Immortale

Ночная сырая прохлада лезет за воротник незваным гостем, посылая вслед за собой табун мурашек, со стремительной скоростью образовавшихся на теле мелкой россыпью. Рука парня скользит вдоль плеч, чуть придвигая к себе неоднозначным жестом, проводит туда-сюда, согревая медленными движениями, он смотрит своими невозможными глазищами, потонувшими в чернильности зрачка и мгле ночи, ловя каждый её вздох, и тонет. Тонет, как посреди океана, будто и плавать не умеет. Барахтается, не справляясь, и погибает. — Я ведь говорил, что наша история не закончилась? — Да-а, примерно раз двадцать. Обхватывает, крепко прижимая к груди. Целует волосы, что пахнут тропическими фруктами, зарываясь в них носом, накручивая прядки волос на палец и оттягивая, точно маленький ребёнок, вызывая улыбку, что прокатывается у Давида прямо под кожей и разгоняет приятный жар по телу. Дышит как-то даже слишком тяжело, вдруг резко оправдываясь тем, что ему астма лёгкие загубила, а вовсе не блондинистая девчонка, сидящая чуть ли не на коленях, пока сердце готово выломать рёбра. В свете полной луны зрачки Вик кажутся огромной бездной. Дамиано различает в них вспышки, подобные взрывающимся Галактикам, посреди которых видит свое отражение, теряется, шумно сглатывая. Чувство, словно он один из тех глупых подростков из ебучих фильмов, которые его так сильно раздражают. Или которым он так сильно завидует. Впрочем, он ещё не определился в своём спектре эмоций и делать это пока не спешит. Хватка на спине — едва осязаемая, кончиками пальцев, — ослабляется. Вик чуть подаётся навстречу обратно в сторону, а затем назад, точно заведённый маятник, и проводит языком по своей нижней губе, выбивая его из колеи пылающей самоуверенности. Дамиано опускает ладонь на бедро. Они так чудовищно, неприступно близко, тугой узел сворачивается прямо изнутри, когда слова вылетают из уст раньше, чем мозг их успевает сформулировать в единое целое. — Сводишь меня с ума. У Дамиано голова идет кругом, а по затылку словно шарахнули чем-то тяжелым. И вроде бы всё по сценарию тех самых фильмов, но он с трудом сдерживается, чтобы не обхватить руками грудь Вик и не коснуться губами шеи, оставляя дорожки поцелуев. Черт бы её побрал. — Я не хотела, правда. У блондинки глаза жирно очерчены чёрной подводкой и блестят, словно за зрачками кто-то зажигает лампочки. Голос ломается, как сухие стебли гербария в ладони. — Не верю. Расстояние между губами не наберет и дюйм. Она видит каждую пору на его идеальной коже, опуская ресницы в молчаливом воодушевлении. Случайным образом касаясь друг друга, вмиг опаляют жаром, точно дыхание дракона прямо из пасти, что оставляет скопление приятных, сладостно мучительных ожогов по телу после каждого соприкосновения. Слишком много вокруг темноты. Слишком тихо. Слишком тихо с н а р у ж и себя. Слишком громко и з н у т р и. Взгляд в это же время скользит по лицу, будто подушечками пальцев гладит. У неё сердце делает кульбит три раза подряд, в висках колотится кровь. Пересохшие губы немеют, лёгкие приятно жжёт, по телу будто вирус гуляет, сознание мутнеет и хочет, помахав ручкой, попрощаться. Под ногами плывет, растекаясь лужей. Целует. Целует так, как никто никогда не целовал Викторию. Целует так, что искры из глаз сыплются, выстраиваясь в созвездия. Девушка обхватывает ладонью затылок парня, а потом размыкает губы, отвечая на поцелуй. Тело становится вдруг легким-легким, невесомым, как облачко пара выдохшегося после сигареты, вырываясь изо рта, и поднимается в кажущееся стеклянным небо. Вик расслабляется на мгновение и отвечает, позволяя языку проникнуть внутрь, буквально, но упирается ладонями в широкие плечи, спуская курок одним лишь движением, или как гребаное небо, падающее на землю, размазывающее по грязи тоненьким жалким слоем. — Это неправильно. Прекрати. Отстраняет его от себя аккуратно и осторожно. Как фарфоровую куклу или хрустальную вазу, что можно неловким движением сломать и разбить до осколков, раня до предела и разбивая руки в кровь. — Прости. Не знаю, что на меня нашло. Вкрадчивый голос Дамиано проходит сквозь беснующуюся пелену помутневшего сознания, прорывается в ту же секунду в явь. Вик морщится от собственной слабости, которая впитывается в каждую клеточку тела до основания черепа, — кусает губу и до боли жмурит глаза. Викторию словно тянет куда-то, она подскакивает на месте, едва держась на ногах. Уносит в стремительно несущем потоке тяжёлых мыслей с неправильным течением реки — по скользким камням, прямиком в водоворот, что пенится на пути, завывает, и вот-вот утянет под воду уже, в таком случае — останется лишь захлебнуться под водой и больше никогда не дышать. Считает до десяти, сбиваясь, пытаясь нормализовать дыхание и утихомирить сердце, норовящее выскочить из грудной клетки. И ебучие воспоминания заполоняют черепную коробку. Мерзкие касания не менее противных мужчин, сующие нарочито свои руки под одежду, сгребая её волосы в кулак, и швыряя в сторону, будто она чертова вещь, и наседая сверху. Вершители грязной судьбы — они втянули её в это, вплоть до родных родителей, отняли детство, заставляя повзрослеть слишком рано и растоптали, смешав с грязью, превратив в безликую несчастную наркоманку. Язык будто онемел, не может выдавить не звука. На лёгкие будто налепили что-то, а на глаза нацепили клейкую ленту для мух, а после — с болью отодрали, оставляя ошмётки клея. — Вик? Объясни, что я сделал не так? Я думал ты этого хотела, также как и я. Тебе плохо? И бесконечный поток вопросов, который смешивается изнутри, превращаясь в кашу, вызывает отторжение. Язык так быстро стал заплетаться, и горькие слезы полили ливнем из глаз; кожу будто сдирают живьем со скелета и руку просунули прямо в грудину, а органы сжали так, что абсолютно вся кровь сейчас вытечет. — Дай мне сумку. С присвистом, сквозь сбитое дыхание разбитыми губами, что разъел алкоголь. Блять. На дне сумки валяется белый пакетик, что непременно приведёт в чувства, и она торжественно клянётся, что это её регенерирует в обыкновенного человека, а побочные эффекты умирания и ломки сойдут на нет, честно и справедливо, но сил признаться в том, что она — уже зависима, кажется, не хватит. Потому как тонущее лицо Дамиано перед глазами, искажается в горьком разочаровании. Поджимает губы, тяжело вздыхая. — Дай мне, сейчас же. — Нет. Держит Вик сзади со спины, за талию, чудом спасая от падения прямо на асфальт. Чувствует, как немеют пальцы правой руки, ранее обхватывавшей его ладонь. — Вик? Вина перед собой гложет где-то под ребрами, растекаясь противно-клейкой жижей по венам. Бурчит что-то напоследок, пока пена стекает по губе и вдоль подбородка. Темнота обесточивает сознание.