Портрет Дракона

Как эхо в храме опустелом,

Безмолвной болью жжет сильнее.

Сказ этот о душе, спящей в тиши.

Тёплые лучи Сеульского солнца, как всегда, безжалостно балуют, дразнят и обжигают. Когда очередной урок подходит к концу, из-за массивных дверей школы первогодок, словно стайка разноцветных бабочек, вырываются малыши. Под громкие и звонкие голоса, похожие на щебетание птиц. Все они балуются в перерыве перед последним уроком, один из учителей бдительно следит за каждым, встречая с напарником у дверей. Первым, что бросается в глаза – это форма. Идеально выглаженные миниатюрные пиджачки, брючки и рубашечки. А единый тёмно-синий цвет подчёркивает свежесть невинных лиц. Кто-то собирается у лавочки, громко обсуждая насущные проблемы по их меркам, кто-то неудержимо носится под деревом и только один из мальчишек замирает почти у самых ворот. Сделав из ладошки козырёк, он вглядывается в светлое небо над головой. — Ты чего тут? — Доюн подкрадывается сзади и виснет на его плечах, прищурившись тоже выглядывает что-то в небе. — Дышу и любуюсь свободой! — гордо изрекает Бёль. Его друг фыркает и лёгким шлепком по спине заставляет друга пошатнуться, не забыв добавить: «Балда!». Бёль показывает язык и затем широко улыбается. — Скучно на уроках, я уже всё это знаю! — Не все такие гении, как ты! Они ещё какое-то мгновение спорят, и Бёль вдруг затихает, а Доюн отвлекается на подбежавшую первоклашку. Под их неразборчивый диалог мальчик медленно поворачивает голову в сторону ворот, туда, на противоположную сторону дороги, где мелькали проезжающие мимо машины и ходили взрослые. Он видит уже знакомый силуэт взрослого мужчины. Они однажды уже встречались, тогда Бёль бесстыже сбежал от няньки и укатил на своём трёхколёсном велосипеде за периметр их жилого кампуса. Смотрел по сторонам и улыбался во все зубы, пропустив тот момент, когда наехал на человека. Конечно, это было глупое столкновение, неловкое, но он умудрился свалиться с велосипеда и поцарапать ладошку. О ладони он забыл, тут же виновато поднял темно-карие глаза на человека, присевшего рядом. — Простите, пожалуйста, дядечка! Простите! На мгновение ровное, спокойное выражение на лице мужчины его напугало, а когда тёмные зрачки обратились к его глазам, он и вовсе притих. У этого человека были тёплые и сухие ладони, от него не пахло омегой или альфой, только пряный аромат каких-то духов. Тот улыбнулся мягко и перевернул ладонь мальчика, чтобы рассмотреть лёгкое покраснение кожи. — Не смертельно. Бёль тоже посмотрел на свою ладонь, угукнул и кивнул, но высвобождать руку не спешил. Он вновь внимательно посмотрел в лицо незнакомца. Длинные, волнистые пряди волос были собраны в короткий хвост, под нижним уголком тонких губ он разглядел белёсый шрам, ещё один был на скуле и тянулся он за ухо, почти не заметный, но Бёль был очень внимательным. А ещё у человека были непроглядные глаза, бледная кожа и красивое, гладкое лицо. — Я подожду здесь, а ты вернись за ворота, тебя наверняка потеряли, — спокойный, бархатный тембр отдавал лёгкой хрипотцой и Бёль моргнул, отгоняя от себя наваждение. — Ага, с-спасибо, — Бёль выдёргивает руку, подскакивает на ноги и, вцепившись в руль велосипеда, делает резкий поклон. — Извините ещё раз! Я буду внимательнее в следующий раз! Мальчик чуть ли не бегом уходит обратно в сторону ворот, буквально таща за собой велосипед. И вот сейчас, стоя во дворе школы, он точно заметил знакомый силуэт. Бёль мог ошибаться, или ему просто показалось, но этот человек напоминал ему образ с небольшой фотографии, что хранилась в столе кабинета его отца, куда он вместе с Доюном пробрались несколько месяцев назад. Родители ему не говорили о родственниках, но он знал, что у него были дедушки и дядя, но сам он их не видел никогда. А та фотография в его крошечных ладонях отпечаталась в памяти так ясно. На ней был изображён дедушка Хонджин и Суро, его отец, и рядом, стоял ещё один член их большой семьи: подросток лет четырнадцати, его дядя Чонгук. Но вот человек, которого он встретил тогда у кампуса, был не похож на того подростка с фотографии, если только…оттенком глаз. Но в то же время он был очень похож на дедушку Суро. Бёль задумчиво нахмурился: люди ведь взрослею и сильно меняются. И мог ли это быть его дядя? Тогда почему он не приходит к ним в гости? Фотография была спрятана в том же месте, а образ отпечатался в памяти. Но вопросов он родителям не задавал. Улица пуста, знакомого не видно, Бёль ещё раз бегло оглядывается по сторонам, Доюн дёргает его за рукав и утягивает в очередную игру, и мальчик поддаётся.

***

— Ты такой красивый у меня, — тихим голосом отзывается Валенти, смотря на внука и расправляя и без того гладкую ткань бордовой, шелковой рубашки на его груди. Чимин улыбается и поправляет пояс брюк. Пригласительное лежит на столе в их гостиной, под столом покоятся чемоданы его дедушки, а сам он с волнением собирается на вечер, сам не понимая, что так разволновался. Ведь он уже не первый раз посещает галерею Хосока, любуясь творениями молодых дарований, которых он так ловко подбирает и распространяет их творчество между дорогими гостями. — Может, я тебя сначала в аэропорт провожу и потом поеду? Хосок всё равно разрешит мне зайти даже после открытия, — Чимин не оставляет попыток уговорить проводить дедушку, но тот качает головой и улыбается. — Поезжай скорее, я доберусь, не переживай. — Дедуле привет передавай и ещё вот это, — Чимин немного склоняется и мягко целует омегу в щеку с улыбкой на устах. — Обязательно. Накинув на плечи лёгкий пиджак, он выходит из дома, всё ещё сохраняя в теле лёгкое волнение. Коснувшись горящих щёк, Чимин задумчиво уставился в своё отражение на стекле в такси. «Да что со мной?» на всякий случай пощупал лоб, из-за волнения ладони прохладные и кажется, что его лоб раскалён. Сделав дыхательную гимнастику, он покосился на водителя и немного поёрзал на своём месте. Уже привычный маршрут к зданию, где проходила выставка, двухэтажное здание, фасад которого был выполнен из светлого мрамора и стекла. Тени игрались в отсвете уличного света и наполняли собой пространство обволакивающим тёплым цветом, из-за чего создавалась иллюзия лёгкости и воздушности. Внутри все дорогие и искушённые посетители попадали в огромный холл, украшенный витиеватыми люстрами, пол выложенный полированным гранитом, отдавал лёгким эхом шагов гостей. Само пространство казалось бесконечным, хоть и хранило в себе множество выставочных залов. А окна, занимавшие почти все стены, открывали панорамный вид на вечерний город, создавая таинственную атмосферу. Здесь чувствовалась гармония между современностью и классикой, Чон Хосок знал толк в красоте и преподносил её со всей изящностью. А каждый «под зал» находился будто бы в углублении, было продумано всё до мелочей: от освещения до акустики, чтобы точечно подчеркнуть красоту предоставленных экспонатов. Стены нейтральные, словно фон для картин, скульптур или инсталляции. Посетители словно шёлк плавно перетекали из стороны в сторону, в воздухе витал аромат дорогих духов и стены наполнялись тихими диалогами. Они все присматривались, оценивали, вкушали. — Рад, что ты пришёл, — мягко кивает Чон, когда Чимин замечает его уже издалека и останавливается у лестниц на второй этаж. — Добрый вечер, — омега кивает в ответ и вновь возвращает беглый взгляд к залу. — Вы кардинально поменяли атмосферу и сделали ремонт. Очень красиво. — Спасибо, — Хосок легко указывает наверх, — ты