О воспоминиях

Я все еще помню этот день довольно чётко — не из-за того, что произошедшее  координально поменяло мою жизнь, сильно потрясло меня или повлияло на моё восприятие в целом — скорее это еще одно отрывистое воспоминание из детства, которое случайно отложилось в памяти и до сих пор не забылось. Это был полдень июньского (июльского?) календарного дня, когда на полы квартиры со скрежетом когтей неловко ступила лапа собаки — её и полноценной собакой назвать было нельзя —  неокрепшее тельце только родившегося щенка было настолько маленьким и крохотным, что, наверное, даже ветерок смог бы сбить её с ног, сломать кости и убить маленькое чудо. Когда малолетняя я услышала, что по приезду в родной город дедушка с бабушкой у порога встретят меня не совсем обычным составом, и то, что не зазря у соседки снизу с четырьмя собаками появились куята, моё наивное детское сердце подпрыгнуло и пустилось в пляс. Будучи маленьким ребёнком я просто обожала животных и лелеяла абсолютно каждого, кто встретится у меня на пути, будь то собака, тарантул или бродячий котёнок. Я помню, как весь дом стоял в предвкушении, как новые миски бренчали у угла, как купленный плюшевый домик тихо погрузился в сон, как довольно шевелил усами круглый дедушка в гостиной, рассматривая очередную нарисованную картину. Дуся. Обычные собаки так не делают, но эта сразу отозвалась на свое имя — подняв голову, она просеменила лапками и неуклюже уперлась в подставленную руку, чтобы её погладили. В тот момент она казалась мне самым чистым, самым добрым и самым светлым созданием на свете, и это было абсолютное начало нашей истории. Я проводилась с ней весь день, а после и все лето, играя и всячески потакая ей, словно маленькой девочке. К концу августа куда бы я не пошла, везде за мной следовал верный хвостик — собака искренне привязалась ко мне и это было донельзя взаимно. Я плакала, когда уезжала обратно домой на учёбу — мне было чуждо оставлять свою лучшую подругу — сделать я, конечно же, ничего не смогла. За год эта девочка росла и менялась, вытягивалась и приобретала свои черты характера, прямо как настоящий человек. Через великую сеть Скайпа я узнала, что наши одинокие бабушка с дедушкой избаловали собаку в прямом смысле слова — покупали дорогие корма, выделяли собственную подушку для сна на кровати, вставали в пять утра вместе с ней, чтобы спустить её с дивана на пол, так как сидеть ей больше не хотелось — делали все, лишь бы она была счастлива и сыта и даже больше чем это. Тут, как законный автор, прервусь, чтобы получше разъяснить вам всю уникальность этой малявки, побольше раскрыть ее, как главного героя этой повести. У Дуси был свой манер поведения — она была истеричкой — и не то чтобы это было плохо, скорее, забавно. Весь корень зла исходил от ее природного таланта петь (точнее, просто визжать в пустоту) — дед каким-то образом смог научить её этому, и теперь все в доме танцевали под собачий ор, который был слышен из каждого уголка. Также, это была донельзя энергичная собака. Она бегала туда-сюда, словно пуля, перемещаясь так незаметно, как будто уже устроилась собачьим ниндзя на полставки. Когда она была рада — а это было почти всегда — она наматывала круги вокруг себя, нередко встречаясь лбом с поверхностями,  когда её брали на руки — сразу же выскальзывала из крепкого кольца, превращаясь в что-то наподобие жидкости, а когда она лежала, её хвост подрагивал и вертелся в разные стороны — ведь не могла же она прожить целую секунду без единого движения. Второе лето я провела также, как и первое — я изучала собаку, я дружила с ней, я отдавала ей тысячи часов на то, чтобы научить  простым командам, я гуляла с ней на поводке по всему двору, ловя завистливые вздохи друзей, я приносила домой мороженое и отдавала половину на растерзание этому монстру, ведь её язычок очень любил эту сладость. Собака отдавала мне все тоже самое, когда принимались к моему боку и засыпала. Я пропущу еще один год, потому что в течение него не происходило ничего интересного. Третье лето встретило нас яблоками, отсутствием виктории и новыми деньками. Дуся, в отличие от второго лета, когда она не вспомнила меня после нашей первой встречи, узнала мой запах сразу же после того, как отворилась дверь, бросилась прямо в мои ноги и принялась делать сто пятьдесят оборотов за секунду. Эта