человек ледяных дождей

London Grammar – Nightcall

      Чимин сидел, откинув голову на спинку дивана, и пялился в потолок, рассматривая трещину, становящуюся с каждым днем всё больше и больше. Зигзагообразно, она расползалась, пуская в стороны новые, более мелкие веточки. Совсем скоро крыша обвалится, похоронив его под грудой камней, но он лишь «спасибо» скажет.       Чимина ранили. Снова. Пырнули ножом в самое уязвимое и болезненное, откуда, если хлынет кровь – уже не остановишь. Оно болеть будет сутками, но не той острейшей болью, от которой воешь и смерти бояться начинаешь, ведь мысли о ней в такие моменты неизбежны, а ныть тягуче и мучительно, перекатываясь из одной стороны в черепной коробке в другую, как маятник, напоминая, что нельзя людям доверять, нельзя себя настоящего показывать.       — Какой ты жалкий.       Чимин замирает. Меньше всего он хотел сейчас услышать этот голос, громом бьющий по сознанию. И дело не в том, что за окном действительно ветер вовсю бушует, занавески прозрачные треплет, разметая во все стороны беспощадно – гроза совсем близко. Каждая мышца его уставшего тела напрягается, вытягиваясь в струны. Голос, нарушивший тишину, ничего хорошего не предвещает. А у Чимина нет ресурса контролировать себя.       — Отъебись от меня, — вслух отвечает.       — В прошлый раз отъебалась. Что из этого вышло? Ты снова пытался открыться и снова получил ножом, протягивая своё никому не нужное сердечко на блюдечке.       Чимин молчит. Это правда. Он в очередной раз, имея сильные проблемы с доверием, попытался открыть свои мысли (а вдруг получится? вдруг не прогорит?), поделиться чувствами и переживаниями, осторожно собрав их в слова, а те – в предложения. Кто-то может легко озвучивать то, что думает. Для них это так же просто, как сделать вдох – до смешного естественно получается. Но не Чимин, которого всю жизнь за каждую такую попытку лицом в грязь окунали, пачкая то драгоценное и хрупкое, что у него на душе покоится, обесценивая.       «Не устраивай спектаклей, Чимин»       «У-у-у, всё понятно, актер проснулся. Всё придумал и теперь манипулируешь мной, чтобы получить своё»       «Еще что придумаешь, а?»       «Ты давишь, чтобы тебя пожалели»       «Не выдумывай, Чимин»       «Это не твои чувства. Это манипуляция. Ты специально именно вот так говоришь»       Если еще хоть раз он услышит слово «манипуляция» в свой адрес, когда пытается быть собой, Чимин уверен, он вслух никогда в жизни больше ничего не скажет правдивого.       — Говоришь всем, что ты – тварь последняя, чтобы не ранили, хоть ею и не являешься. Шипы выставляешь, но, при этом, всё равно пытаешься доверять. Скажи, ты идиот, или тебе по приколу самого себя в костер кидать регулярно?       Молчит.       — Тебя, хрупкого, так задевает «манипуляция», но разве это не правда?       — Заткнись. Просто заткнись, — шепчет Чимин, закрывая глаза, но всё еще отчетливо видя рисунок трещин на потолке, разряд молнии ему напоминающий. Он за рисунок этот цепляется, пытаясь воссоздать каждую «веточку» в сознании, успокоить вспышку боли и обиды, которые стремительно от кончиков пальцев ног к глотке поднимаются, душить начинают.       — Ты используешь всех, кто под руку попадается. Чего же ноешь тогда?       — Это ты меня научила этому.       — Я. Кто же еще? — Чимин по голосу слышит, как «темная» улыбается самодовольно. — Мы живем в двадцать первом веке, персик. Если ты не начнешь использовать других, значит, используют тебя. С преогромным удовольствием. Ты даже не заметишь, когда это произойдет, ведь в лицо тебе лучезарно улыбаться будут, по плечу нежно погладят, в глаза заглянут так доверчиво, что у тебя и мысли дурной не появится. А зря. Никому нельзя доверять, Чимин. Никому, кроме себя. Хватит пытаться открыться людям.       