Через тернии

Черт! И как я до этого додумалась? Стыдно, страшно, до трясучки в коленях тревожно. Оставшаяся часть игры пролетела мимо меня, словно я присутствовала на ней только номинально, не помнила кто забил последнюю шайбу, сравнял счет, как безуспешно боролись в овертайме и как громко кричали, когда Антон и Андрей пробили буллиты. Ничего этого в моей памяти не отложилось. Единственное, что я помнила четко, так это глаза Макеева. Он смотрел на меня так, как смотрят на самых неприятных людей, даже на провинившихся парней он смотрел иначе. И от этого взгляда мне стало тошно. Я отвернулась, опустила голову и сидела, склонив ее, только иногда поглядывая, не оттаял ли там тренер. Нет. От допущенных ошибок на игре он был не в восторге, кажется, не разделял радости победы и только для протокола дежурно улыбнулся, когда парни выскочили на лед и стали толкаться друг с другом в победном кураже. Трибуны кричали, танцевала группа поддержки, а я ускользнула, пока не видит Макеев и Романенко, вышла в коридор и побрела в раздевалку, а парни радовались победе и принимали поздравления от команды противника. — Агата, что-то случилось? — из-за угла появился ВасГен. Обеспокоенный и задумчивый, он осторожно заглянул в раздевалку, удостоверился что я просто сижу на скамейке и подошел ко мне. — Ты чего ушла? Вы же победили. И ты шайбу забила. — Только это может быть моя последняя шайба, Василий Геннадьевич, — сглотнув слезы ответила я, пытаясь не смотреть ему в глаза, потому что знала, что он сразу все поймет. — Что Макеев со мной сделает? — Агата, — по-доброму усмехнулся Фролов, присаживаясь рядом, — Сергей Петрович строгий, это правда. Но, он же не зверь. Не съест тебя, — голос его звучал мягко, он дотронулся до моего плеча и попытался ободрить, а когда понял, что все бесполезно, то огорченно вздохнул, — Ты тоже не права. Вышла на поле без разрешения. Могла подвести команду. — Я хотела помочь! — отчаянно сопротивляясь неудобной правде, я повысила тон. — Я думаю, он тебя поймет, — кивнул ВасГен и улыбнулся, когда я наконец подняла на него взгляд. Заметив слезы, он вытащил из кармана бумажный платочек и положил его в мою ладонь. — Ну-ка не плакать. Ты все равно победила. Сейчас ребята придут, уверен, они поднимут тебе настроение. — Василий Геннадьевич, — позвала его я, когда Фролов собрался уходить и практически скрылся за дверью раздевалки. Услышав мой голос, он обернулся и вопросительно кивнул, — можно я к вам потом зайду? Если все будет совсем плохо. — Зачем спрашиваешь? Не знаю, чего именно я боялась больше всего. Недовольства Макеева, которое он мне выскажет, перехода в третье звено насовсем или более строгих мер, которых я заслуживала, если быть честной. Парни пытались не подавать виду, наоборот, радовались и удивлялись тому, как технично я закатила шайбу вратарю Титана. Все старались обходить стороной неудобную тему, на удивление, даже Вадик молчал, только косо поглядывал на меня. Перед ним было особенно стыдно. Стоило бы извиниться, но, наверное, после. Может я больше не играю в его команде. Как знать. Быстро собралась, с парнями даже не попрощалась, только сказала, что играть с ними одно удовольствие. Внимания этой фразе никто не придал. — Сергей Петрович, можно? — я украдкой постучалась в дверь тренерской, перед этим прислушавшись, нет ли там Романенко, — Вы просили зайти после игры. — голос дрожит, чувствую себя нашкодившим ребенком перед строгим родителем, держу руки за спиной и не решаюсь пройти дальше порога. — Заходи, — кивает Макеев лишь на мгновение оторвавшись от бумаг и не удостоив меня даже взглядом, — дверь закрывай. Хочется промотать этот момент, как тот, самый неприятный и волнительный, в любимом фильме, чтобы оказаться в части, где все уже хорошо. Нервно разглядываю обстановку кабинета, хотя все и так знаю наизусть: от того, где стоят кубки, где висит свисток Макеева и где лежит пачка с жевательными резинками Романенко. Заставляю себя успокоиться, вспоминаю как учил Калинин, нужно глубоко и медленно дышать, чтобы вдох и выдох были одинаковыми и между ними небольшой