Immortale

Виктория задыхается, когда чувства сгущаются над ней, как туман, оседающий дымом в лёгких. Всё из-за сигарет и нервов, курит одну за другой, вытряхивая из пачки и затягиваясь беспрестанно, обхватывая потрескавшимися губами, ищет в них спасение, как больной — в кислородной маске. Яд проникает всё глубже, будто бы под кожей отпечатывается, от никотина уже трещит голова, как после удара чем-то тяжёлым. Закуривает, не чувствуя вкуса. Лишь пепел — на губах и в голове. Звёзды качаются в небе, как на холодных серебристых качелях, пялятся из-за домов, тянут за собой луну, уступая новому дню. Брезгливо кривится, стряхивая ошмётки сигареты прямо на пол. Каждое его ебаное слово отдаётся раскатами в голове безостановочно, как на репите, каждый всхлип врезается в рёбра, в районе сердца, вонзаясь дротиками точно в цель. На лице Вик — дорожки слез, как растаявшие ледники, а на губе справа — маленькая трещинка, из которой сочится вязкая тонкая струйка крови. Пальцы мелко дрожат, когда подносит сигарету ко рту в тысячный раз за пару часов, чтобы глубоко затянуться. После Виктория тянет руку к открытой бутылке шампанского и больше не клянётся, что это последняя. Пьёт залпом, почти в надежде захлебнуться, чтобы пузырьки взрывались в голове блядскими фейерверками и разнесли к ебеням череп. Алкоголь приятно прокатывается по гортани, пощипывая язык и практически обжигая пищевод, терпкий и сухой. Вливает в себя дальше, в надежде оказаться в забытьи и убиться. Солнце уже медленно ползет и растекается красками, точно огненный шар. Воздух почти осязаемо густой — марево и жара. Двери за спиной девушки отворяются беззвучно. Шаркает ногами по полу, каждый шаг точно забирает жизнь из-под ног Де Анджелис. Дрожащей рукой ставит бокал с недопитым алкоголем на тумбочку, отчего-то выходит так тихо, вскидывает измученный взор, открывая вид на впалые скулы и мешки под глазами. Ресницы светлые, и их кончики как свечой подпалили. Губы — бледно-розовые с пятнышком крови. Дамиано едва ощутимым касанием пальца проводит по ним, стирая. Накрывает рукой её ладонь, садясь на кровать, что противно скрипит под весом. Большим пальцем скользит по запястью, пробегает по венам. Выдыхает шумно и немного рвано, но не отдёргивает руку. Виктория становится раз в пять бледнее, чем была до этого, и Давид почти что пугается, потому что сейчас она выглядит неживой и разрушенной, словно смятый лист бумаги, но — не сильно хуже, чем он сам. Однако сам Дами сейчас вообще нечитаем для неё, как книга на другом языке — или это просто действие алкоголя на сознание, что переворачивается изнутри? Вик бледная-бледная, кажется, будто нанесла несколько слоёв пудры, да вот только каждая родинка и веснушка — как с подсветкой. — Мне было очень плохо без тебя эти несколько дней, Ви. Шепчет, сипит и за руки хватает, заправляя ей прядку волос выбившуюся за ухо, трогает ладонями, такими холодными, будто чистый лёд, что осколками вбивается в поры кожи, и в тоже время нежными, как лепестки. Блять, внутри ком стоит, и она чувствует его прямо в глотке. В той точке, что уже ни сглотнуть, ни выкашлять куда-то наружу, и остается только хрипеть. Парень не шутит, не стебется, нет-нет, иначе губы дрогнули хотя бы в подобии улыбки, как при легкой эйфории. Ладони пересыхают, и во рту — словно песок. — Мне тоже безумно тебя не хватало. Колеблется, продолжая. — Когда ты ушёл, мне казалось, что всё для меня закончилось, потухло навсегда. Весь мир и вся вселенная. Без тебя. Воздух, должно быть, украли и вытеснили, создав вакуум, жара повисла в комнате, да и эта вся обстановка вызывает лишь звон в ушах. Это же почти, блять, неосознанное, тонкое признание в чувствах, они сейчас — как двое ебучих маленьких детей. Готовы рушить сразу и до конца, закручиваясь, будто находятся в самом центре торнадо. Ему хочется дать по ебалу ещё сильнее обычного, когда он вот так бездумно хлопает глазками, а потом хочется целовать так, пока не заботят губы, пока пол не закачается и не содрогнется под ногами, позволяя им потерять равновесие. Его хочется — хотя бы просто рядом. До конца этой ебаной жизни. Дамиано уже течёт в венах вместо крови, вызывая побочки хуже наркотиков. Он у неё в голове вместо мыслей живёт. Так грустно и тускло, что становится слишком очевидным: Виктория больше суток не принимала ничего, а организм изнывает, пытаясь призвать её к новой дозе, хотя вместо них она использует алкоголь и сигареты. Когда он молчит уже дольше минуты, кажется, что в мозгах запустили особый механизм — часовая ядерная бомба, что с минуты на минуту рванет и уничтожит всё к хуям собачьим. — Я не брошу тебя, пока с тобой происходит подобное. Если тебе плохо, то мне тоже. Понимаешь? Его пальцы скользят по шее, а затем — вдоль кромки волос, успокаивая и притягивая к себе, почти под кофту, лишь бы ближе к сердцу, очень близко, так, что слышит, как оно колотится; прижал ладони к скулам, быстрый фантомный поцелуй на макушке головы. Душу истрепало не видеть её мордашку столько времени, которое затянулось и превратилось в бесконечность. Жмурится несколько раз, с ужасом представляя, что было бы, если бы он её потерял, и оттого стискивает сильнее. Виктория улыбается бледно, а мыслями витает где-то, в местах, где всё хорошо и не так печально. Его рука на плече. А в голове продолжается грохот, перед глазами расплываются круги. И вскользь по холодной щеке — своими губами, будто спотыкаясь. — Прошу, только больше не исчезай, ты только, блять, не заставляй меня погрязнуть в этом сильнее, в надежде спастись или убиться. Не рви моё сердце, не режь, снимая кожу лоскутами. Не пластай ржавым ножом, поворачивая его внутри меня. Только не бросай меня, Дамиано, пожалуйста. Это больно. Это охуительно больно, ты знаешь? Не оставляй меня. Я не справляюсь. Он смотрит в её пустые глаза, где прежде искрилась радость, до этого всего. А теперь — словно пруд, затянутый тиной. Холодный и мёртвый. Её трясёт, как от холода в Арктике, когда он в сотый раз тянет ближе к себе, зарываясь в волосах, она плачет, задыхаясь в чувствах. Ей больно, будто кожу медленно сдирают с тела, а в глаза капают едкую щелочь. Вспоминает, как ей было хуево и ломало, во время отсутствия, пока что-то там себе надумывал и заставлял изнывать её ещё больше и тут же в горле липкий комок из вины и невозможности что-то исправить. — Обещай, что не бросишь. Чертыхается и матерится сто раз подряд, её мотает туда-сюда в предверии панической атаки, будто смерть касается ледяными руками затылка. Её слёзы скатываются и бегут по щекам дорожками. Ладони так сильно трясутся, она даже не чувствует злость. Ничего. Пустоту. Как будто изнутри выскребли ножиком или заточенной ложкой. — Обещаю.