хотел на второй этаж? — Да, слышал, там появились новые картины, — Чимин неровно вдыхает через нос, странная дрожь и покалывание на кончиках пальцев. Он ведь каждый раз, когда приходил на такие вечера, надеялся увидеть нечто знакомое, но всегда оставался разочарованным. Понимает, что и в этот раз всё будет также, но посмотреть хочется. — Да, появилось нечто особенное, — Хосок кивает и тут же отводит взгляд, обходит омегу, и первым поднимается наверх, Пак идёт следом. — Всё нормально? Ты выглядишь немного встревоженным. — Нет-нет, всё нормально, — омега украдкой улыбается. Когда они поднимаются, он видит пять ниш с приглушённым освещением. Чимин заинтересованно заглядывает в первую, теребит пальцами длинный рукав пиджака и только сейчас замечает, что Хосока рядом нет, обернувшись, он видит, что тот остался у лестниц и одной рукой держится за перила, а на лице какая-то неизвестная печаль и мягкий изгиб улыбки. Чимин озадаченно моргает, раскрывает губы, словно хочет что-то сказать, но затихает. Тот будто бы молвит без слов «иди дальше» и Пак отворачивается, бегло, ещё раз, изучив портрет, он шагает к следующей нише. Здесь уже несколько человек, Чимин старается подойти к ним сзади, чтобы не вставать совсем близко, поднимает глаза и видит знакомую черноту дракона, горящий глаз и того самого юношу со смазанным лицом. Дыхание затихает. Чья-то голова сдвигается в сторону, и пустота лица обретает до боли знакомые черты лица, словно бы на него смотрит тот самый Чонгук из прошлого. Просящий обрёл лик, а с его рук рассыпаются вьюнами тоненькие красные нити. Всё будто бы повторяется. Чарующий вечер обретает уже позабытый флёр воспоминаний. Словно бы на том же самом месте, в то же самое время. Звуки стихают, а Чимин делает неосознанный короткий шаг ближе, прижав похолодевшие пальцы к губам и только сейчас заметив, что под той самой позабытой картине, куда тянутся тоненькие ниточки, находится нечто гораздо большее. Под чернотой рождается палитра цветов. В этой новой картине, что занимает большее пространство, он вдыхает живительный воздух. Фон обрамлен в нежно-голубых тонах, а по краям растворяется мягкий ореол оранжевого рассвета. Чешуйчатый зверь изумительного оттенка смальта взмывает будто бы вверх, расправляя необъятное крыло, а его хвост рассекает воздух под беззащитным брюхом. Пасть раскрыта, обнажая острые клыки, так, если бы он кричал в глубину необъятного неба и человек, что изображён здесь, гораздо ближе, тянет руки вверх, а на расслабленных запястьях его опутывают плотные нити, что тянутся в самый вверх к черноте. Чимин смотрит на этот взгляд, что обращён прямо на него. Его отражение смотрит на него уверенно, из-под опущенных век взирает на него как на нечто неважное, храня в своих руках Поднебесную силу. В этих глазах он ощущает невиданную силу, так, словно это он повелитель этого Дракона. Он его освободитель. Художник, что так страдал неумением изображать эмоции и лица людей даже в присутствии натурщиков, сделал невыполнимое. Он изобразил щемящее сердце чувства в глазах черноты и света. Тьма обращалась к свету, молила о помощи, протягивая свои израненные руки, а свет обратил к нему свой взор. Чимин опускает руку с губ и смотрит на своё отражение, не имея сил оторвать взгляд. Когда он мог видеть у него такой взгляд? Чонгук всегда чувствовал иначе, он говорил слишком прямо, но хранил в себе целую бездну. Взгляд медленно изучает каждый мазок, отпечаток цветов и только потом замечает небольшую позолоченную табличку под картиной: «Она зрела в сердце, словно яд. Теперь излилась робкой надеждой, пусть будет так, я выпью эту боль, обретя покой. Благодарю. Ч.Ч.». Чимин судорожно вздыхает, сжимает рукава пиджака и быстро оборачивается. Нет, ему не показалось. Дважды ему не могло показаться. Он подходит к перегородке и лихорадочно мечется взглядом по первому этажу, за каждого присутствующего там. — Его нет здесь, Чимин, — звучит тихий голос Хосока, и Чимин смотрит на него словно видит впервые. Губы дрожат, а взгляд загнанный, Чон поджимает губы и качает головой в отрицании. Сжав кулаки, Чимин быстрым шагом спускается по лестнице. — Его выпустить должны через год! — Хосок не успевает это сказать, Чимин уже внизу и сбегает к выходу. Он тоже бы хотел надеяться, и тревожное сердцебиение вдруг передалось ему от омеги. Отворив тяжёлые двери, Чимин выбегает и резко останавливается под ярким освещением фонарей. Дыхание бешеное, в груди покалывает, а летний воздух попадает в лёгкие приятным ароматом листьев и влажной земли после дождя. Он видит человека неподалёку у небольшого фонтана, тот смотрит на игру струек со слегка склонённой головой к плечу. У Чимина горечь подступает к горлу, ногти больно впиваются в кожу ладоней. Он делает ещё несколько шагов навстречу, будто бы боясь, что человек его заметит и тут же уйдёт. И вот он в двух метрах от него. Отросшие тёмные пряди в этом свете кажутся ещё темнее, волнистые, мягкие, уложенные в короткий хвост. Пряди на лице прячут весь обзор на тонкий, но уже повзрослевший профиль. Чимин с жадностью смотрит на него и слова вымолвить не может. На Чонгуке светлые джинсы, кроссовки и белая футболка, заправленная за тонкий пояс, а на плечах накинута чёрная толстовка. Взгляд скользит по фигуре хаотично, он чутко подмечает белёсый, неровный шрам на правом запястье, он кажется каким-то уродливым, и его так сильно видно, несмотря на то, что рука спрятана в карман. — Чонгук, — на выдохе и наполненным дрожащим волнением. А тот будто бы и ждал, медленно поднимает голову и оборачивается к нему. Словно другой человек, повзрослевшие, потерявшие свою невинность черты, он будто бы стал более острее. А взгляд, всё такой же непроглядный, но есть в нём нечто другое, осознанное и живое, оно бьётся под удары его сердца. Чимин смотрит и не может поверить своим глазам, он впитывает в себя каждую мелочь, замечая очередной шрам под губой, тот небольшой, но довольно броский на оттенке его кожи. — Здравствуй, Чимин, — он не узнает этот голос. Слегка хриплый, с еле уловимой ноткой бархата и спокойствия. А карий взгляд мечется, найдя ещё один отпечаток прожитой жизни в заточении. — Как… — слова проваливаются в неразборчивых обрывках, а сердце в груди лишь набирает бег. — Ч-Чонгук… Тонкие губы вдруг улыбаются, так снисходительно и мягко, что Пак забывает вообще все слова. Чон пожимает плечами как-то небрежно, по-ребячески. — Я вышел немного раньше, — возникшая улыбка медленно пропадает, и Чонгук опускает взгляд. Вынимает руки из карманов. — Прости, что не ушёл, я просто встал здесь как дурак. Смотрел на неё и думал, что вот теперь точно уйду. Чонгук протягивает немного вперёд руку и показывает тоненькую красную резинку на запястье. — Что это? — еле слышно. — Резинка – мой контроль. Их было три: гнев, семья и ты. Я избавился от гнева и отпустил прошлое с семьёй, с тобой вот, оказалось сложнее. Меня учили концентрироваться на каждом цвете и снять, когда буду готов. Знаешь, чувства оказались для меня непосильной ношей. Я так часто сожалел о том, что сказал тебе тогда, и о том, чего не сказал. Я не справился, Чимин, — из-под опавших прядей видна горькая ухмылка, — и обидел тебя. Больше всего на свете я не хотел причинять боли тебе и моему брату, но так сложилось, что я разрушал всё к чему прикасался. Искупить ошибки оказалось невыполнимой задачей, простить себя тем более. Но, кажется, у меня немного получается. И я надеялся, что ты увидишь эту картину, что