Портрет Дракона

Стены давят, как бремя вины,

Бегут секунды, словно мутные годы.

И вновь молитва кривым мазком.

Освобождения луч, пробивает грудь,

И сорванным криком об немую стену.

Чонгуку не приходилось ещё прибегать к физическому труду. Ему никогда так не выкручивало от физической боли ценные кисти, не ломило спину от простой усталости. Он никогда не перебирал грязное бельё. Не брался за тряпку не первой свежести, чтобы вымывать длинные коридоры, туалеты и душевые. Его руки не знали простого человеческого труда, но в этой рутинной работе было нечто гипнотизирующее, доведённое до автоматизма. Почти расслабляющее. Поутихший тёмный взгляд лишь иногда, под покровом ночи, цеплялся за «красный». Подушечкой указательного пальца лишь касался, но не более того. Он быстро учится, запоминает и фиксирует все косые взгляды из-за своей неопытности. И теперь, под гнётом бетонных стен работает наравне со всеми, с небольшой помаркой: ему позволялось чаще оставаться одному. Привилегии были в мелочах, и это одна из тех самых особенностей, против которой не попрёшь просто так. Он понимал, чьих рук это дело. Кажется, его брат исполнил его желание, не появлялся, но чутко руководил вот такими вот вещами, и отчего-то в груди становилось легче дышать. Ёнсик будто банный лист, прицепился к Чонгуку, в этих рутинных днях, он зачем-то крутился рядом и чуть что болтал без умолку. Чон отвечал всегда односложно, или просто отмалчивался. В таких прытких диалогах Ёнсик рассказал о тех двух пожилых омегах в их камере: того, что был совсем седой и выглядел гораздо старше, звали Гурён, а его компаньона в вечных играх «хато» отзывался на Джихон. За что сидели, Чонгук прослушал эту историю, они не лезли к нему, и он вёл себя подобающе, а рыжее неугомонное пятно самостоятельно разузнало о том, кого к ним «подселили» и липкие вопросы отпали сами собой. Ёнсик вдруг показал свою сдержанную сторону и докучал уже куда реже, но задорные улыбки и редкие диалоги всё же никуда бесследно не исчезли. — Ох… — странный звук срывается с губ Ёнсика, когда они вновь в столовой и готовы отойти от раздачи с пищей. Чонгук медленно оборачивается с подносом в руках, тут же знакомый грохот посуды, и под ногами растекается жижа скудного супа. Рыжее пятно волос согнулось пополам и привалилось грузной тушей под ногами. Улыбающийся, полный рот зубов странно клацает, когда Чонгук наконец-то заглядывает в лица местных задир омег. Их пятеро, угловатые, короткостриженые, если бы не запахи он бы решил, что это простые беты. — Поднимайся, Ён-а, — ласковым, прокуренным голосом зовёт тот, что в самом центре. Его зовут Джихе, Ёнсик уже назвал каждого по имени в редких диалогах с Чонгуком, отметив их привычки и напоминая быть осторожнее, потому что они точно скоро дадут о себе знать. — Ну? Вставай. Ёнсик кряхтит, похоже, что ему прилетел крепкий кулак в солнечное сплетение, он медленно, с напряжением в ногах поднимается, не смея отрывать взгляда с пола. Чонгук держит свой поднос и просто смотрит, пока все делают вид, что ничего не происходит. Охрана редкая, рассеянная по огромному периметру столовой. — Д…да, хён? — парень прикрывает глаза, поджимая губы и держась за живот. — Давно к нам не заходил, решили тебе напомнить. Или, — тёплые карего цвета глаза обращаются коротко в сторону Чона, — нашёл себе нового друга? Ты смотри, я не люблю делиться своим. — Нет, хён, я з-зайду, — нервно кивает парень, смотря ровно им под ноги, содрогаясь всем телом. — Хорошо, — звучит групповой смех, и омеги уходят, оставляя после себя затянувшуюся тишину, только активные постукивания ложек об подносы и неразличимый шёпот других заключённых. Ёнсик украдкой смотрит на стоящего позади Чонгука, аккуратно поддевает длинный рукав формы и тянет за собой к столу. — День не задался, а? — губы парня улыбаются, надломано, пока он садится рядом с Чоном и понуро опускает взгляд в стол, всё ещё натирая ушибленное место. — Ешь, — сухо приказывает Чон, отдавая свою булку. — Нет, я… — Я сказал, ешь, — не оставляя попыток ещё для одного отказа Ёнсик всё же вгрызается в булку, сгорбившись и чуть ли не касаясь подбородком стола. — Ты и правда такой бесстрашный или глупо гордый? — спрашивает омега Чонгука, когда они