Юность

      — Я написал бы Вам тысячи стихов — настолько дорога мне Ваша дружба, — заверяет Ленский, с грустным выражением лица проводя пальцами по подоконнику и глядя исключительно на прекрасный вид из окна, — Вы же верите мне, так?       Поэт поворачивается лицом к просторной комнате и опирается на выбеленный подоконник. Его взору предстает мужчина с бокалом вина, обхваченным тонкими пальцами, с полнейшим видом аристократичности, элегантности и изящности, которая максимально допустима для его статуса. Мужчина стоит, чуть облокотившись, в проёме высоченных дверей, тоже выбеленных и с витражными вставками, и улыбается, отбрасывая загадочную тень. Эта загадка и была причиной заинтересованности им. Ленский поправляет клетчатый жилет, разглядывает пуговицы и не решается поднять ранее опущенной в смущении головы.       — Верю, конечно же, отчего не верить? — спокойно и размеренно отвечает мужчина, поправляя светлые волосы свободной рукой, — Честно говоря, Владимир, никак не ожидал Вашего прибытия. Чем занимались по приезде?       Ленский ничем не занимался и просто застыл у огромных дверей из темного дерева, когда от служанок услышал, что хозяина сейчас нет и о местоположении его ничего не ведают. Было весьма обидно узнать, что его горячо обожаемый друг куда-то в одночасье подевался именно в этот день и в этот момент, потому как отъехал он за пару часов до прибытия Владимира. Ленскому нечего ответить — он не может найти нужных слов, хотя это невероятно просто было бы, если бы оправдываться приходилось не перед Онегиным.       Хотя, по идее, именно Евгений и должен оправдываться перед гостем, ведь все было заранее обговорено и принято. От ненавязчивой мысли, что Онегин просто-напросто забыл, дикая обида разрасталась с неминуемой скоростью. Он же действительно забыл о своем дорогом друге и предпочел отужинать в доме у Лариных.       — Коротал время за любованием здешней природой, — непринужденно отвечает Владимир и, наконец, поднимает глаза, вновь моментально встречаясь с загадочным и слегка даже эгоистичным взглядом друга.       Онегин так и стоит с бокалом, будто держит его просто так и пить вовсе не собирается. И кто же его знает? Честно, это выглядело до невозможности роскошно. Онегин в прямом и в переносном смыслах был лицом этого имения и в одной своей манере прямо-таки кричал: «Да, черт возьми, я здесь главный!»       — Она прекрасна, не так ли? — Евгений слегка приподнимает брови, и теперь выглядит ещё более аристократично, чем до этого.       Ленский кивает.       — Très beau, indescriptible (Очень прекрасна, неописуемо). — воодушевленно отвечает Владимир.       Зрительный контакт между ними все ещё не прерывается ни с одной стороны. Ленский очень открыт, восхищён, как малое дитя, но кроме радостного блеска в глазах читается лёгкая грусть и будто оскорбленность, возникшие от различий слов и действий Онегина. Евгений множество раз не держал обещаний, компании друга предпочитая светский вечер, и это задевало простодушного юношу очень и очень сильно.       — Votre succession a la même chose sans une seule différence (У вашего имения такая же, без единого отличия). — хмыкает Онегин и, быть не может, но делает медленный глоток, все ещё глядя на Ленского с какой-то задорностью, насмешкой, задевая поэта ещё сильнее, — Ольга просила передать, pardon, что выходит замуж со дня на день.       Евгений смотрел ещё в несколько раз пристальнее, чем минутой ранее, пытаясь уловить все эмоции, проскользнувшие по весьма красивым чертам лица совсем юного поэта. Он черпал сгустки забавления обглоданной скукой души своей совсем не из того, откуда надо. Он наблюдал, как и без того едва выстроенный хрупкий мир его друга разваливается, ломается в щепки, разлетается осколками по всем свободным углам. И его это развлекало, отстраняло ненадолго от серости и скуки.       — Как так.? — Ленский хмурится, взглядом пробегается по всей комнате. Руки напрягаются, пальцы впиваются в подоконник, и Владимир словно не знает, куда же себя деть, — Выходит? — Онегин кивает, — Ольга?       — Да, прелестная Ольга Ларина позволила мне, — раздражённо отвечает Онегин, — Хотя нет, даже велела мне передать Вам эту информацию и то, что отныне видеть Вас никто из семейства не желает!       