ты поймёшь, потому что ты всегда понимал. — Чонгук опускает руку и сжимает кисть другой рукой, пряча полоску, поднимает глаза на молчаливого Чимина. — Я стал так болтлив. Чонгук делает шаг назад, и Чимин реагирует молниеносно, подходит в пару шагов и цепляется холодной ладонью за его правую, чувствуя под пальцами рубцы. — Не уходи… — старший так близко, что Чонгук невольно судорожно тянет носом воздух, вдыхая мягкость его духов. — Скажи ещё, говори что хочешь, ты всегда хотел говорить, но молчал. Говори. Сейчас. — У меня ушло так много времени, мне казалось, что я не успею. Куда и почему, сам не знаю, — чёрные омуты избегают прямого взгляда, а голос становится мягче. — Ты спрашивал, что я чувствовал, пока рисовал первую картину, и я могу ответить, что чувствовал, когда по-настоящему завершил её. — Чонгук медленно поднимает глаза на омегу, только сейчас ощутив, что его руку всё ещё крепко держат. — Я чувствовал уют, защиту, и облегчение, когда смог нарисовать твоё лицо. Чонгук снова замолкает. — Она не нужна тебе, — Чимин вдруг поддевает кончиками пальцев резинку и стягивает её с чужой руки и сжимая уже в своём кулаке. — Ведь я здесь и слышу тебя. — Я так сильно скучал по тебе, — опьяняющая, почти позабытая бездна, что утягивала Чимина без возможности выбраться. Тонкие губы в улыбке, что слаще полусладкого вина, и вопреки привычному, тёплые пальцы. — Прости, что оказался таким больным и неправильным, прости, что оказался предателем. Прости меня, за эти чувства и что ничего не понял. Прости, что лишил тебя всего. Чимин медленно оглядывает лицо Чона, поднимает свободную руку и аккуратно опускает ладонь на его щеку, задевая пальцами волосы, чувствуя подушечками очередной шрам где-то под скулой, ближе к уху. — Ты справился, Чонгук, слышишь? Ты справился, — Чимин пах сандалом и теплом. Он пахнет домом, заботой и убаюкивающим светом. Он пахнет как сама жизнь, сконцентрированная на дне безмолвных чёрных глаз. Он пахнет спасением и силой. Ладонь Пака ложится на его затылок, надавливает, позволяет подойти ближе и уткнуться лбом в плечо. Он позволяет опереться на себя и судорожно выдохнуть. И только теперь он чувствует, что Чонгук не пахнет, он понимает с обреченностью, что омега навсегда замолчала в нём. Парень потерял её в тех страшных стенах, деформируясь каждый раз, преображаясь, выламывая себе душу. Чимину жжёт глаза от горечи и осознания, что Чонгук просто потерял связь с природой от постоянной боли, отсутствия опоры став простым. Иногда так происходило, очень редко, но бывало. Бесплодных и без истинного — природа со временем отторгала, и процесс становился быстрее, если организм омеги подвергался постоянному риску. Чимин даже не хочет спрашивать, что там происходило, но уже рад тому, что Чонгук здесь, перед ними. — Всё хорошо, Чонгук, я рад, что ты задержался здесь, — шепчет он в висок, опустив ладонь на сгорбленную спину, потому что Чонгук ещё немного, но вытянулся. — Кажется, из нас двоих только у тебя хватило смелости для этой встречи. — Может быть, смелость, а может быть это слабость и трусость, — Чонгук медленно поднимает голову и замирает совсем близко, вглядываясь в лицо омеги. — Я боялся, что ты даже слушать бы меня не стал. Такие вещи не… — Однажды мне один человек сказал: есть здесь и сейчас, — Чонгук вздрагивает, и Чимин украдкой улыбается, глядя ему в глаза. — У меня было много времени подумать над этими словами. Сжигать себя разочарованием, мучиться от прошлого – это ведь ни к чему не приводит. Я яркий тому пример. Ведь жил в постоянном страхе, а ты лишил меня этого чувства не только ты запутался, но и я тоже. Но Чонгук, это не оправдание твоей жестокости, — на этих словах Чон вновь уводит взгляд вниз, — я хочу верить, что ты это действительно понял. Мы не имеем права вершить судьбу того или иного человека, это и отличает нас как людей. Какого бы наказания ни заслуживал твой враг, ты не можешь быть его судьёй. А ещё знаешь, что? — Чонгук поднимает взгляд, и что-то тёплое расползается у него под кожей от следующих слов. — Картины прекрасны. Спасибо тебе за них. Хочу их приобрести, ведь твой брат явно кому попало их не продаст, если ещё себе не оставит. — Они должны уйти любому. — Нет, я хочу их себе, — Чимин фыркает. — Ты думаешь, я сюда просто так ходил каждую выставку? Я ждал… её. Чонгук поджимает губы, хмурится, трёт кожу на пустом уже левом запястье, а Чимин тихо восхищается этим жестам и привычной холодности на лице парня. Он всё такой же отстранённый, но вот в этих микродвижения он видит жизнь, он ведь и раньше боялся показать свои чувства, только ловко прятал это, а теперь вот так неловко сжимается. Всё такой же сильный, но какой же уязвлённый изнутри, ведь там всё ещё не затянувшиеся раны. И пусть Чимин будет дураком. Он желал этой встречи и был готов ждать вечность, которой у них не будет. Пусть будет осуждён за свои чувства к такому неправильному человеку, пусть это неправильно. Пусть. — Тебе тяжело без неё? — Чимин раскрывает ладонь, показывая Чону скрученную резинку на ладони. — Некомфортно, волнительно, — тихо отвечает и взгляда не отводит с протянутой руки, будто бы, прямо сейчас концентрируясь на неё, чем вызывает сочувствующий взгляд. — Дай руку, — Чонгук проглатывает вязкую слюну, отрывает нехотя взгляд и медленно протягивает свою. — Я понимаю, снимешь, когда будешь готов. Я немного поспешил. Чимин чувствует тёплую кожу младшего под пальцами, когда возвращает резинку на её законное место, замирает пальцами у выступающих венок и легко задевает ладонь, когда Чонгук будто бы с облегчением опускает руку. Он знал, Чонгук всегда пойдёт ему навстречу. Чимин медленно разводит руки в стороны, и ловит на себе немой взгляд, будто бы просьбу. Затем медленно кивает и Чонгук поддаётся. Он укутывает его теплом, ладони прячутся под края свисающей толстовки, замирая между лопаток, когда он крепко обнимает старшего за талию и прижимается подбородком к виску. Простые объятья всегда были для них чем-то особенным. — Чонгук, всё закончилось, слышишь? — Чон закрывает глаза и судорожно тянет воздух сквозь сцепленные зубы, и Чимин прижимает его крепче в утешении, чувствуя лёгкую дрожь в его теле. — Ты справишься. Ты всегда справлялся, правильно или неправильно, но ты шёл вперёд всегда. Не бойся, чувствовать это не всегда больно. Тебя за это не осудят больше. — Спасибо, хён, — шёпот и оголённая честность. Они замолкают и остаются в объятьях ещё какое-то мгновение, прежде чем Чимин первым отстраняется, пытаясь заглянуть на лицо младшего, но тот ловко уводит взгляд, украдкой покосившись в сторону здания. — Давай я провожу тебя домой? Для встречи с братом я вижу ты не готов. Чонгук кивает, прячет руки в карманы джинсов и отступает на шаг назад. Чимин оглядывается, окидывает взглядом пёстрые огни, затем тянется к телефону, чтобы вызвать такси. Оказалось, что Чонгук поселился в простом спальном районе, в одном из многих похожих квартир, Чимин придирчиво осматривает район, но следует за младшим вплоть до самой двери в квартиру. — Ты будешь здесь жить? — вопрос звучит немного неловким, и Чонгук останавливается, обернувшись к Паку. — Да, пока не найду подходящую работу. Я занял немного денег, чтобы снять это жильё. — Ты, правда… — Да, правда, хён. Я не хочу пользоваться тем, от чего избавился, и я не вернусь к этому, — Чонгук выглядит таким спокойным и уверенным в своих желаниях, что у Чимина весь воздух спирает. Он действительно ошарашен этой