уже днём строем покидают класс каллиграфии. — Ни то ни другое, — качает головой Чонгук. В эти часы отбоя Ёнсик вернулся очень поздно. Лёжа на своём прохудившемся спальном месте, Чонгук наблюдал за его тёмным силуэтом. Он прихрамывал, дышал нездорово, и, так не расстелив свой матрас, сжался в комок в другой части помещения, чуть ли не забиваясь в угол. Тогда он впервые увидел, как Гурен проявил своё внимание. Старик медленно поднялся со своего места, сел позади парня и медленным, успокаивающим жестом стал поглаживать сгорбленную спину парня. Они молчали, погруженные в тёмную ночь, разделяя между собой молчаливую заботу. Чонгук закрыл глаза и сжал пальцами запястье с резинками. Дни тянулись друг за другом. Каждый следующий похожий на предыдущий. Ничего не происходило, в ушах стоял однотипный рой звуков. Ёнсик уходил из камеры три раза в неделю. Телевизор на стене в их камере теперь работал чаще, Джихан и Гурен исправно играли в «хато», а ночью проявляли заботливую жизнь по отношению к рыжему несчастному. Занятия, досуг в отдалённых классах, уборка, посещение отдельно отведённого часа с психологом, в случае с Чонгуком это место себе выбил его психиатр Им Сону, манипулируя, это тем, что у его пациента особенный случай. И в чём он был не прав, да и мог себе позволить. Много поблажек и бесконечные однотипные дни. На сеансах Чонгук почти не говорил, Сону оставлял ему это время для покоя и в редких случаях задавал контрольные вопросы по поводу резинок, и парень шёл на контакт, будто бы давая отчёт. Ни больше, ни меньше. Повтор бесконечных дней был поставлен на паузу ровно в тот момент, когда очередным утром он почувствовал сильный тычок в плечо, и чужая рука выбила из его рук поднос. Чонгук услышал, как за спиной ахнул Ёнсик, хотя, уже должен был привыкнуть. Джихе скалится перед его лицом, жадно вглядываясь в тонкие черты лица. По сторонам гудит смех, а паскудный рот складывается в приказ: — Подбери, растяпа. Чонгук не гордый. И не дурак. Чонгук хуже. Его кожу будто бы обжигает щекотливый азарт, тёмные омуты смотрят прямо в чужие мягкие карие, и это оппоненту не нравится. Воздух тяжелеет, молчание в этом огромном помещений превращается в гул, потому что все смотрят и ждут представление за непослушание. Охрана игнорирует любое смятение. — Я сказал, подбери, — чуть ли не рычит Джихе, у того на щеке длинный шрам, губы сухие и пахнет изо рта дешёвыми сигаретами. Вибрация волнения и страха за спиной ощущается шкурой, Ёнсик почему-то реагирует острее, чем должен. А Чонгук медленно наклоняется, присаживается, отцепляя взгляд с лица старшего омеги, собирает горстку риса и выпрямляется. Так теперь звучит волнение и перекатывающийся рокот голосов и испуганного вздоха за спиной, когда Чонгук протягивает руку к чужому лицу и размазывает пятернёй горстку риса по щеке со шрамом, задевая уголок губ. Зёрна рассыпаются по чужой груди, некоторые оседают на плече, а на коже остаётся влажный след. Так выглядит гнев: он сочится из Джихе дрожью, сжатыми крепко зубами и обволакивающим помутнением в глазах. Запретный азарт бурлит в крови, проносится по венам со смертельной скоростью. Омега выворачивает Чонгуку руку, заставляя быстро развернуться к себе спиной, цепкие пальцы впиваются в кожу на шее, и тут же звучит оглушающий свисток и громкие шаги охраны в их сторону. — Разошлись! — рык альфы надзирателя и резкое давление чужого аромата, заставляет Джихе оторваться от Чона. «Я тебя раздавлю, мразь» — шелест у уха, прежде чем жар чужого тела толчком отделяется от него. Ёнсик смотрит, не отрываясь на чернеющее пятно в глазах Чонгука, и не понимает, чего ему боятся больше. Потому что его младший сосед по камере, похож на кривое зеркало себя. Пустое выражение лица, разъедающая и незнакомая эмоция в глазах. Ёнсик делает короткий шаг назад, когда эти жадные зрачки резко переключаются на него, пальцы парня до белоты под кожей впиваются в края подноса. Его пугает этот взгляд, и он не сулит ничего хорошего. Один из надзирателей грубо расталкивает Джихе и его дружков, а другой, схватив Чона за плечо, толкает в сторону столов. В этот раз он ничего не говорит Чону, он бы хотел повторить жест мальчишки и поделиться своей едой, но тело будто окоченело.