перерыв. Макеев молчит. Стучит ручкой по столу, перебирает ее между пальцами, вздыхает и переворачивает страницу. Да что он там читает? Снова дышу. Чувствую, как дрожит диафрагма, когда пытаюсь сделать глубокий вдох, а на выдохе не выдерживаю и срываюсь. — Сергей Петрович, извините меня, пожалуйста. Я не хотела вас подставить. Просто, — не знаю как подобрать слова. Все, что я скажу, все равно будет звучать нелепо, как оправдание, которому никто не поверит, —хотела помочь команде. Я не права, но, — как же меня корежит это «но» зудящее на языке, оно всегда портит ранее сказанное. Замолкаю, прикусываю язык и взвешиваю, стоит ли говорить последнее, что может утопить, а может и помочь. Выдыхаю полные легкие воздуха, — я же забила. Принесла команде одно очко. — А если бы мы пропустили? — Макеев наконец поднимает на меня взгляд, лучше бы он этого не делал, становится еще страшнее. Никогда не видела его таким, не слышала такого холода и пренебрежения в голосе. Он встает со своего места, опирается ладонями на стол и продолжает, — Если бы Назаров не успел среагировать и вышел на лед? Если бы ты получила травму, потому что была нераскатанпая и не успела влиться в игру? Агата, — он серьезно посмотрел на меня, опустил голову и сказал, — я отстраняю тебя от игр. Пока можешь тренироваться. — Пока? — уже без надежды произношу я, не в силах добавить что-то еще, только хлопаю глазами и тяжело дышу через рот, как рыба, которую ударили об лед. — Пока, — сухо отвечает Макеев, — я подумаю, есть ли смысл твоего нахождения в команде. Очевидно, что с такими результатами и дисциплиной мне нет смысла пытаться вытащить тебя в молодежку. Ты уж извини, но, — его «но» звучит намного хуже, чем мое и я прекрасно понимаю, что он скажет, хочу было возразить, но Макеев не слушает и добивает, — последнее время ты не дотягиваешь до уровня игры в мужском клубе. Если хочешь, то можем подумать о твоем переходе в женский. В молодежке будет взрослый хоккей, а твоя голова забита совсем другим. — вдруг в его голосе проскальзывает едва заметная нотка жалости, он щурится и всматривается в мои глаза, может, думает что я начну плакать, — Это все из-за Калинина? — Вы не измените свое решение? — проигнорировав его вопрос спрашиваю я. — Если не увижу никаких изменений, то, — Макеев пожимает плечами и бросает взгляд на часы, — нам придется попрощаться. — Я могу идти? Ответа Макеева я не дожидаюсь, только киваю в знак прощания и быстро выхожу из тренерской, стараясь не прислушиваться к словам, которые он пытается успеть добавить мне в спину. Внутри оглушающая пустота, такая, от которой тяжело дышать и идти, она настолько же невесома, насколько и тяжела. Давит вниз камнями в грудной клетке. Посмотрев на часы понимаю, что опаздываю на встречу, которую назначил мамин знакомый. Не самое удачное время, чтобы решать семейные проблемы, когда на глазах рушится карьера, не успев начаться. Впервые задумываюсь о том, что было бы здорово попросить помощи у Калинина, заглянуть ему в глаза и увидеть молчаливое согласие, знать, что его плечо рядом. Раньше надо было, Агата, раньше. Теперь все придется разгребать самой. По пути в кафе, где мы договорились встретиться, скрупулезно собираю в закромах памяти фрагменты нашей первой и пока единственной встречи. Как выглядит этот человек, какой у него голос, хотя бы цвет глаз или волос. Все впустую, в голове каша из неосознанных детских воспоминаний, а лицо его никак не удается представить. Только что голос: мягкий и бархатный, он успокоил меня, когда я слыша ссору родителей и тяжело сопела от слез и заложенного носа. Узнаю ли я его сразу? Не стоит переживать, что мы не найдемся с маленьком кафе, где он забронировал столик. — У меня забронирован стол на фамилию Жельский, — подойдя к администратору я бегло заглядываю в телефон, из головы вылетело даже имя маминого друга. Оказывается, что я пришла раньше, чуть больше чем на половину часа, и за столиком мне приходится сидеть в одиночестве, позволив себе только чашку чая, самую дешевую позицию из меню. Мамин знакомый оказывается не таким пунктуальным