новостью. Какое-то странное чувство внутри растёт. То ли восхищение, то ли ужас осознания, что этот парень остался действительно ни с чем и готов подчиниться, покорно склонив голову. — Ты явно не этого ожидал, — кивает Чон. — Но теперь я живу так. Признаться, есть в этом что-то, когда ты раньше жил в роскоши. Мне это даже нравится. Хочешь зайти ненадолго? Вопрос застаёт Чимина врасплох, он неуверенно поджимает губы и затем просто кивает. Чонгук достаёт ключ и отворяет дверь. Она совсем не внушает ему доверия, выглядит слишком хлипкой. Он ступает следом за младшим в узкий коридорчик, за спиной щёлкает замок, и Чонгук его аккуратно обходит, снимает обувь и проходит вглубь комнаты, включая свет. В квартире пахнет недавно приготовленной едой и бумагой, и отдалённо знакомый аромат привычных масляных красок. Комната небольшая, стул и небольшой столик у окна заставленный какими-то книгами, пустыми листами, а под ним уже знакомые, но будто бы спрятанные, холсты, сложенные друг на друга, рядом покоятся кисти и коробки с красками. У другой стены застеленный матрас, прямо на полу, небольшая тумбочка, где наверняка и хранятся все вещи парня, а сбоку виднеется крошечная кухня, огороженная прозрачной перегородкой. Чимин с каким-то тихим восхищением оглядывает старенькие обои, присматривается к чистоте и прислушивается к скрипучему полу. Он разувается и проходит в комнату. Чонгук стягивает с плеч толстовку и вешает её на спинку стула, поворачивая голову к Паку. — Могу предложить чай или воду, кофе недавно кончилось. Чимин смотрит на парня в оба глаза. — У тебя достаточно еды? — вопрос странный, даже немного неловкий. Чонгук изгибает бровь. — Ты хочешь есть? Я приготовил немного перед ухо.. — Нет-нет, — Чимин машет головой. — Вообще, у тебя есть что кушать? Тебе хватает? — Хён, с голоду я не умираю. Так что ты будешь пить? Чимин хлопает глазами, неловко шлёпает губами и пристыженно уводит взгляд. — Извини, я буду чай, спасибо. Чонгук скрывается в кухне за перегородкой и приносит две плоские подушки со складным столиком, Чимин просто наблюдает за его действиями и затем медленно подходит к приготовленному месту, опускается на одну из подушек и стягивает с себя пиджак. В квартире тепло, а ему вдруг становится так стыдно за свои откровенные и удивлённые взгляды. Он ведь и сам не лучше жил, когда остался один, но его квартиры были другими, а с Юнги они и вовсе жили в относительном достатке. Он вдруг отвлекается, когда телефон в кармане вибрирует, и он видит входящий звонок от Хосока, косит взгляд на спину Чонгука и мнётся с принятием звонка. — Ответь, тебя наверняка потеряли, — отзывается младший, стоя у стола в ожидании закипающего чайника. — Да? — Чимин прижимает телефон к уху, прикусив волнительно губу. — Ты вернулся домой? Так внезапно сбежал и не вернулся до сих пор. Ты в порядке? — Всё нормально, господин Чон, насчёт тех картин... — Чимин резко поднимает взгляд на спину младшего. — Я уже понял, — Чон делает тяжёлый вздох. — Но скидки я тебе сделаю. Всё же часть денег будет переведена на его счёт. — Да, само собой, — Чимин улыбается. — Ты почти мой спонсор, — говорит Чонгук, когда Чимин убирает телефон на пол рядом с собой, и он ставит на стол две кружки с горячим чаем, садясь напротив. — Звучит неплохо, — Пак неловко касается пальцами кружки, обжигается и сжимает кулак. — Ты работу ещё не нашёл? — Бывшим осуждённым только на стройки или грузчиками, но я не справлюсь из-за руки, — Чонгук пожимает плечами. — Пока ищу, может куда-то всё же возьмут. — Можно спросить? — осторожничает и ловит на себе тёмный взгляд, мол, спрашивай раз начал. — Что случилось с рукой? И как ты рисовал? — Я владею двумя руками свободно, — Чон переводит взгляд на правую руку, тут же, убирая её со стола на колени и уголок губ, дёргает в кривой ухмылке, он отворачивает лицо в сторону окна, а Чимин смотрит на его профиль, теперь более отчётливо видя шрам под ухом. — Сломал в драке. Так скажем, приветствие для новеньких от завсегдатаев. Обычное дело в тюрьмах, омеги не отличаются от альф ничем, может быть только жестокостью. Они более извращённые и жестокие. — А, — Чимин проглатывает ком в горле, смотря во все глаза, — губа и, вот, за ухом? Чонгук поворачивается к нему, заглядывая в глаза, и всё так же спокойным голосом, рассказывает: — Губу мне прокусил всё тот же идиот, ему не нравилось, что я не слушался его, он ведь там считался «главным», а у уха я просто распорол кожу, когда упал. Честно признаться, с этого идиота я и начал себя заставлять усмирять злость. Потому что прибить его было соблазнительной идеей, а дни в изоляторе давали возможность подумать. Я приобрёл хороший контроль, но драк было не избежать, тот тип был неугомонным. Чимин слушал его с замирающим сердцем. — Звучит неважно, — бормочет старший, отводя взгляд. — Как есть, — Чонгук подпирает ладонью подбородок. — Как твои дедушки? Как твой хён? — О, очень хорошо, они в здравии, Валенти уехал к деду в Париж, им там нужно быть из-за их бизнеса с рестораном, через полгода должны будут вернуться, — Чимин внимательным взглядом скользит по лицу Чона, тот опустил взгляд на кружку, всё время теребя горячие бока. — А Юнги очень счастлив, кажется, он полностью привык к своей новой роли и прекрасно с ней справляется. — Я видел племянника, — обхватив ладонью бок кружки, Чонгук облизывает губы. — Забавный малый. И да, я хотел увидеть его. Он действительно выглядел счастливым, беззаботным. Мне было приятно. — Вы не говорили? — Нет, он свалился с велосипеда, ничего не повредил и потом убежал обратно. — Тебе нужно встретиться с братом, — Чимин бесконтрольно тянет руку и касается пальцев на кружке, Чонгук вздрагивает, но руку не убирает, Чимин же замирает, чувствуя неловкость и то, как вспыхивают щёки от неловкости, но руки не убирает. — Я встречусь, на днях. Обязательно, — кивает Чон, поворачивая немного голову и упираясь ртом в ладонь, явно буравя взглядом чужую ладонь. — Насчёт работы у меня есть предложение, — сменяет Пак тему, убирая руку и видя, как чёрный взгляд проследил за его жестом и затем обратился к его лицу. — К нам в театр требуется гримёр, прошлый недавно уволился. Будешь ещё на подхвате у костюмера, оплата достойная. С твоими талантами ты будешь нарасхват. И нет, Марко точно не будет против, я только предупрежу его, что ты подойдёшь завтра к трём часам. — Вот так просто? — иногда за этим ровным голосом Чимин совсем не понимал, что там внутри у парня. — Вот так просто, — Пак кивает. — Приходи обязательно, мы будем ждать. Тёмный взгляд смотрит будто испытующе, и Чимин сдаётся, сжимает в пальцах пиджак, затем поднимается на ноги. — Уже поздно, тебе нужно отдохнуть. Завтра к трём, адрес всё тот же. Чонгук поднимается следом, в неловкой тишине они проходят в коридорчик, Чимин уже тянется к двери, бросая взгляд на младшего. — Спасибо, что зашёл. Доброй ночи, — расслабленный, совсем другой, но всё с тем же умиротворённым взглядом. Пак кивает, мягко улыбается и выходит, прикрыв за собой дверь. Чонгук выключает свет в квартире, разворачивается и возвращается к столику. Он садится, обхватывает пальцами теплоту кружки, уложив голову на краю столика, и смотрит на вторую, всё так же не тронутую и наполненную. Тишина заполняет уши, где-то совсем отдалено слышно активных соседей, их голоса и шаги, но в его мире удивительно тихо и спокойно. Взгляд скользит к руке на столе, цепляется за узкую полоску на запястье, и затем он медленно закрывает глаза.