***

Неожиданная встреча сбивает Чимина, возвращая в реальность. Рабочие будни в театре вот уже, как вторую неделю возобновились, и Марко времени зря не терял, знакомил ребят с новым сценарием, в этот раз была лёгкая история для будущего открытия осеннего сезона. В тот день двери в зал открылись в каким-то демонстративным шумом. Все ребята повытягивали шеи, а Марко опешив, раскрыл рот. — Кёнсу?! Неужели? — мужчина раскрыл жаркие объятья, буквально сгребая парня. Вся труппа оживилась, на расслабленных лицах зацвели улыбки, а вопросы полились как из рога изобилия. Только Чимин остался на своём месте, лишь на ноги поднялся с пола, вглядываясь в парня. По внешнему виду не скажешь, но Чимин мог лишь представить, в каком он стрессе, с тех пор как с трапа ступил на родную землю. Странная помолвка и закрытая церемония брака его старшего брата выбила всю почву из-под ног. Любопытные глаза сотрудников Чона были удовлетворены, только самого Кёнсу на празднестве не оказалось, их отец не понял такого протеста, а Тэхён оставался безмолвной тенью самого себя. Чимин был на этом лживом празднестве, держал за руку Юнги и обессиленно молчал. Они оба оставались где-то в тени праздника, пока вымученная улыбка на лице Тэхёна терзала Юнги сердце, а выточенный лоск Хосока работал как часы. Гости были довольны, не позабыв сотни раз упомянуть о том, какой красивый супруг достался Чону, идеальный вариант. Ресторан пустел постепенно, когда последние гости покинули помещение, Тэхён уехал сразу же вместе с отцом, чем вызвал полное негодование со стороны родителя. А Чимин стал невольным свидетелем горечи, когда вернулся из уборной, потому что дышать больше нечем было. Юнги тогда весь вечер цедил бокал вина, смотрел в окно с тихим спокойствием на лице, а Хосок словно побитый пёс сел у его ног, прямо на выбеленный дорогой пол, утыкаясь лбом в ладонь на колене беты. Эта картина не для всех, и власть даёт свои преимущества, потому что в зале не было никого, даже персонала, лишь охрана за дверями. Чимин хотел испариться, оказаться в любом другом месте, только бы не здесь. Сердце захлестнуло щемящее доселе неизвестное чувство, когда он увидел, с какой нежностью Юнги уложил ладонь на голову альфы, склонился и поцеловал тёмные пряди. Чимин отвернулся, но картина отпечаталась под веками. Прижимаясь лопатками к стене в туалете, он мог лишь восхититься и ужаснуться этим чувствам. Они были прекрасны и одновременно с этим так страшны, лицо не переставало гореть. Чимин только в этот момент понял, что бесконечно сочувствует Тэхёну. Ужасная участь. Горестная и мучительная. — Привет, — бархатный, почти позабытый тембр голоса вытягивает Чимина из мутных воспоминаний, когда Кёнсу, оказывается, в метре от него. Он улыбается, только ему присущей нежностью и только для Чимина, прямо как в тот день их прощания. — Привет, — севшим голосом отзывается Пак, пытаясь выдавить улыбку. — Скажи, что у тебя всё хорошо, м? — зачем-то просит, пока за его спиной Марко усиленно пытается привлечь к себе пытливые ухмылки труппы в их сторону. — Хорошо, — Чимин пожимает плечами и ощущает ту самую наполняющую его горечь. — Я справляюсь, правда. Кёнсу в курсе его проблем. Ведь точно интересовался последними новостями и, конечно же, знал о заседании и почему-то Чимин не чувствовал стыда. Даже когда его труппа обошлась с ним с пониманием, он не чувствовал стыда, словно всё так и должно было произойти, словно он выпустил всех своих демонов наружу и теперь об этом узнали все его окружающие люди. Страшимой тяжести не было, и это позволило ему оставить тяжёлое прошлое позади. — Очень хочу тебя обнять, я принял подавители, пожалуйста… Разреши? Чимин поджимает губы, сжимает пальцы в другой руке и спустя какое-то мгновение неуверенно кивает. Это было похоже на вихрь тёплого ветра. Чимин зажмурился, ожидая привычную скованность, даже задержал дыхание на мгновение, когда Кёнсу обнял его так крепко, как никто его не обнимал никогда, не считая Юнги. В его руках оказалось просто тепло, только с верхней одежды