работать, шить самому, ухаживать за своей змеёй Хизер — и шить ей шапочки — и организовывать показы мод, изредка заглядывая с самое сердце настоящей Вены. Точнее, в клуб, который заменял ей сердце. И которым управлял сам Адо. С разрешения своего Führe, как за глаза и не только называл Алдерих Австрию. Тот лишь тяжело вздыхал и закатывал глаза. Это семейное — быть наглым, хитрым и ехидным чудовищем. Может поэтому Родерих был всеми руками за то, чтобы Хайнц остался в столице. Хайнц и остался. Оставил свой родной город. Для него он был и не настолько нужен, но для мира он был необходим. Так что он решил сделать то, что решил. Правда, с собой он всё же забрал «Зингер», немного повреждённую из-за времени и небрежного отношения, пока её хозяина не было. Ну, когда-то он был таким же. Сначала новеньким и блестящим, а затем, после трагедии, покоцанным и поломанным. Но вот он сейчас: восстановившийся и готовый двигаться дальше. И не просто готовый, но и желающий двигаться вперёд. А повреждения можно и нужно починить.