***

Театр «Мореи» выглядит величественно, как светлое пятно среди серых гигантов и широких полос дорог. А директор преображённого театра Марко встречает его в своём кабинете. Ничего из неосторожных вопросов, ничего из личного и Чонгук не чувствует напряжения. Марко всё равно водит его по внутренней «кухне» театра, и Чон почти никого не узнает, многие артисты уже сменились и со слов мужчины уже давно разъехались, пробуя себя в других местах. Марко подходит к своей задаче очень внимательно и скрупулёзно, демонстрирует новую поставку косметики, показывает самый большой зал артистов, где они переодеваются и гримируются, знакомит с ещё тремя парнями, за которыми закреплены столики. Они делятся своим опытом, уводят в помещение с костюмами, которые им ещё предстоит разобрать и разложить по сезонам, ухаживать за тканями и быть на подхвате у костюмеров. Жизнь в этих стенах кипит теперь иначе. Мог бы однажды предположить Марко, что его театр приобретёт такую силу? Скорее нет, чем да. И они оправдывали свои вложения, жили здесь в работе, откладывали свои души по уголкам, наполняли жизнью тихие стены. Чонгук вслушивался во все указания, привыкал к расположению столиков, бегло запоминал номера. — Заведи себе блокнот, — как бы между прочим подсказывает ему сопровождающий парень, выводя в сторону узкого коридорчика, — мы обычно записываем туда все сезоны, которые будут в этом году, распределяем наряды и подписываем закреплённых артистов. Тебе будет проще, да и потом просто привыкнешь. Затем он замирает, видно хотел передать коробку, но тут же сменяет траекторию движения: — Пойдём, эти вещи нужно занести нашим ведущим артистам, они сидят в отдельных гримёрках. Эта, — они останавливаются уже у знакомых дверей, раньше здесь сидел Ким Кёнсу, но внутри никого не оказывается, и парень подзывает к себе жестом головы. Они разбирают необходимые костюмы, развешивают их, только после этого коробку передаёт Чонгуку. — Теперь во вторую идём. Обычно они гримируются сами, но всё зависит от сложности, так что тебя тоже могут к кому-то из них закрепить. Я слышал, что ты очень хорошо рисуешь, и однажды уже Гаона гримировал. Так что для тебя это не будет в новинку. Чонгуку не требуется много говорить или задавать вопросов, он молча слушает и иногда кивает. Сопровождающий парень просто не умолкает, рассказывая обо всём с энтузиазмом. Дверь открыта нараспашку, Чимин сидит за столиком, расположение здесь немного сменилось от того, что помнит Чонгук. Столик перенесён к другой стене, теперь Пак сидел боком к выходу, все вещи на стеллаже были позади него, а маленький диванчик стоял у противоположной стены. — Привет, хён, мы тут с новыми шмотками, — парень улыбается, и Чимин отвлекается от своих листов, поднимая голову. Взгляд тут же цепляется за Чонгука, который присаживается рядом со своим проводником, помогая достать и развесить будущий инвентарь. — Привет, — Чимин до сих пор не верит в увиденное. Ему всё ещё это всё кажется каким-то эфемерным сном, и он вот-вот должен проснуться. Под лёгким освещением своей гримёрки он вглядывается в профиль Чона, следит за его движениями. — Сразу к практике? — Проще пройтись пару раз, чем бы я ему долго и нудно рассказывал о том, что делать, — парнишка кивает с улыбкой. — Уверен, мы сработаемся. Чонгук тихий и удивительно послушный. Чонгук переводит взгляд на парня, ловит на себе его взгляд и кратко, одними уголками губ улыбается. Но тут парня окликают где-то из глубины узкого коридора за дверями. — Я сейчас! Закончишь здесь, забери коробку и подожди меня у сцены, — он тут же выходит. — Ну как тебе? Останешься здесь работать? — Чимин поднимается со своего места, когда Чонгук уже подбирает пустую коробку за край. — Останусь, — кивает Чон, замирая на месте и обращаясь к старшему. — Спасибо, мне здесь нравится. — Не таскай сильно тяжёлые коробки, я ребят предупредил, — просит старший, и Чонгук слегка хмурится от такой проявленной заботы, а тот старается, будто бы его заболтать и не выпустить так скоро за дверь. — Хочешь, вместе уйдём после работы? Или тебя раньше отпустят? Чонгук чувствует странную теплоту, она волнами расползается по телу. Трепетное, мягкое, словно патока. Пак проявляет к нему слишком много внимания, и он был бы не против, но что-то внутри него волнительно сжимается. — Я хочу сегодня встретиться с братом, Лиман обещал привезти его после вечерней встречи, — честно и всё тем же спокойным голосом отзывается Чонгук. — Тянуть больше не за чем. — Вот как, — кивает Пак. — Хорошо. Между ними образуется странная неловкость, волнение, оно чувствуется где-то на кончиках пальцев, и ещё в животе. Хочется ещё говорить. Хочется ещё слышать. Эта реальность приобретает странные очертания, Чимин будто бы ещё привыкает видеть столь простой образ Чонгука, а сам Чонгук смиренно примеряет эту жизнь на своих плечах. Они словно по новой знакомятся, по новой привыкают к лёгкому волнению от встречи. Будто бы изменилось всё, но в то же время ничего. Это настоящее. Теперь их настоящее, в котором приходится обживаться. — Я бы попросил тебя быть рядом, но с этим мне нужно разобраться самому, — вот так легко добавляет Чон и Чимин лишь кивает, а губы сами собой растягиваются в облегчённую улыбку. — Конечно. Всё будет хорошо, он ведь очень хотел с тобой встретиться. Если что…ты же можешь позвонить. Я номер не менял. В любой момент. Чонгук задерживает взгляд на лице Пака, затем медленно кивает и выходит из гримёрной. Чимин волнительно облизывает губы, опускается на стул и трёт лицо ладонями. Чонгук вроде бы тот же: сдержанный внешне, немного такой же холодный, но вот глаза, его непроглядные словно ночь, теперь другие. Живые и не обжигают напускным холодом. А Чонгука в этот день отпускают пораньше, и он едет домой: автобусы — это то, что ему даётся всё ещё с трудом. Слишком тесный контакт с посторонними, вечное столкновение и лёгкая неприязнь к окружающему. Он всегда выходит на одну остановку раньше, чтобы просто пройтись и выдохнуть. Летняя пора, как всегда, балует тёплым воздухом и лёгким ветерком. На узких улочках, петляющих между низкими домами, слышен монотонный гул старых кондиционеров. Где-то мимо проходят пожилые люди, а где-то у иссохших крылечек сидят на низких стульчиках соседи. Голоса детей и взрослых слышны будто бы сразу и отовсюду. Этот район довольно тихий, но ближе к ночи становилось совсем безлюдно. Поднимаясь в небольшую горку и видя уже издалека очертания многоквартирного дома, Чонгук замечает прижатый к обочине знакомый автомобиль. Лиман стоит снаружи у открытой нараспашку двери и бегло изучает какие-то бумаги, Чонгук избегает их встречи, обходя эту сторону позади соседнего дома. Значит, Хосок не выдержал и приехал раньше. Это было так ожидаемо и так похоже на него. У дверей в квартиру, опираясь на железные перила, стоял альфа и смотрел куда-то вниз, сплетя пальцы рук перед собой. Сколько он тут стоит? Чонгук подходит ближе, шаркнув подошвой кроссовка по полу, он замирает на месте. Хосок вздрагивает, резко поворачивает голову, его мышцы затекли в ожидании, медленно выпрямляется, держась