Чимин молчит. Он ненавидит себя за то, что делает с другими, но он был слишком жалок и слаб, когда осознал, что его используют. Родители, близкие друзья. Те, кого он пытался любить. Кому себя отдавал, ставя их приоритеты выше своих. Тогда и появилась та «темная», которая на ноги его поставила, напитала смелостью, научив идти по головам, говорить резко и уверенно, даже если он сам себе не верил.       — На тебе ежедневно катались все, кого ты знал, используя абсолютно всё, что можно от тебя взять. Ты забыл, персик? Если бы я тебя этому не научила, ты бы до сих пор сопли жевал и рыдал каждую ночь в подушку, понимая, что никому ты, блять, не нужен.       — Перестань. Единственный, кто сейчас действительно манипулирует, так это ты. Давишь на меня, напоминая о каждой неудаче, видя, в каком я состоянии. Раскачиваешь меня из стороны в сторону жестокими словами, бьешь по слабым местам. Так не терпится, когда я контроль потеряю над собой и ты возьмешь верх?       — Какой проницательный. Предположим, да. Я устала смотреть, как тебя уничтожают. Ты славный парень. Сколько бы в дерьмовых людей не вляпывался – всё равно, дурачок, к ним тянешься. Отчаянный. Или слишком одинокий. Не суть. Совсем скоро ты сломаешься и я буду тут как тут.       — Уходи! — рявкает Чимин, вскакивая с дивана, руки в кулаки до побеления костяшек сжимая, подавляя голос собственного подсознания, не давая ему взять над собой верх. Как только она добьется своего, на одну тварь на этой планете станет больше.       Чимин привык считать, что в каждом человеке есть две стороны: черная – сильная, уверенная, целеустремленная, служащая стержнем каждой личности, и белая – нежная и ранимая, хрупкая, состоящая из запутанного комка эмоций и чувств, которые тяжело понять. Белая нуждается в заботе и ласке, в то время как черная всё контролирует, анализирует, учит достигать невероятных вершин, помогает двигаться вперед не только себе, но и тем, кто рядом, заряжая их этой энергией. И прекрасно, когда обе половины в гармонии находятся, дополняя друг друга, заземляя. Это гарант стабильной уравновешенной личности – Чимин мечтал таким быть, идеализировал подобный образ. Но, ему так не повезло.       Со временем, становясь старше, он осознал, что у каждого из нас есть еще третья сторона – та, которую стабильный человек даже не услышит, не узнает о ней. Этой стороной является подсознание, терпеливо наблюдающее за нашей жизнью, с которой мы черти что творим. Оно – чистый хаос, первобытная энергия, которая, дай только слабину, вырвется, и в тот же момент безумствовать начнет, снося на своем пути все те столбы бетонные, которые мы всю жизнь якорями выставляли, пытаясь обеспечить себе стабильность и жизненные ориентиры.       — Жалкий мальчишка. О твою душу только ноги вытирать, а не любить её.       Чимин всхлипывает.       Яркая вспышка молнии озаряет однокомнатную квартиру. Да так ярко, что даже название книги, лежащей на столе рядом с чашкой недопитого кофе, можно было прочитать – «Божественная комедия» Данте. А прямо под ней спрятался «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери. Поразительный контраст настроений, но Чимину нравилось вот так сочетать, чередовать легкий слог Принца, где истина на поверхности покоится, с глубокими рифмованными строками Комедии, над которыми часами сидишь, вертя слова как кубик Рубика, пробуя разные комбинации смыслов, приходя по итогу к самому, для самого Чимина, правильному.       И через пару секунд после вспышки молнии, до треска стекол в оконных рамах, по небу разносится раскат грома. Гроза здесь, почти над домом. Дождь еще не успел разойтись: тихонько прибивает пыль к земле, загоняя любителей погулять допоздна по домам.       Чимин хватает пачку сигарет, в которую вложена старая потертая зажигалка, и выбегает из квартиры на лестничную площадку, сразу направляясь к ступенькам, ведущим на крышу – прелесть обитания на последнем этаже. Свобода и свежий воздух всегда под рукой. Всего пара шагов и вот уже потоки холодного ветра бьют в лицо, отрезвляя. И дышится как-то легче.       