и, когда на экране появляется круглое число, за столиком все еще пусто. Начинаю переживать, что он решил не приходить, проверяю уведомления, вдруг пропустила его сообщение, но пользователь был в сети вчера, а номерами мы с ним так и не обменялись. Странная была затея приезжать на эту встречу, вдруг это совсем не то, что я себе представляю. Вспоминаю, как недавно вытащила из почтового ящика письмо, адресованное отцу и не справившись с любопытством прочитала. Отец был должен большую сумму денег, но выплатить их не успел и теперь ему грозили неприятностями, видимо, не зная что он в тюрьме. Внутри скребет неприятное чувство страха, но уходить я не стала, доверяясь своему внутреннему голосу. — Виктор Анатольевич, спасибо что приехали. — за спиной слышу знакомое имя, на котором невольно заостряю внимание и осторожно оборачиваюсь, подглядываю за столиком позади меня, — Я насчет Калинина. — Я вас слушаю. — точно узнаю в одном из собеседников отца Кисляка, с которым недавно встречалась по поводу нашего свидания с папой. Тогда он не смог помочь мне попасть в СИЗО, отца сразу отправили в Москву, а Виктор Анатольевич только и смог пообещать, что как только все решится, то он сразу отвезет меня к нему. Больше мы с ним не виделись, а Андрей упорно избегал всех разговоров, где я затрагивала эту тему. Может он знал чуть больше, чем я. — Вы ведь знаете, что на него заведено уголовное дело? — чуть тише произнес собеседник Кисляка, откашлялся и добавил, — И уехал он как только узнал, что у меня есть ордер на его арест. Как думаете, кто мог ему подсказать, Виктор Анатольевич? От услышанного мне стало не по себе. Где-то в глубине души я надеялась на то, что проблемы Калинина могут решиться одним звонком, который он обязательно совершит, нужно только подождать. В отличие от отца, он всегда был оптимистичен во взглядах на будущее своего бизнеса, даже слишком: планировал расширяться, покорять близлежащие города и столицу, говорил, что твердо стоит на ногах. Врал. Как и все члены моей маленькой, теперь уже практически незаконной, семьи. И почему они ругались с отцом, ведь оба так похожи. Они оба постоянно мне врали. — Не могу даже предположить, — сухо ответил Виктор Анатольевич, так тихо, что я едва расслышала его голос за громким смехом парочки, сидящей за другим столиком, — кто бы это мог быть. Думаю, у Калинина были свои информаторы. — Узнал бы кто, — мужской голос стал чуть ниже, даже не видя выражения его лица, я почувствовала неприятный намек и укол в сторону Кисляка, — лично бы наказал. Еще недавно я думала о том, что рассказать Казанцеву всю информацию о том, как шли дела у Олега Ивановича и что мне поведал Колюня, будет небольшой ценой за его помощь в выискивании моей лазейки в Молодежку. А теперь, я будто соучастник этой неприятной истории, от которого может зависеть судьба дяди. Не этого я хотела, когда шла на сделку со спортивным директором, да и сделкой это назвать было сложно. Так, маленькая взаимная помощь, как выразился Вадим Юрьевич. — Агата! — от неожиданности я подскочила с места и огляделась. На встречу мне шел незнакомый мужчина в кожаной куртке и мотоциклетным шлемом в руках. И почему нужно было кричать мое имя на все кафе? — Я так рад тебя видеть! — Здравствуйте — мамин друг распахнул свои широкие объятия и на несколько секунд я оказалась в подвешенном состоянии. Так крепко и радостно меня не обнимал даже Олег Иванович, от такого переизбытка чувств у человека, которого я видела один раз в жизни, мне стало неловко. — Спасибо, что согласились встретиться. — Я уже и не думал, что свидимся, — Михаил сильно волновался и не сразу сообразил, что обнимает меня уже больше минуты, это даже как-то неприлично. Наконец отпустив, он повертелся вокруг своей оси, будто потерял стоящий перед ним стул, снял курку и повесил ее на спинку. — столько лет прошло. А ты не изменилась. На маму очень похожа. Если бы он знал, как больно мне слышать это сравнение. Я была похожа на человека, который должен быть мне самым близким, но я даже не знаю почему она меня бросила и где она сейчас. Киваю в