одной рукой за перила. Взгляд мечется по фигуре и одежде Чонгука, замирает на его лице, на каждом миллиметре и затем только упирается в его уже такой родной ни на миг не позабытый взгляд. Хосок бы узнал его по аромату, по походке, по оттенку шагов, но ничего из этого. Все привычные вещи канули в небытие, перед ним стоял будто бы чужой человек, не считая лишь того, что это его младший брат. Он никогда не разделял их связь. Чонгук был для него особенным, родным и единственным. Ведь это он первым взял его на руки, первым ощутил шевелящийся комочек беззащитного тельца. А теперь перед ним повзрослевшая копия его младшего брата, и, кажется, словно тот даже немного вытянулся, а в фигуре не осталось мягкости, если только самая малость, что напоминала ему об омеге. Сердце в груди отбивало свой марш, он чувствовал эти удары даже в ушах. — Поговорим в квартире? — Чонгук выдаёт своё волнение, и Чон не верит собственным ушам, в ровном тембре лёгкий скачёк, неровный, шероховатый и внутри всё подпрыгивает. Он может лишь кивнуть, с жадностью следя за тем, как парень подходит к двери, открывает её и пропускает первым. Хосок проходит внутрь, взгляд в полумраке бегло скользит по силуэтам мебели скудно обставленной бедной квартирки, пока за спиной закрывается дверь и щёлкает замок. Он слышит судорожный вздох Чонгука, когда неожиданно оборачивается, и они замирают друг напротив друга, его брат и правда немного вытянулся: теперь его макушка была на уровне его переносицы. Ни аглии, ни лайма. Только неопределённость. Хосок до скопившейся слюны во рту хочет прикоснуться к нему, обнять крепко и не выпускать никогда. Вся горечь и обида остаются внутри, но узы и верность перекрывают всё. Слепая и всепрощающая любовь его топит в муках. И он бы сорвался, обнял первым, но сейчас так нельзя. Он не имеет права вести себя так, как и всегда. Перед ним не просто его брат, перед ним особенный человек и действовать так слепо и неправильно он не имеет права. Они смотрят друг на друга в горячей немоте. Шокирует не то, что он замечает в непроглядных глазах младшего, шокирует то, что его руки тянутся к нему, обнимают за талию, сминая пиджак за спиной, и голова ложится на грудь в изгиб шеи. Хосок чувствует горячую кожу щеки, вместо привычного холода. Тёплый лоб, нос, руки, щеки и лёгкий выдох куда-то в ткань рубашки под шеей. — Я читал все письма, — обжигающий шёпот щекочет кожу, и Хосок зажмуривается, всё ещё не смея обнять в ответ. — Сначала злился на твою бесхребетность, за неумение возненавидеть меня за содеянное. А с каждым новым письмом ощущал себя грязным, виновным, знал, что этот груз со мной навсегда. Ведь мне было тогда плохо. Всегда плохо. А ты всё повторял про дом. Свой дом. Новый. Я не хотел туда. И не понимал, зачем ты так настойчив. Ведь в нашем доме всегда было плохо. Я немного разобрался, хён. Чонгук сжимает кольцо рук, прижимаясь плотнее, и Хосок сдаётся. Обнимает ещё крепче, прижимая к себе настолько, насколько мог, прислоняясь щекой к горячему лбу и так не открыв глаза. — В этой беде виноваты были твои старшие, а я не видел, не хотел слышать, — шепчет альфа, — я был счастлив в своей семье, а к тебе был беспечен, потому что думал, что моей заботы тебе хватит. Я не замечал очевидных вещей. Смотрел лишь, как ты взрослеешь, обозлённым, раздражённым, вечно неудовлетворённым этой жизнью и считал это простым эгоизмом разбалованного и разнеженного мальчишки в достатке. Я не могу простить тебя за смерть папы…не могу, — он отчётливо чувствует, как Чонгук в его руках напрягается, — но ты мой родной, я первый, кто услышал твой первый вдох, и я единственный, кто был готов принять тебя любым. И я так сильно люблю тебя, что теряю любую силу и волю. Кто-то бы сказал, что так неправильно, но я не могу иначе. Хосок скользит одной рукой по плечу младшего, касается его лица и заставляет запрокинуть голову, вглядываясь в черноту на дне с жадностью. — Ты сделал гораздо больше, когда добровольно пошёл на суд, я и правда обрёл гораздо большее, чем мог бы заслужить, а ведь ты мог свалить на мою голову всю свою злобу, и поэтому я уверен, что мои чувства к тебе абсолютно взаимны тобой. Глупый ты…жаль, что для этого всего было необходимо пережить весь этот ужас… прости меня тоже. Большой палец альфы касается шрама на губе, и он поджимает губы. Чонгук разрешает себе ощутить себе трепет, он колется, причиняет лёгкую боль в голове, спине и ногах, руки будто бы немного выкручивает в спазмах, но вот сердце в груди приятно опухает. Он так привык к боли во всём теле, что это теперь совсем неважно. Хосок целует его в лоб. На удивление альфа легко выпускает его из объятий, но следует буквально по пятам, исследуя цепким вниманием жильё, не задаёт неудобных вопросов в своей манере, не пытается предложить денег и сменить обстановку. Он удивительно терпелив и местами молчалив, смотрит лишь пристально, касается осторожно и с подозрением каждый раз косится по сторонам: новая обстановка, в которой теперь жил Чонгук, ему совершенно не нравилась, но он старался считаться с его желаниями. И он не настаивал с приглашением к себе, понимал, что младший совершенно к этому не готов и будет ли, остаётся неизвестным. Хосок устроился на стуле у столика, оглядел небольшое рабочее пространство и улыбнулся своим мыслям, Чонгук же сел на полу, прислонившись к стене. Он рассказал альфе о том, куда устроился и что сегодня у него был неполный рабочий день, а Хосок слушал с замиранием. Он почти и не удивился, что Чимин проявил инициативу и что-то ему подсказывало, что в тот день, в галерее, он не зря пропал. Кажется, у Чонгука теперь точно есть ещё один человек, принимающий его сторону настолько безвозмездно. Удивительно, что это оказались те, кого он так сильно обидел в прошлом. Ведь связь между людьми подкрепляется пережитым прошлым. — Какое имя дал сыну? — Чонгук отводит взгляд, сгибает ноги в коленях и обхватывает их руками, сцепляя пальцы в замок. — Бёль, — Хосок улыбается при произношении имени. — Звезда, — вторит тихо Чонгук, немного нахмурившись в попытке вспомнить значение этого имени. — И как справляешься в роли отца? — Стараюсь, Юнги в этой роли удивительно легко себя ощущает, порой ругает меня, если я зарываюсь в работе и не уделяю ему должного внимания. Сложно, но я стараюсь. Не хочу повторять прошлых ошибок, — Хосок встречает на себе взгляд брата. — Не повторишь. Ты не он, ты совершенно другой. Ты лучше в миллионы раз. Тихие слова прокатываются в тишине комнаты с мягким признанием, громче, чем звон колоколов. Хосок горячо выдыхает, улыбается, опускает голову и устало опирается лбом в ладонь. Закрывает глаза и чувствует, как что-то невыносимое, тяжёлое спадает с его плеч. Чонгук рядом тихо шуршит одеждой, скрипучий пол под его весом и тёплое тело прижимается к его ногам. Он укладывает голову на одно колено альфы. — Спасибо, что не возненавидел меня. Под веками альфы обжигает. — Я бы и не смог. Альфа склоняется над покорной фигурой у ног и зарывается носом в тёмные пряди, где пахнет шампунем и родным, привычным ароматом кожи его младшего брата.