Но не сейчас. Чимин на бортик широкий опирается, упираясь в бетон локтями, и наклоняется вниз, к ладоням, обхватывая ими голову. Позволяет себе тихо всхлипывать, носом шмыгать, не стыдясь избытка эмоций, ведь никто здесь его не увидит. Особенно в такую погоду. Он один такой свободолюбивый на крышу выбирается каждый вечер.       Как бы сильно не ранили другие люди – подсознание всегда бьет сильнее всего, максимально метко, в самое кровоточащее место. Чимин знает, что он – не лучший из ныне живущих на этой планете людей. Не достойнейший, ведь много плохого делает ежедневно, чтобы хоть как-то выживать в этом блядском мире, пропитанном ложью, корыстью и злорадством, пока его окончательно не втоптали в грязь, сделав той самой тряпкой, которой все пользуются и в угол потом бросают за ненадобностью. Но нет ни одного человека, который не использовал бы других. Неосознанно, в мелочах, если задуматься, все мы друг друга используем: элементарно прося подать стакан воды, помочь объяснить тему, которую на паре не усвоили, отнимая чужое время и силы, погулять с собакой на рассвете, ведь так лень вставать в такую рань, еще поспать бы драгоценных минут двадцать. Вот и Чимин стал таким: где может – выгоду найдет, как-то жизнь себе облегчит, но это всё мелочи, никому жизнь, по факту, не портящие. Многие его выходок даже не замечают. Как же иронично, что, каждый раз, когда он слышит обвинение в манипуляциях, он не прибегает к ним, а пытается быть собой. И вот это ранит Чимина сильнее всего. Ему не совестно по мелочам других использовать, не совестно, что могут заметить и в лицо сказать об этом, но ранит, когда подобное обвинение получает на искренность.       Напоминает басню, которую он в детстве от дедушки услышал: о мальчишке, волке и овцах. Когда мальчишка в шутку кричал, что волк на стадо овец напал, и деревенские мужики суетились, веселя его этим, а когда волк на самом деле напал – никто даже не отреагировал, считая мальчика по умолчанию лгуном. Так случилось и с Чимином. Манипулятор по умолчанию, что бы не сказал и не сделал.

Asking Alexandria – Antisocialist (Unplugged)

      Чимин выпрямляется, шмыгая носом, облизывает губы пухлые, чувствуя на них соленый привкус, и рукавом тонкого свитера трет лицо, снова шмыгая. Зажигалку вместе с сигаретой одним ударом из пачки выбивает и в холодных пальцах сжимает, подкуривая, стараясь второй ладонью спрятать огонек от ветра, что в этот момент новым порывом, более сильным, по крыше пронесся, мешая. Чимин тихо матерится, но попыток закурить не оставляет. Упрямый слишком, так просто никогда не отступает, чего бы не коснулся. Потому, прикинув наскоро, решает присесть на корточки, спрятавшись за бортик, и закрыв корпусом и ладонью огонек – успех, раскурено. Правда, еще немного, и у него точно началась бы истерика, а злосчастная пачка сигарет вместе с зажигалкой полетела бы куда-то в пустоту прямо с крыши девятиэтажки.       Чимин делает глубокую затяжку, насыщая альвеолы сизыми клубами-змеями из никотина, оксида углерода и цианистого водорода, ничуть не жалея собственные легкие. Ему как-то всё равно. Пусть хоть съежатся, сфиброзируются или полопаются, как мыльные пузыри. Он и сухого льда мог бы на спор так вдохнуть пару тяг, просто из интереса, если бы был чуть смелее и отбитее, но умирать пока все же не очень-то хочется. Одно дело, если случится всё случайно, другое – ты сам будешь причастен к этому. И если на первое Чимин согласен, то на второе – категорически нет (пока что).       — Мне не нравится, что ты куришь, — раздается за спиной мужской голос.       Чимин сначала не реагирует, решив, что показалось. Когда ветер так дует и дождь мелкий шелестит и не такое послышится. Но, чувствуя настойчивый взгляд, он всё же оборачивается, натыкаясь на парня, сидящего на одном из дымоходов невысоких.       — А я тебя спрашивал об этом? — резко, сразу царапаясь, ведь кто он, собственно, такой, чтобы говорить подобное.       — Нет. Но мне всё равно не нравится.       — Ты вообще кто такой?       — Это важно? Важнее то, что ты кислород из легких выгоняешь, травишь их не пойми чем.       — Очень даже пойми чем. Я знаю состав дыма. Рассказать? — усмехается Чимин, выгибая бровь насмешливо, специально стараясь казаться отталкивающим, чтобы этот парень, одетый в свободную и слишком легкую белоснежную рубашку – явно не по погоде, – скорее свалил с крыши и оставил его в покое.       — Мне всё равно, из чего дым. Это не кислород.       Чимин, назло незнакомцу, делает новую затяжку, долгую, неторопливую, в глаза, что темнее ночи, смотря неотрывно.       Вспышка молнии. И сразу раскат грома. Парень поджимает губы недовольно.       — В чем смысл твоего кислорода? Сдался он тебе?       — Ты им дышишь, он дает тебе жизнь, силы.       Чимин смеется невесело, качая головой отрицательно, не соглашаясь:       — Парень, я не знаю, кто ты, и знакомиться не горю желанием, но ты что, не знаешь, что кислород нас убивает? Он сжигает митихондрии, отнимает нашу энергию. Мы дохнем каждый день из-за этого твоего ебаного кислорода, — он носом шмыгает, вспоминая, что вообще-то плакал. Видел ли это незнакомец? Как давно он здесь?       Тот снова морщится. Матерные слова слух режут, звучат резко и неприятно. Более сильный порыв ветра треплет его рубашку, а парню хоть бы хны. Даже внимания не обращает.       — Меня зовут Чонгук.       — Да хоть сам Джонни Депп. Я не спрашивал. Это моё место, особенно в грозу, вали отсюда.       Парень, назвавший себя Чонгуком, едва заметно улыбается, растягивая уголки губ, а возле глаз морщинки в складочки собираются, взгляд мягче становится почему-то.       — Не уйду. Ты плакал. Значит, тебе плохо. А тех, кому плохо, одних оставлять нельзя.       — Можно. Я в полном абсолютном невъебенном порядке. А теперь давай, иди, ищи себе другую крышу. Или свали хотя бы на другой конец, ага? Будь умницей, услышь просьбу, — Чимин обнимает себя одной рукой поперек талии, пальцами полосатый свитер сжимая, ища в этом опору. Ему не хочется сейчас с кем-то разговаривать. Люди ранят. Все, кого он встречал, ранили его. Он хочет быть один, делить свою боль разве что с грозой и срывающимся ледяным дождем.       — Зачем мне уходить на другой конец, если я уже здесь сижу? — вскидывает брови Чон, на что светловолосый парень сокрушенно стонет и отворачивается к городу, затягиваясь нервно под новую вспышку молнии, зигзагообразно по сторонам разлетевшуюся по всему небу, как та трещина, что в квартире на потолке поселилась. Чимин замирает, дыхание задерживает, смотря на эту невероятную красоту, испытывая дикий детский восторг от буйства стихии, никому неподконтрольной, но последовавший за ней оглушающий раскат грома заставляет парня испуганно дернуться и голову в плечи вжать.       Чонгук смеется. Высоко, глуповато, но очень искренне. Чимин резко разворачивается, злобным взглядом упершись в парня.       — Тебе смешно?! — рявкает, указывая сигаретой на Чона, а ветер тем временем пепельные волосы ему на глаза сдувает, мешая выглядеть грозно. Чонгук снова смеется.       — Очень, — улыбается, широко так, не скрывая того, как его это забавляет. — Ты красивый. Тебе идет такой беспорядок на голове.       Чимин руку опускает, оставляя её безвольно болтаться, не зная, что сказать. Он рот приоткрывает, но ни звука оттуда не выходит. Чонгук ему комплимент сейчас что ли сделал? Заплаканному, растрепанному и злому?       — Ты маньяк? Псих? Душевнобольной? — прямолинейно и грубо, хмуро смотря на этого странного парня, сидящего по-турецки на дымоходе в разлетающейся во все стороны белой рубашке. Чимин только сейчас замечает, что у него в руке что-то зажато, потрескивает иногда, но рассмотреть с такого расстояния не может, ведь на крыше нет фонаря, лишь отблески с других зданий, вывесок над дорогами и вспышки молний, менее ярких и мощных.       