знак вынужденной благодарности и понимаю, что голос Михаила и правда мне знаком. Видимо, детские воспоминания невозможно выкинуть из памяти даже спустя десяток лет, которые мы не встречались с ним. Он сидит напротив меня, пытается листать меню, но все время теряет из виду страницы и снова рассматривает мои волосы, наклоняет голову вбок и странно улыбается. — Я до сих пор храню вашего мишку, — это фраза вызывает на лице Михаила еще более широкую и радостную улыбку, он выпрямляет спину и я пытаюсь плавно перейти к теме мамы, чтобы не затягивать эту встречу. — Вы знаете почему моя мама ушла из семьи? — Знаю, что она хотела развестись с Глебом и переехать в другой город. Тут бы он не дал ей жизни, — это очень похоже на моего отца, но я чувствую внутри неприятное жжение, когда он говорит такие вещи о нем, — да и появился у нее уже кто-то. Олег Иванович был очень против. — Почему? — напрягаюсь, когда слышу слова о дяде, ведь я была уверена, что он сказал мне всю правду в один из наших последних разговоров. Михаил замолкает, опускает голову и не сразу продолжает, но я негромко повторяю вопрос, потому что хочу услышать все, что он знает. Даже, если это окажется не той правдой, которую я ожидала услышать. — Это был его конкурент по бизнесу. София очень переживала, что Олег не сможет ее понять, — он поднимает взгляд на меня, стараясь говорить мягче, — понимаешь, я тогда не мог даже повлиять на нее. Да и на дядю твоего тем более, кто я и кто он. — Кто он? — я сразу понимаю, что имеет ввиду мамин знакомый, вспоминая, каким сама видела Олега Ивановича в свои детские годы: жестким и очень авторитарным, наверное, поэтому у нашей семьи не было друзей. — Твоя дядя уже был очень влиятельным человеком. И за сестру он переживал, даже слишком. Он строгим был, понимаешь? Я соглашаюсь с ним. Все свое детство я очень переживала из-за того, что мне приходилось видеть и слышать. Когда мама уехала, а я осталась одна с отцом, он не мог справляться со мной и почти все время приглашал домой то бабушку, то ее сестру, которые были не в восторге от необходимости сидеть со мной. Обижались на маму, а срывались на мне. Олег Иванович практически забрал все воспитание на себя, но забывал, что мне нужно ходить в садик и школу, часто брал меня с собой в поездки и на встречи, где не стеснялся в выражениях. Только иногда просил своих помощников закрыть мне уши во время очередного «делового» звонка. — Да, я понимаю. Со мной в школе не хотели дружить из-за того, что он моя дядя. Говорили, что он бандит. — Нет, он не бандит. — Михаил отрицательно замотал головой и даже усмехнулся этому предположению, — Время было такое. — Значит, мама все-таки ушла к этому мужчине? — спрашиваю я и замираю, потому что не знаю какой ответ бы меня устроил. Если она просто ушла к другому, то почему он не занялся ее поисками, а если нет, то куда она тогда уехала и не вернулась. Я нарочно не говорю ему о том, что знаю из слов Кисляка. Хочу услышать его версию. Как оказалось, у каждого близкого к ней человека она своя. Я хочу собрать весь пазл. — Да, уехала к нему. С Глебом только не развелась, у них же ты была. Там суды нужны были, а она не хотела в Подольск возвращаться. Я звонил, спрашивал почему ты осталась с отцом. София обещала тебя забрать. — Не обещала. — с обидой отрицаю я. — Почему она всем сказала, что меня заберет, а я этого не помню? — Она тебе даже комнату готовила. Рассказывала, что в ней и как… — А потом? — слушать о том, как она собиралась готовиться к моему переезду оказалось еще больнее. Я не получала от нее ни одного сообщения или письма после отъезда. Мама рассказывала это всем, кроме меня. — А потом она перестала выходить на связь, — Михаил пожал плечами и безрадостно вздохнул, — не отвечала на звонки. И мужчина ее тоже. — У вас был его номер? — меня словно током прошибло от этих слов. — У меня он до сих пор есть, — Михаил замялся и потянулся в карман за телефоном. Он что-то долго искал, нажимая на клавиши кнопочной нокии, а потом протянул мне и добавил, — Пахомов Илья. Только номер старый, не знаю, работает ли он еще.