***

Рукодельница жизнь сплетает дни между собой, день и ночь сменяют друг друга в привычной рутине, а Чонгук, словно ещё не отойдя от бетонных стен тюрьмы, был в лёгком трансе, привыкая и обживаясь на свободе, где не нужно чётко действовать правилам, отводить время на еду, занятия и прогулки. Теперь у него была работа, лёгкие разговоры его коллег и подталкивающие моменты к контакту с окружающим. Проще становилось, если он видел неподалёку Чимина или же старший просто вторгался в его пространство, уводя в непринуждённые разговоры. Но та, еле уловимая неловкость никуда не уходила. Она покалывала кожу ладоней, ускользала от его чуткого взгляда. Чимина хотелось коснуться, но он старался отвлечься, увести внимание на красную полоску на запястье и успокоиться, и, кажется, Чимин видел эти моменты. Это совсем не облегчало мук. Тяжелее становилось, когда приходилось помогать за кулисами. Чимин специально или не нарочно, но провоцировал его. Насколько знал Чонгук и был наслышан, Пак никогда не прибегал к помощи других ни в выборе наряда, ни в нанесении грима, всё делал сам. С чего вдруг появилась такая потребность? Он точно играл с Чонгуком и вызывал в нём дремавшее доселе желание. Чимин смотрел с осторожностью, никогда не подходил близко, но во всей суматохе за кулисами, во время выступлений, проносился мимо вихрем, требуя к себе эгоистичное внимание, и Чон слушался, обдавая того в ответ уже знакомой безразличной бездной на дне глаз, выдавая своё волнение лишь в прикосновениях к коже и телу во время переодеваний. Выступления были насыщенные, наполненные разной атрибутикой, и требовалась тщательная концентрация. — Спасибо, — шепнув со всем жаром на сухих губах, Чимин уносился в сторону сцены, оставляя на лице Чона цепкий потемневший взгляд из-под ресниц. А Чон прислонялся к стене плечом и скрещивал руки на груди, смотря на кусок сцены, скрытой в ярких отсветах, пока рядом кто-то из стафф просто садился на пол с облегчённым вздохом: «Обожаю дни выступлений. Всё кувырком, но жизнь так и кипит». Он прав, кипела не только жизнь, но земля под ногами тоже. Со сцены звучит музыка и голоса актёров. Так и было, дни в театре протекали нерасторопно, вечные репетиции, подготовки, жизнь здесь вставала на своеобразную паузу, укутывая медлительностью и покоем. Но в дни представлений — стены оживали, шаги ускорялись, а воздух сгущался в напряжении, чтобы под глубокий вечер взорваться овациями, утонуть в запахе подаренных цветов. Чимин выглядел разморённым, удовлетворённым с улыбкой на губах и уходил в свою гримёрную, теперь он вдруг находил силы, чтобы переодеться, смыть грим и привести себя в порядок самостоятельно. Чонгук на это лишь ухмылялся, уходя в большой зал к другим артистам. — Точно сам? — уточняет его наставник, заправляя очередной стул. — Точно, иди уже, — Чонгук останавливается в углу помещения, укладывая ненужный материал по коробкам. — Может, всё же с нами, а? Потом бы мы убрали вместе, — словно ребёнок канючит парень, заметавшись за его спиной. — Ты точно не потерянный брат Чимина? Тот вечно с нами не ходит никуда, один раз только на Рождество прошлое сходил и всё. Чонгук замирает, оглядывается на парня и тяжело вздыхает. Честно говоря, он за сегодня очень устал, рука ныла, а душевное равновесие было пошатано тем самым «потерянным братом», как его сейчас окрестил парень. И всё, что ему хотелось, это поскорее вернуться домой, а стрелки часов уже давно перевалили за одиннадцать часов вечера. — Сегодня действительно не хочу, — Чонгук возвращается к прерванному занятию. — В следующий раз обязательно приму приглашение. — Ладно, хорошо, — парень буквально выпархивает из зала, сбегая в ту сторону, где ещё слышится гул довольных голосов, бросая напоследок громкое прощание. — Тогда удачно тебе добраться домой! Сложив коробки в один ряд в небольшой кладовке, Чонгук разминает кисть и выходит в коридор, погасив везде свет. Развязав с пояса рукава толстовки, он надевает её и доходит почти до конца коридора, когда замечает, что из одиночной гримёрки выходит Пак. Замирают оба, кажется, они здесь задержались только по видимой им причине. Чимин запирает дверь, подходит к нему, заглядывая в лицо. — За переработки Марко недоплачивает, — подмечает старший, и Чонгук изгибает бровь, пряча руки в карманы толстовки. — Не люблю оставлять на потом, — он пожимает плечами, только сейчас обратив внимание, что от дыхания Чимина пахнет алкоголем. — Ты пил, сидя там в одиночестве? Чимин цокает языком и нервно качает головой в сторону. — Один глоточек, я сегодня сильно перенервничал. И нет, я не страдаю алкоголизмом, — он разворачивается на выход, — пойдём. А ты не хочешь? — Мне нельзя, — тут же отвечает Чон, идя следом. Чимин на это кивает и выводит их к лестницам в главный холл. Сторож их провожает с поклоном и пожеланием хороших выходных. Здешний воздух улиц в этот вечер особенно плотный, грядут дождливые дни. Чимин останавливается так резко и неожиданно, что Чонгук чуть ли не оступается на ступеньках, вовремя скоординировавшись поднимает глаза на Пака. Они останавливаются где-то посреди лестницы, на улице, за спиной Чона двери театра закрываются и гаснет свет. И где-то вдалеке слышится звук дорог. — Проведём этот вечер вдвоём? — Чимин стоит на ступеньку ниже, смотрит задрав голову и даже дышит тяжело. Чонгук соврёт, если скажет, что его эти слова не задели и не вызвали стаю мурашек по всему телу. Он смотрит внимательным взглядом. — Вот так просто? — Да брось, Чонгук, — Чимин напирает, ставит ногу на ступеньку, где стоит младший и тому приходится приставить выше одну ногу. — Между нами точно не всё в порядке. И ты это тоже чувствуешь. Никогда не было правильно. А сейчас особенно. Я так больше не могу, к чёрту всё, я не хочу учиться быть друзьями…мы и не были друзьями никогда. — Уверенный голос переходит на шёпот, и ладонь цепляется за его правую руку, что выкручивало ему весь вечер. Чонгук обмирает на месте, ощущая, как ему скручивает всё естество от прикосновений и голоса. — Я так охренеть сильно соскучился по тебе, что мочи нет. Чимин, не рассчитав сил, дёргает его за руку на себя, схватив больно, где выступают несколько переплетённых вен, наполненных забурлившей кровью, рядом с белёсым уродливым шрамом. Чонгук болезненно морщится, волна неконтролируемой судороги прокатывает от запястья к самой шее. — Прости! — звучит судорожно и напугано, а карие глаза распахиваются в ужасе, крепкие пальцы тут же смягчаются и исчезают с руки. А Чонгук смотрит на него и криво улыбается, превозмогая простреливающую боль. — Всё нормально, — качает Чон головой, — заслуживаю и побольнее. — Я не хотел, правда, — робкий лепет Чимина прерывают, заметавшийся взгляд застревает на тонких губах, когда Чонгук медленно поднимает руки, укладывая их на его плечах, обнимая. Немного тянет на себя, касаясь здоровой рукой волос на затылке. Чимин невольно вздрагивает и вновь смотрит прямо в тёмные глаза. — Ты прав, друзья из нас паршивые, — глаза в глаза, дыхание оглаживает нос и щёки. — Сплошное