Улыбка с губ Чонгука сходит. Он хмурится раздраженно, сжимая что-то в руке сильнее, пальцами перебирая. Едва слышимый треск и яркая молния, одновременно с громом, озаряет крышу, оглушает, вея опасностью, словно предупреждая бежать скорее с крыши в убежище, нечего в грозу на открытой местности находиться.       — Я просто сказал, что ты красивый. Это делает меня маньяком или душевнобольным? Как же пало человечество в недоверии, если даже на такие слова реагирует оскорблением… — качает головой темноволосый и губы поджимает.       — Эй, я не хотел тебя обидеть. Но, согласись, это странно. Ты меня не знаешь, я тебя тоже. Я откровенно херово выгляжу, а ты мне заявляешь, что я красивый. Любой насторожится.       — Не любой, Чимин, а тот, кто никому не доверяет. Такие, как ты, никому не верят, кроме себя. Ты сейчас лишь подтвердил это.       — Ты не знаешь, какой я, чтобы делать обо мне выводы! — резко бросает Чимин, отвлекшись на потрескивание в руке парня.       Дождь усилился. Ледяные капли, до этого едва беспокоящие его, теперь стали ощутимым потоком дождя, стремительно превращающего его тонкий, но теплый свитер, в висящую, пропитанную водой тряпку.       Чимин не видит никакой реакции на слова и уже хочет отвернуться, как вдруг осознает – прозвучало его имя. Он сводит брови у переносицы, непонимающе потупив взгляд. Да нет же, ему показалось. Он имени не называл своего, по телефону тоже ни с кем не говорил (даже не брал с собой), чтобы случайно упомянуть его в разговоре. Чимин поднимает взгляд, встречаясь с темными глазами парня.       — Ты назвал моё имя.       — Тебе показалось, — Чонгук улыбается, словно ничего не случилось, они просто мило общаются о погоде.       — Нет, не показалось. Ты назвал меня по имени, Чонгук.       — Ну, может быть. Разочек.       — Разочек!? Ты издеваешься!? — вспыхивает, словно спичка. — Откуда ты знаешь, как меня зовут?       Чонгук, расслабленно улыбающийся, мягко смотрит на кричащего парня, следя за каждой его эмоцией, подливает масла в огонь:       — А это тайна?       — Блять, да! Тайна! Пентагоном охраняемая! Да ты точно ебаный псих! — Пак бросает окурок на крышу, забыв даже докурить, а Чонгук за этим довольным взглядом следит. Он рад, что сигарета осталась на половину целой. — Какова вероятность, что ты меня с крыши не скинешь? А что не изнасилуешь? Пиздец. Я не знаю, кто ты, но, блять, не подходи ко мне больше!       — Какая яркая фантазия. Сразу столько картинок. У-у-у… А ты фантазер, Чимина-а, — Чонгук бьет в слабое место, прицеливаясь тщательно, чтобы исключить любую возможность промаха. И Чимин реагирует.       Он, словно рыба, выброшенная на берег, ртом воздух жадно хватать, а проглотить кислород не может. Это его добивает. Он больше не может держаться. Слышит эти слова. Те, что всегда под грудину бьют, проламывая её с такой же легкостью, словно это тонкий прутик. Слезы по щекам градом катятся, как тот дождь ледяной, что в два раза сильнее лить стал.       Чонгук подкидывает то, что в руке сжимал, потрескивающее, в воздух, и небо снова молния рассекает, высоковольтным электричеством треща, пугая до глубины души, а за ней гром оглушающе раскатывается, оставляя после себя шум в ушах на несколько секунд.       Машины, припаркованные на стоянке, неприятно пищат, где-то испуганно воет собака. А у Чимина все цепи к чертовой матери слетели. Это было последней каплей, сорвавшей поржавевшие замки, сдерживающие горькие слезы, льющиеся прямо из ран глубоких, которые он себе годами запрещал расковыривать.       Чонгук улыбается, видя это, и спрыгивает с дымохода. Он пару секунд смотрит на парня, рухнувшего на бетон, водой залитый. Тот колени обнял и уткнулся в них, рыдая громко, а Чон голову вверх поднимает, стене из дождя лицо подставляя, и уходит в сторону незапертой двери, оставляя парня один на один со своими эмоциями, бушующим фонтаном рвущиеся наружу.       Он сделал то, что хотел. Начало положено.