Манера его речи порождает домыслы, что следом он с наигранной наивностью поинтересуется, не задел ли чувства поэта, и если ответом будет «да» — скажет, что задел не он, а Ольга. Ленский еле на ногах держится, потому как те дрожат и подгибаются в коленях. Юноша совершенно теряется и опускается на пол, обхватывает колени руками и смотрит в неизвестность стеклянным расфокусированным взглядом будто неживого человека. Деревянный пол уходит из-под ног, а Онегин продолжает молча наблюдать, подбирая такую фразу, чтобы усугубить ситуацию ещё больше.       — Я же говорил, Владимир, жениться в восемнадцать — полнейший абсурд! — упрекает мужчина и делает ещё один глоток, — Да и вообще жениться, в целом. Что Вам эти женщины, они ж скучны и неинтересны!       Ленский поправил темные кудри и так и сел на полу под подоконником, схватившись за сердце и блеснув невысказанной ещё болью в глазах. Столько различных мыслей посетили его голову за этот кратчайший отрезок времени, когда в ушах стоял шум собственного сердцебиения, слезы норовили выйти наружу, а на языке так и вертелись слова-оскорбления в адрес Онегина, и Владимир убеждал себя, что это из-за того, что рядом сейчас находится только этот аристократичный мужчина, а не от того, что он снова проводил время в доме у Лариных и, должно быть, вновь от скуки поражал Ольгу своими речами, так как Татьяна интереса у него не вызывала, насколько поэт помнит. У Ленского вообще голова с плеч кругом пошла от мысли, что, быть может, Ольга за Онегина выходит? Но они же друзья, Онегин ни за что не пойдет на такую подлость. Быть не может.       — Ну что же Вы, mon cher ami (мой милый друг), не стоит так страдать по чувствам. — с совершенной сухостью в голосе начал Евгений, — Сколько у Вас ещё этих sentiments будет? Тоже мне, конец света…       За окном слышится первый раскат грома, дополняемый сверкающей молнией. Ветер поднимается просто ужасающий — ветки деревьев наклоняются в сторону, железные ворота скрипят цепями. Возвышавшаяся под окном яблоня в размеренном темпе постукивает по стеклу. На смену тусклых лучей солнца приплывают пасмурно-серые тучи, из-за которых мрак поглощает всю улицу и все комнаты имения. Онегин берет с тумбы зажженную маленькую свечу и подносит к свечам позолоченного канделябра, чопорно стоявшего на середине чайного столика. Едва стало светлее от этого.       — Как же так, как же так? — бормотал юноша, подрагивающими руками обнимая себя за плечи, — Я так жалок… О, Господи, как я жалок!       Цвет жизни побледнел в наивном взоре. Мечтатель не находил слов, чтобы выразить все свои мысли, что уже разрывали голову. Он выглядел очень и очень жалко, как отметил Онегин, и его интерес к поэту резко поугас, вернув на свое место прежнее ко всему отстранение и презрение.       — Не будьте идиотом, Ленский, — грозно, громко и со всей возможной строгостью в голосе чеканит Евгений, пытаясь поймать взгляд, глядя на друга устало и лениво, — Подумайте: Вы далеко не из лучших партий для Ольги. Qui a besoin d'un poète? (Кому нужен поэт?) Да никакой знатной даме, уж поверьте!       Ленский видит довольную улыбку друга. Владимир думает, что тот очень высокомерен, но ещё больше думает, что говорит он чистую правду. Ведь, серьезно, ни одно произнесённое Евгением слово не является ложью — только лишь суровой правдой жизни. Ленский образован, учился в Германии и вполне мог стать кем-то знатным, если б только душа к тому лежала. А что он делает? Тратит свое время, свою невечную молодость на такую ерунду, как стихи! И, конечно же, куда проще поверить двадцатишестилетнему Евгению Онегину, чем предпринимать ещё хоть какие-то попытки отбить свое счастье, свою возможность быть жизнерадостным и ярким человеком.       — Вы правы, Евгений, — кивает юноша медленно, часто моргая и сглатывая подступавший время от времени ком к горлу, — Совершенно правы. Alors pourquoi vivre? (Так и жить зачем?) Если никому ни за что нужным не станешь?       Онегин допивает свое вино, ставит бокал на все тот же чайный столик и, наконец, видит тускнеющий взгляд, направленный куда-то сквозь себя. Поэт догорает, проваливается за пределы пространства и времени, разрывается от причиненных душевных ран. Бабочки в животе перестают порхать, опускаясь замертво в целое кладбище. Он молчит и только порой всхлипывает, больше не светясь так ярко, уже не помня, когда пришел к этому мгновению. Ленский сломлен мечтами и идеями.       — Je lui pardonnerai le bonheur qu'elle m'a causé (Я прощу ее за причиненное мне счастье), — шепчет Ленский тихо себе под нос, но Онегин все равно слышит, — Так будет правильно.       — Несомненно. Я горжусь Вами, Владимир.       Юность. Эта бедная юность, ломающая кости и судьбы своими неожиданными цепочками событий — как она прекрасна во всей своей красе! Гроза бушует ещё сильнее, моросящий дождь перетекает в ливень, молнии вспышками разносятся по небу. Ленский позорит себя тем, что позволяет себе утопать в истерическом припадке в доме своего друга, напротив своего друга, но это будет его последней мыслью. Евгений наблюдает за ним, про себя презирая и насмехаясь над глупостью юного поэта.       Владимир молчит, даже не пытаясь найти слов и сдавшись, прогнав из себя весь пыл и смелость. Евгений молчит, ленясь прерывать размышления друга, погружается в свое состояние апатии и подавленности — очередную хандру, но глаза и вид его уверенные донельзя. Онегин встряхивается, медленной важной походкой подходит к окну и просто смотрит вдаль.       — Встаньте с пола, будьте добры, — Владимир совершенно никак не реагирует, — Ленский, поднимайтесь. Хватит строить из себя отверженную девицу!       Владимир возвышается по правую руку от него, снова облокотившись на подоконник. Он сильно сгорбился, убрал руки в карманы брюк и шумно вздохнул. Вдохновенный взор пропадает за пеленой серости. Он юн, и потому ему простимо — пускай живёт, пускай цветет его душа, но не без череды несчастий. Владимир шел сюда почти светясь от счастья и в предвкушении занятных разговоров с обожаемым другом. И что в итоге? Сам же все и испортил своей излишней эмоциональностью, свойственной творческим людям ранимостью.       С самого детства он до беспамятства влюблен в Ольгу. Владимир черпал вдохновение от каждого взгляда на нее, посвящал ей стихи и даже свою жизнь почти что посвятил. И все их юношеские обещания так резко окрасились жестокой ложью, обернулись предательством и разбитым сердцем поэта. Как же особенно несчастен он в эти самые минуты!       Онегин смотрит на него искоса, не поворачиваясь и не скрывая любопытства. Ему ни капли не жаль юнца. Сочувствие — пустые фразы, ненужные в этой реальной жёсткой жизни. Пусть это и кажется грубым, но зато правдиво.       — Восхищаюсь я Вами, Евгений, — вдруг подаёт голос романтик, — Говорите так, словно ничто не может заставить Вас переживать, — интерес снова приходит на место скуки. Онегин поворачивается и смотрит вопросительно, — Я стану таким же через восемь лет?       Евгений смотрит в глаза, видя внутри зрачков наивную надежду на ещё хотя бы один шанс. Поэт опустошен и ранен до глубины души. Он надеется, что от ответа Онегина станет легче, солнце снова будет светить над головою, вся боль пройдет и простится с ним навеки.       — Non mon ami (Нет, друг мой), — просто отвечает Евгений, — Вы не поддавались и не поддадитесь разврату современного общества. Tu n'es pas moi (Вы не я), Владимир.       Ленский запускает пальцы в кудрявые волосы, запрокидывает голову и прикрывает глаза на пару секунд, которые казались целой мучительной вечностью. Он пытался осмыслить все, привести себя и свои настроения в порядок, но каждая попытка оказывалась ничем, и долгие несколько минут тишины стали ассоциироваться с самым настоящим Адом. А потом Владимир резко повернулся к Онегину.       — А если я стану таким, как Вы? — спрашивает он, словно нашел возможный выход, — Буду ездить на вечера, общаться с дамами? Стану таким же, как Вы — стану… загадкой?       Несомненно, потерявший сначала родителей, а теперь и любовь всей жизни Ленский невероятно дорожит Евгением, потому как он стал единственным человеком, с которым Владимир общается и которому доверяет. Он видит в Онегине человека, у которого можно много чему научиться, набраться опыта. Может, будь он старше, все подобные потрясения были для него в порядке вещей. Но, увы, юностью благоухает его лик.       — Нет, — с улыбкой отвечает Евгений, — Это не в Ваших силах. Вы добрый, светлый человек, Владимир, — кладет руки на подоконник, — И не Вам в себе это губить.       