пахло улицей и еле уловимым ароматом дыни. Он так долго находится рядом с братом, что почти весь им пропах. Чимин медленно расслабляется, разжимает пальцы и аккуратно обнимает парня за талию, поверх куртки, цепляя за её раскрытые края. Кёнсу до ужаса мало, легко вдыхает аромат Пака, и он всё же медленно и нехотя отстраняется, делает шаг назад, всматриваясь тому в лицо. — Я так рад увидеть тебя в здравии. Ты изменился, в тебе что-то поменялось и, кажется, это что-то хорошее, — говорит парень, разглаживая края куртки там, где его касался Пак. — Видел записи ваших выступлений, вы такие молодцы. А ещё слышал о первой гастроли, Марко точно вас загонял, я уверен. Да и вообще…ты такой молодец, Чимин. У Чимина мурашки. В этом весь Кёнсу, в этом самом задоре, он напоминает того самого Тэхёна с которым он, кажется, целую вечность назад познакомился. За эти почти полгода, произошло столько всего, что все события рассеиваются в памяти. — Спасибо, Кёнсу, — он мягко улыбается. Их прерывает Марко с предложением занять какое-нибудь близлежащее кафе и просто отдохнуть, ребята бурно соглашаются, и Кёнсу кивает, не отрывая взгляда с Чимина, прекрасно понимая уже по кроткому шагу назад: он не пойдёт. И отчего-то улыбается лишь шире, словно подбадривая, зная и понимая. Чимин благодарен, он безумно благодарен труппе, они никогда не акцентируют на этом своего внимания, принимая и считаясь с его желаниями. Чимин чувствует благодарность. И пока он растворяется в новой реальности, его душу терзает нечто другое. Он уходит, оставляя позади себя шумное веселье. Переодевается и под звук своих шагов покидает театр. Воздух на улице с каждым днём становится ласковее и теплее, а небо над головой будто бы становится шире. Чимин останавливается за поворотом от театра, поднимает глаза на автобусную остановку, куда вечно бежал сломя голову. Смотрит и не верит, будто бы это всё произошло не с ним. Всё стало таким другим. В груди больше воздуха, давящий страх, тяжёлые мысли всё ушло, осталось лишь одно: чувство томительной тоски. Ноги приносят его не домой. Он едет к папе, хочет постоять в том прохладном помещении, напротив маленькой ниши и просто посмотреть на урну и светлую фотографию. Это ведь не просто хранилище, это словно тихий уголок личного раскаянья, где собрано так много безмолвных истории, так и у Чимина теперь есть история. Длинный коридор его ведёт к заветной комнате, где царит смесь грусти и глубокой человеческой памяти, как напоминание о хрупкости бытия и вечности памяти. Какого его удивление встретить в той комнатке, наполненной приглушённым светом, знакомую фигуру. Тишина ощутимая, она обволакивает их. Тэхён стоит на его месте с опущенной головой, когда Чимин встаёт рядом, он медленно поднимает голову, и смотрит в ответ. Немного смятения, странной неловкости и Тэхён делает короткий шаг в сторону, но Чимин вовремя хватает его за рукав пальто останавливая. — Всё нормально, ты тоже можешь здесь быть, — тихо, боясь нарушить покой этого места, говорит младший и, не выпуская плотной ткани их пальцев, отворачивается к уже знакомой урне и маленькой фотографии, откуда на него смотрит родное лицо. Тэхён не отвечает, тоже уводит взгляд на нишу. — Знаешь, говорят, что если всё высказать умершему, то может стать легче, — шёпотом, — я попробовал недавно. Ничего не понял, говорил будто в пустоту, но через время, и правда стало полегче. Человек так легко внушаем, нам, оказывается, так легко себя убедить в чём-то. — В этом природа человечества, верить во что-то, — простуженным голосом отзывается Ким. — Это так же естественно как есть, пить, дышать. — Угу, — Чимин кивает и крепче сжимает рукав, задевая ребром ладони тёплую кожу руки старшего. — Простите меня… — голос надламывается, и Тэхён сжимает зубы. — Тэхён, — Ким не сразу реагирует, переводит взгляд на повернувшегося к нему Чимина, — один человек сказал мне такие слова: что было в прошлом, остаётся там, теперь есть здесь и сейчас. Я смысл понял недавно, потому что был ослеплён. Не спорю, всё ещё ноет, но