Immortale

Виктория ковыряет ложкой в тарелке, размазывая содержимое в сплошную однородную массу, пытаясь отчаянно подавить возникшее из ниоткуда раздражение ко всему происходящему, но не сдерживается и просто швыряет в урну, скривившись, когда та разбивается с оглушающим звуком. Спазмы обжигающе сжимают горло, взгляд ползёт по сумке, бесстрастно лежащей на стуле, в ней есть абсолютно всё, что поможет расслабиться и почувствовать себя на некоторое время человеком, пускай и полуживым. Еще одна доза. Клянётся, что последняя. На миг совесть вспышкой посылает образ Дамиано, но в ней уже нет ни намека на раскаяние или сожаление, только глаза вдруг словно делаются того же оттенка, что и вода, с примесью грусти. В голове приятно шумит, а в желудке теплеет, до искр, кажется вылетающих из-под неё, до звездочек перед глазами, до сорванного голоса от внезапного приступа смеха, как побочный эффект умирания; горчит, булькает где-то в горле и до ошметок, что останутся вместо разгрызенных губ. Кто-то щелкает пальцами перед глазами, и взгляд фокусируется, возвращая в реальность, где она стоит на кухне в мешковатой одежде со спрятанной за спину рукой, что сжимает беленький пакетик. Мгновенная паника. Под наркотой чувства усиливаются до предела и меняются с особой периодичностью, точно калейдоскоп картинок. — Я хотел извиниться за тот случай. Дамиано смотрит, как она бледнеет и вздрагивает, будто от неслабой такой оплеухи, будто бьют наотмашь, и как тонкая обида топит радужку, как она прикусывает губу и вспыхивает, словно разошедшееся пламя. Он знает, что должен как-то объяснить, извиниться… этот приступ неконтролируемый, он убил двух зайцев одним выстрелом. Девушку, с которой встречается больше двух лет и в принципе планировал совместное будущее и дальше, а также лучшую подругу и вместе с тем коллегу, без которой их группа — не группа вовсе. Вик тихо выдыхает, прежде чем поднять на Дами уставшие воспаленные глаза. Вряд ли у неё сейчас все нормально, думает Давид. Вот только даже совесть не шевелится где-то там, застряла на середине, и он прикрывает глаза и понимает, блядь, вот бы всё повторилось — кожа её, мягкая, с кучей отметин, оставленных им самим, губы, чуть подрагивающие, когда она улыбается; когда трогал губами висок, а самому до безумия хотелось просто вжаться всем телом в неё, разорвать на ней эти такие лишние шмотки, целовать, вылизывать и кусать, втягивая в рот по очереди каждый сосок, собирать губами с кожи ее вкус; когда она опустилась на колени, играя с пряжкой ремня, и он втягивал воздух, едва ли не скуля. Он бы точно повторил, сука. И замолкает, выжидая ответа… тревожно. И воздух густеет, почти что искрит. Она скрещивает руки на груди — прямо над бешено колотящимся сердцем ладонь сжимается в кулак, сгребая ткань рубахи. Вены на запястье вздуваются, кажется, вот-вот зашипит, точно змея. Глаза мутные и какие-то шальные, а ухмылка больше похожа на холодный оскал. Под веками нещадно чешется, жжет, часто-часто моргает. Небрежно передергивает плечиками, спрятанными под россыпью волос. Главное — не плакать. Выдавливает едкий и фальшивый смешок, что застревает в горле, когда Дам слышит ответ, роняющий на голову небо, как минимум. Тяжелое и ледяное, почти полумертвое. — Это ничего не значит, как мне говорил один человек ранее. Предлагаю тебе отъебаться от меня с подобными вопросами и дать мне побыть наедине с собой. Хочу позавтракать в одиночестве, не слушая твое нытье про Джорджию и никому не всратые объяснения. Согласный кивок и какая-то странная тень беспокойства в посветлевшем взоре карих глаз. — Я просто чувствовал вину перед тобой и ней за содеянное. Последнее время мы отдалились друг от друга, и мне казалось это неправильным, учитывая, через сколько мы прошли вместе с тобой. Не хочу создавать пропасть между нами и дать нам упасть, точно не после всего, что было. Виктория закатывает глаза и заходится в кашле, пытаясь отсмеяться. Он проводит широкими ладонями по ее рукам, пытаясь взять её, чуть сжимает, без боли, и поглаживает большими пальцами запястья. Осторожно, будто идёт по лезвию ножа, готовый к новой вспышке злобы исходящей с её стороны. Дальше, как замедленная съёмка — пару попыток отбиться и отодвинуться, упираясь затылком в стену, пальцы нелепо разжимаются, обнажая человеческие слабости и пороки, доныне удачно расположившийся пакетик наркотиков со шлепком падает на пол, рассыпаясь на крупинки. Вырывает руку из его цепких пальцев, по ощущениям: кожу, что снимает с себя полосками, рваными лоскутами, пока та трещит по швам. На ней и так живого места нет, ни внутри, ни снаружи, это точно удар для них обоих. Опускается на корточки перед ней, что выглядит весьма несуразно. Поднимает содержимое, держит перед глазами, а в голове тысяча и ноль мыслей сложились воедино. Глядит вот так на Вик, останавливая взглядом глупое сердце девушки и обременяя разум ещё одними непокорными муками, слов не находится, язык припал к нёбу, и она онемела. Жалкие попытки оправдаться рассыпались и рухнули сквозь густую пелену, стоящую перед глазами. Солнце, с трудом проглядываемое, кислотное и раздутое, вытекает на горизонте, засвечивая кухню первыми одинокими лучами. Неутомимое желание спрятаться и съебаться, настигает как в первый раз, когда он её застал. Мечтает вдохнуть смоляной густой дым, запивая дешевым пойлом, выколоть самой себе глаза иглой, чтобы не видеть его разочарование, что растеклось по воздуху вместо кислорода. Тянет болью под ребрами, а в горле тревожно щекочет. Мгновенная серая тень проходит по лицу. Внутренний мир под развалинами потух окончательно. Девушка с багажом проблем и наркотической зависимостью — это сложно, на уровне невозможного. Дамиано знал, на что шел. Знал, что никогда не оставит её. Он любит её с самого первого их мимолётного столкновения. С тех самых пор, когда её голубые глазки светились под лучами солнца, и он обнаружил в ней разбитую душу, которую так хотел излечить, которой хотел показать все прелести жизни, с которой хотел создать группу и каждый её день делать счастливее предыдущего. Все старания затоптали, не оценили и кинули в подвал, заперев все потраченные эмоциональные ресурсы на кучу ржавых замков. Виктория прячет взгляд. Кажется, доля наркотика рассосалась изнутри, оголяя истинную правду. Ещё немного и бросится, упадёт перед ним на колени, извиняясь, заливаясь горькими слезами, теряя остатки души к хуям собачьим. Громко кричит, задыхаясь в слезах. Ей противно от самой себя, колени больно бьются об пол, сметая остатки порошка, что отпечатывается на одежде, точно клеймо. Поднимает её, тянет силой на себя, пока та дрожит, с трудом сохраняя координацию. Сажает на соседний стул. — Дамиано, не молчи. Пожалуйста. Худшее, что ты можешь сделать, это молчать. Накричи на меня, ударь, скажи, что больше я для тебя никто и ты видеть меня не хочешь. Только не молчи. Страх разливается по Виктории, сжимается, скукожившись, будто не в своей тарелке. Он тянется ближе, в паре едва видимых сантиметров, губы — с размаху к губам, когда сиплым шепотом, хрипами выдавливает. — Я устал тебя спасать.