А затем открывает окно, запуская пасмурную прохладу в комнату, и глубоко вдыхает, прикрыв глаза. «Серая» погода обычно не отбрасывает тень — это она и есть. Но в этом присутствует что-то успокаивающее, гармоничное и чарующее. К наружной стороне подоконника прилипли несколько ещё зелёных листьев, ветви яблони забрались в комнату и даже задели Ленского, на что он даже не шелохнулся. Ветер пробрался в помещение, слегка развевая черные кудри, лезшие поэту в лицо. Приятная прохлада вместе с ароматом лилий под окном стала чем-то спасительным и расслабляющим. Дождь льет как из ведра, каплями разбиваясь о подоконник и разлетаясь на тысячи частиц.       — Евгений, Вам говорили, насколько Ваше имя звучно? — бегая от крайности к крайности спрашивает Ленский, скорее всего решив перевести тему, что для него поступок смелый.       — Догадываюсь, что намного? — отвечает вопросом на вопрос Онегин уже чуть громче из-за шума ливневого дождя.       Ленский кивает.       — Оно очень красиво.       И не поспоришь. Евгений — как же величественно звучит. Да, очень необычно, как-то благородно. Что же привело Ленского к этим мгновениям, когда он вдруг перешёл на совершенно другую тему? Ведь минутой назад Онегину казалось, что все резко полученные им травмы «несовместимы с жизнью», что ещё хоть капля зла в его судьбе — он не выдержит. Ленский казался таким хрупким, скудельным, непрочным. Куда все это вмиг подевалось?       — Бог с ним — с именем, — отмахивается Онегин, ловя заинтересованный взгляд, — Вы посмотрите на себя: один ваш лик уж сколько стоит. А сколько знати готово отдать дочерей за юнца с блестящим европейским образованием? — Ленский слегка краснеет, так по-детски, — Вы ведь себя видите только в своей писанине. А сколько разных достойных занятий ещё есть!       Евгений упрекает, как родитель или старший брат, не стесняясь в выражениях. Зато он говорит чистую правду, с этим все понятно. Юноша же не девчонка, чтобы оскорбляться каждым произнесенным им словом. Пора бы хоть немного взрослее становиться, в восемнадцать то лет.       Это он к тому, что любовь — одно из испытаний, уготованных ему судьбой, как и любое другое чувство любому другому человеку.       Вихрь не только за окном, но и в обычно ясной голове. Онегина переклинивает, что-то глубоко внутри него меняется, становится чем-то другим и таким необычным, незнакомым ему, что он сам того пугается, слегка отшатывается, будто поплохело. Ленский успевает накрыть его руку своей ладонью, а потом для большего удобства обхватил пальцами запястье в страхе, что Евгений сейчас просто-напросто потеряет равновесие и упадет. Вторую руку держит в паре сантиметров от спины друга.       — Евгений? — как-то особенно произнес он, довольствуясь каждой буквой и с беспокойством глядя на друга, — Вам нехорошо? Может, Вам прилечь?       Некая уязвимость выбралась из вечных чертогов холодного ко всему Евгения. Что-то неправильное вырывается наружу из глубин его души, отключает разум и вместе с ним способность хладнокровно расценивать обстановку.       — Минутная слабость, mon amie, — отвечает Онегин с несвойственной ему неуверенностью, причем чувство это было абсолютным.       Прежде чем мысли его успели возвратиться на прежнее место — в разум из сердца, пальцы поэта на его запястье сжались более уверенно и крепко. На Онегина нахлынула незначительная доля беспомощности и потерянности его друга, твердый деревянный пол испарился из-под ног, и неизменным осталось лишь бесстрастное лицо с привычной во взгляде насмешкой.       Ленский шагнул чуть ближе и, заправив мешающие кудри за ухо, поцеловал своего друга скромно и тоскливо. Гром прогремел будто над владением Онегина, а ему по ощущениям подумалось о том, что друг его прямо сейчас рыдает тихо и стыдливо, коря себя за столь необдуманные, страшные вещи, против которых Евгений никоим образом не выступал. Греха таить уж смысла нет — он отвечал со стремительно нарастающей страстью, прижимая юного и хрупкого поэта ближе к себе, крепко стоя на ногах. В этом дурманном мгновении Онегин был единственным спасением для Владимира, был возможностью скрасить боль хоть на минуту, первым и последним моментом для шанса.       По телам пробежал ток, где-то очень близко сверкнула молния, языками рассекая тучи. Губами ощущался солоноватый привкус слез, а поцелуй растормошил и пробудил незнакомые или давно позабытые чувства. Вихрь закрутил обоих слишком неожиданно и резко, и они даже не успели дать отпор, сопротивление. Они просто с концами отдались этому, касаясь друг друга будто старые знакомые после долгой разлуки — буквально цепляясь со всей юношеской силой.       