девочка помнила все. Она помнила мои команды (хотя сколько бы дедушка не пытался, его она слушать не собиралась), она помнила где я сплю, что я ем, что люблю — Дуся была безгранично рада видеть именно меня. Но я повзрослела. Это необратимый процесс, который рано или поздно  настигнет нас всех — я была не в том возрасте, чтобы проводить каждый час с обычной собакой. Все чаще я захлопывала дверь перед ее носом, все чаще я убегала гулять с друзьями на улицу, все чаще не хотела с ней играть или обращать внимание на маленькую тень, снующую меж моих ног. Но каждый раз, как я ровно в семь вечера брала ее на прогулку (в то время меня отпускали прогуляться с ее прошлой семьей-собак), видя, как она играется с братьями, белая и лая на кого-то, в душе что-то да поворачивалось. Это было очень счастливое время. Прошло два года. На четвёртое лето я не смогла уехать в город, так как наступила пандемия и даже внутренние границы были закрыты. На четвёртое лето я повзрослела все сильнее, и в моей жизни жёстко сдвигались некоторые приоритеты и ориентиры. На четвёртое лето я послушала рассказы о том, как Дусю в один момент перекосило и она свалилась с инсультом. Я послушала, как ей прокололи уколы, как проделали капельницы и, вроде бы, откачали девчонку, и решила не брать это во внимание, так как сожалеть было уже поздно. Вместо четвёртого лета я приехала первой зимой. Из воспоминаний с собакой из этого времени — как я держу её над головой и смотрю прямо в глаза бусины. И, господи, какой же она тогда показалась мне неживой. Тогда, наверное, я впервые поняла, что это была собака. Животное, ничего не понимающие и не осознающее — и в этих пустых, чёрных глазницах также не было абсолютно ничего. В подростковые закидонах я опустила ее на пол и больше не контактировала с ней. Полгода спустя, пятое лето, второй инсульт. Ей отказала одна лапа и правая половина тела, она заваливается набок, когда ходит, в мозгу отказала функция ориентирования, поэтому она врезается в стены, в двери и не может сфокусироваться ни на чем. Бабушка причитает, что она совсем стала плохая, смотрит с болью на лице, а я вижу в ней ту же собаку, с которой возилась  четыре года назад. Даже спустя столько лет Дуся все ещё смотрит на меня ужасно доверчивым и верным взглядом, врезается в стены, но ходит за мной попятам, поёт песни, под которые замирает весь дом, пытается выполнять команды, вертится, когда глажу её и падает, когда тащит игрушку, чтобы поиграть. У неё в глазах — желание жить, бескрайний аппетит и энергия, которая никогда не пропадет. Только день за днем ей все хуже и хуже. Бабушка верит и до последнего пытается остановить прогрессирование болезни, выкидывает за процедуры десятки тысяч, но на второй раз девчонке не становится лучше. Под конец пятого лета огонёк затухает, собака вообще перестаёт вставать, раны начинают болеть и причинять ужасные страдания. Мама, смотря на нее, чуть ли не плачет, закрывая глаза рукой, и говорит о том, как ей жалко, а я… А я не чувствую жалости. У меня внутри что-то больше чем это, что-то высшее — что-то непонятное, чему не придумали имя в русском языке — одно из тех чувств без объяснения, но все еще с огромным смыслом. Мы уезжаем обратно, и мама рассказывает мне, что собаку хотят отвезти на усыпление — и для меня это что-то странное, за пределами мира — но и я понимаю, зачем это нужно. Я понимаю, как тяжело бабушке отдавать  своего ребёнка на смерть, я понимаю, как тяжело собаке жить в вечной муке. Я понимаю, что это тяжело, но нужно сделать, как лучше. Я понимаю, что будь я той девочкой, я бы плакала, но сейчас — нет — и мне кажется, что я слишком много понимаю. Утром мы узнаем, что ее усыпляют, и эта новость поражает своей внезапностью. Просто странно жить, зная, что где-то уже не существует этой милашки. Я могу лишь думать о том, что была именно тем человеком, которому она безгранично доверяла, но даже не удосужилась посмотреть на неё в последний, мимолетный раз. Ее тело не забрали, оставив навечно в дверях ветеринарной клиники, из которых она уже никогда не выйдет. Наверное, это история поучительная, подготавливпющая к тому, что я должна потерять в будущем — родителей, друзей, семью — и я просто хотела оставить её здесь, лишь для того, чтобы никогда не забыть погибшее солнышко по имени Дуся. Хорошего тебе пути, дорогая.