влечение, жажда, желание, страсть, похоть. Неправильно, как и всегда. — Срать я хотел! Ты обязан мне семь лет жизни, — опаляет горячим дыханием кожу и поднимает потемневший карий взгляд, хватаясь за ворот толстовки. — Всё же так очевидно, Чонгук! Оно на поверхности же! Чонгук с жадностью вглядывается в чужие глаза, ощущая предательскую дрожь и боль в висках, язык тяжелеет, вязнет во рту, но он находит в себе силы. Он не очень умел в признаниях, даже в тех, что годами откладывал в своей голове, готовый их похоронить. Но он вкладывает весь смысл в действия. Обхватив сухой ладонью родное лицо, он притягивает к себе и впивается в приоткрывшиеся губы поцелуем. Вдыхая, растягивая воздух в лёгких через нос, стараясь выдержать мучительный стук в груди, который вот-вот прорвёт ему грудную клетку. Жар и влажность чужого рта отдаёт выпитым спиртным и позабытым вкусом. Чонгук будто бы уже от этого пьянеет, углубляя поцелуй, зарываясь пальцами под шеей, цепляясь за волоски и зарываясь в них всей пятернёй. Чимин ластится с тем же жаром, промычав с каким-то вселенским облегчением, прячась ладонями под края толстовки, под футболку, к талии, за спину, вызывая дрожь и огонь под мягкой кожей. Чонгук нависает над ним привычной тьмой и пожирающей бездной, а он спрыгивает туда с облегчённой улыбкой, словно бы обнимая вечность. Они прерываются лишь для того, чтобы сделать короткий вздох и вновь ластятся губами к странной, позабытой их связи, которую так старательно избегали вдвоём. Правильно или хорошо, всё это не важно, сейчас совсем. Чимин жмётся к нему так близко, тяжело дыша через нос. — Господин Пак, — по влажным губам скользит язык, и Чимин сдавленно мычит, распахивая глаза. — Приглашаю Вас в свою скромную обитель. Старший вдруг фыркает, усмехается и только сейчас неторопливо вытаскивает руки из-под толстовки. Послевкусие тяжёлое, волнующее и удушающее, но Чимин не хочет отпускать. Он чувствует, что в этот раз они справятся. Тяжёлая, трепетная на издыхании. Их история началась не с бабочек в животе, скорее с искры понимания, со взгляда, проникающего в самую душу. Она началась в тот день в галерее у чёрной картины без лица, искалеченной безмолвными чувствами. Эти… чувства не кричат о себе на каждом углу, они шепчут тихо и бережно, боясь спугнуть. Их преданность – не слепое повиновение и безграничная верность. Это неромантические чувства в своём первобытном виде, это умение увидеть уродство, понять слабости и принять их как собственные. Это оттенок той самой крылатой любви, в одном из своих определений. Не понимаемый. Не принимаемый. Осуждаемый в нормах. Но такова она есть, была и будет. Она не обещает вечной радости и безмятежности. Она обещает быть рядом в трудные минуты, подставив плечо. Она родилась в двух совершенно разных мирах, на небесах и в аду. Слилась в один небосвод, обретая крылья, завопив на весь мир. Формы, мифы, истории, легенды о невозможности, искажённых граней обиды и подавленности. Потерянности в собственных муках. Чимин вступил на запретную территорию, разрушая чужие стены. Через чужую и свою боль. Через перерождение. Он проходил по этим многочисленным руинам в полной темноте, слыша едва отдалённый тихий всхлип одинокой бездны. Он так долго искал, цеплял из всех образов нужное. Его вела погибшая, иссохшая природа с ароматом Аглии. Она вела его так мучительно долго, что было в пору просто сдаться. Но он шёл, пока не увидел, что безликий образ обрёл цвет. Распустился невиданным цветком под брюхом чудовища. Дракон - воплощение их страхов, олицетворение целого мира в одном величественном существе. В таких литературных образах проще изобразить свой мир. Людям ведь свойственно примерять чужое, осуждать, пробовать, разглядывать и бесстыдно трогать. Им просто необходимо видеть в этом собственный смысл. Так и ему хотелось коснуться этой неприступной бездны. Понять, рассмотреть. И он нашёл собственное спасение в хитросплетениях их нитей. Именно вот здесь, прижавшись щекой к тяжело вздымающей груди, вслушиваясь в ровный стук чудовища, чувствуя жар под пальцами. Обжигаясь. С цветом обсидиана. С лукавой улыбкой, опьяняющей, дразнящей. Его глаза не были темны, они горели ярче любого пламени, заглатывали в свою бездну. И теперь его руки больше не холодны, в комнате не гуляет сквозняк, под мерный и такой привычно спокойный голос Чимин знает, там гораздо больше, потому что с ним всегда иначе. У него невозможно горячее и преданное сердце. Молчаливое, правда, но такое хрупкое. И пусть. В узком коридорчике, оставленного без света, на твёрдом, дешёвом матрасе, под мерное дыхание с привкусом выпитого кислого вина он слышит как никогда. Страсть, похоть и желание в привычной манере расползлись по углам. Они просто сидели друг напротив друга в особенной близости, касались друг друга коленками и смотрели, не имея возможности просто наглядеться. Потому что просто. Чонгук всегда говорил просто, он оживлял или убивал. Он протягивает руку и касается прядей волос, плавно перебираясь к щеке, к изгибу шеи старшего, следя за собственными пальцами. — Однажды я подумал о том, как было бы хорошо нам пожить вдали ото всех, — очередное признание и Чимин замирает, вглядываясь в полумраке в его лицо. — Дом, где только мы вдвоём. Дом, где бы я чувствовал себя в безопасности, все также бы рисовал, а ты бы приезжал домой с репетиции или гастролей, а под вечер бы писал стихи. — Я не умею писать стихи, — Чимин мягко улыбается. — Ты умеешь, — лёгкий укол и тон Чона становится твёрже. — И не только стихи. — Немного, — пухлые губы ещё шире улыбаются. — И читал бы мне. — Читал бы, — Чимин перехватывает тёплую, сухую ладонь, наклоняется и целует уродливый, белёсый след. — Скажи мне лишь одно: когда ты… — Тогда в Пусане, — Чонгуку дискомфортно, видно, как поджимает губы и пальцы на руке сжимаются. — А я перед пожаром в особняке, — Чонгук озадаченно хмурится, а Чимин продолжает, — когда ты остался в том огромном обеденном зале один, за полным столом еды, роскошью вокруг. Сидел сгорбившись и просто смотрел в одну точку. И я понял, что ты действительно один. — Чимин, — старший лишь кивает в ожидании продолжения, Чонгук легко толкает на подушки, заставляя лечь и сам, обнимая за талию, устраивает голову где-то под солнечным сплетением и на животе, придавливая сверху своим весом. — Не оставляй меня больше одного. Я смогу справится. Пак немного ёрзает под ним, сгибает одну ногу, утонув наконец-то с удобством на матрасе. — Знаю что сможешь, и я никуда не денусь. Нам ещё свой дом построить нужно. Чонгук слышит, как улыбается омега, чувствует мягкие пальцы в волосах, распускающие из тугой резинки. Он закрывает уставшие глаза, ощущая внутри поразительный безмятежный покой, а пахнущие сандалом подушечки пальцев касаются влажных уголков глаз. — Всё хорошо. Всё будет теперь хорошо, ты дома, Чонгук. Шепчет, рассыпаясь под болезненный стук чужого сердца. Обещая и даруя своё тепло бездонной бездне, укачивая в руках истинное Чудо, под треск возведённой когда-то и уже рухнувшей стены. Протягивая ладони в ответ. Смотря в ответ с теплотой и принятием.