Евгений смотрит на него и смеётся, осознавая всю неловкость и глупость этой ситуации, думает, что Ленский рехнулся, поехал умом по наклонной. Он ожидал, что тот так и продолжит убиваться, но, видимо, ветер унес всю его смертную тоску и принес на её место нечто в виде идеи, воплощение которой может мимолетно соединить все осколки, чтобы потом разрушить ещё сильнее, причиняя тем намного больше боли.       Неловкость поглощает поэта, и он, все ещё находясь в руках своего друга, все ещё не опуская своих рук, лбом утыкается в крепкое надплечье, кудрями щекоча шею. Онегин задумывается, слегка болезненно опираясь поясницей на чуть выпирающий из стены несчастный подоконник.       — J'ai honte, Eugène (Мне стыдно, Евгений), — бормочет поэт, — Могу ли я звать Вас Евгением после совершенной мной неэтичной ошибки? Могу ли я смотреть Вам в глаза?       Евгений в попытке утешения поглаживает ладонью по голове и затылку до лопаток, перебирая пальцами черные волосы. Дышит медленно-медленно, спокойно и ровно. Ленский боится отстраниться от него, боится остаться один на один со всеми своими переживаниями, волнениями и эмоциями, опасаясь не справиться, что вполне справедливо. Евгений слегка дунул в макушку и снова был готов рассмеяться.       — C'est bon, Vladimir (Все нормально, Владимир), — шепчет Онегин, растирая ладонями плечи и затем отстраняя юношу, — Je comprends tout, Vladimir (Я все понимаю, Владимир).       Ленский замирает всякий раз от звучания своего имени из уст друга. Он опускает руки, отряхивает жилет и поднимает голову, сталкиваясь с выжидающим взглядом. Гром гремит одновременно со вспышкой молнии, шелест становится все громче и громче от ветра, а сердце мечтателя готовится выпрыгнуть из грудной клетки.       Поэт поворачивается и высовывает руку из окна, ощущая стекающие по пальцам к локтю дождевые капли. Совершенно немедля забирается на подоконник и, под слишком долгую реакцию своего друга, вылезает из окна, тут же подошвами ботинок соприкасаясь с землёй.       Очередной раскат грома кажется оглушительным, молния множественными вспышками обволакивает все большую и большую часть неба, незамысловатыми линиями расходясь в своеобразную паутину. Ливень усиливается, так что почти сразу Владимир оказался промокшим до последней нитки. Нет смысла бежать от проблем, жалеть свою бедную юность и позволять унынию взять власть над собой. Ленский идиот, бесспорно. Это в нем и делает его живым, настоящим и счастливым человеком.       — Владимир, — пытается окликнуть Онегин, но поэт либо не слышит, либо умышленно игнорирует, — Ленский!       Ветер стаскивает с деревьев сухие ветки. Владимир поворачивается, и строгому взору предстают печальные до глубины души глаза, из которых, вероятно, уже нескрываемо стекают слезы, что из-за дождя заметить невозможно. Но самое главное — широкая улыбка, безумно идущая Ленскому к лицу. И он смотрит, он чувствует все именно так, как оно есть, а не как со стороны видит Онегин. Поэт отдает себя разрушению, разводит руками в стороны и смотрит в небо своим неясным взором, все ещё с улыбкой, какой улыбаются безнадёжные люди.       — Владимир, перестаньте, Бога ради! — Евгений почти ложится на подоконник, облокотившись руками и высунув голову.       Сквозь шелест листьев и травы Ленский расслышал слова друга и резво подскочил к окну, становясь «на носочки» и до сих пор глупо улыбаясь. Гром гремел уже где-то отдаленно, ветер успокаивался, ливень терял былой напор. То есть, наступало заветное спокойствие — погода меняла гнев на милость.       — Я лишился чувств! — кричит, то будто ему праздник, — Вы лишили меня чувств, Евгений! Я потрачу все чернила на стихи о Вас!       Онегин удивился столь радостному крику своего друга.       — Дурак Вы, Ленский, — протянул Евгений и забрался обратно в комнату, рукой убирая волосы со лба, — Славный дурак, каких поискать ещё…       А ведь Владимир этого и не скрывает. Юность все равно простит ему все шалости и извинится на своем закате за всю причиненную боль, за умертвление и воскрешение бабочек в животе в один прекрасный вечер, когда дождь лил как из ведра, а он пообещал написать своему другу тысячи стихов.       Вечер был поистине прекрасным.