что могу я или ты сейчас? Просто пройдёт время, и оно утихнет. Месяц, два, год, сколько угодно, пусть проходит. Так сложилось. Тэхён медленно кивает, а Чимин украдкой улыбается, и Ким только сейчас замечает их схожесть. Сонха с фотографии и Чимин наяву, перед ним. Эфемерное счастье было в его руках, и сейчас, высвобождая рукав из тёплых пальцев, он всецело это осознаёт. Образы перед глазами, белое и чёрное. Тэхён отчётливо видит две стороны медали, ржавой, затасканной. Сонха и Чимин, Чонгук и Суро. Две противоположности. — Кто был этот человек? — рискует спросить и видит в тёплом свете, как карие глаза прячутся от него. — Чонгук. — Я предполагал, — сам себе кивает Ким и какое-то мгновение мешкает, чтобы заговорить дальше. — Ему дали восемь лет, там много нюансов с его заключением, но он отказался от защиты своего адвоката и принял решение суда. — Я говорил ему о том, как желаю смерти отчиму. Говорил ещё о том, что хочу, чтобы он как можно дольше гнил за решёткой, сам не знал чего хочу, но твердил об этом не один раз, — с каждым словом голос Чимина стихал. — Ведь с такими людьми нельзя себя так вести. И в итоге он покорно принял наказание. Я видел, как его тяготит семья. Мой папа был для меня светом, ангелом его же…оказался чудовищем. Мой отчим был для меня дьяволом, а его отец наверняка не лучше папы. Когда горел особняк, я увидел и услышал много лишнего. Чонгук болен, и этого не исправить, его не оправдать, нет, просто я оказался очередным предателем. Неверным решением. Я не оказался лучше. Я просто был у него, и мне казалось, что если нельзя исправить, то можно просто вести его размеренно вперёд. Но я был эгоистичен, одержим своей целью. — Ты можешь навестить его. — Я не имею на это право, — перебивает Чимин, поднимая взгляд. — Не сейчас и не знаю, когда-нибудь, может. Не знаю. Сейчас я всё ещё ничего не понимаю. Так что не только ты испытываешь вину, каждый из нас виновен. А простить можем только мы себя. Знаю только, что я… — он обнажается и со стыдом закрывает глаза, — безумно тоскую по нему. Тэхён замирает, мечется взглядом по лицу младшего и не знает, какие слова использовать. Это чувство ему знакомо, оно постоянно живёт теперь с ним. Порой судьбы людей так тесно переплетаются между собой, преображаясь в сложный и запутанный узор из тоненьких ниточек, преображаясь в бескрайнее полотно с выведенными историями. Осторожное прикосновение к уже родной коже рук, привычный мягкий ореол карих глаз и губы Тэхёна трогает мягкая улыбка. — Я понимаю твои чувства. И этого достаточно. Чимин опускает голову, будто бы стыдясь лишь сильнее, но испытывая предательское тепло, а ведь совсем недавно он привык к холодным пальцам и бескрайней бездне. Как ему теперь справляться? Что ему сделать, что бы было правильно? «Беги…Беги скорее…» — воспоминание рисует в голове образ Сонха и его мягкий силуэт, укутанный солнцем. Маленький Чимин тонул в каком-то бескрайнем сугробе снега, даже не сразу сообразив, как сюда упал. Запыхался совсем, раскраснелся от негодования, а папа хохотал и тянул руки в тёплых зелёных варежках. И Чимин рванул вперёд, преодолевая тяжесть, размахивая руками в стороны, чтобы разогнать белую пелену и вырваться к папе. Вприпрыжку, чуть ли не перекатываясь с бока на бок, он вынырнул из белоснежного плена и плюхнулся в объятья. Сонха тогда долго хохотал, оттряхивая неуклюжего карапуза, и приговаривал: «Никогда не стой на месте, и папа тебя поймает».

***

Бросая половую тряпку в ведро с водой, Чонгук разгибается, ставя ведро у выхода и быстро пробегается взглядом по полу душевой. Мышцы в руках приятно пульсируют, а серые плитки, где не разглядеть грязи, кроме как выпавших волос, кусочков мыла и смятых в одну кучу полотенец, выглядят гораздо чище, даже светлее. Чувства от утреней стычки поутихли, жёлтая нить всё ещё оставалась нетронутой, и с каждым днём он и правда чувствовал облегчение от этого способа концентрации. Слух обостряется, взгляд опускается, а на затылке волосы будто шевелятся, когда из коридора слышны уже знакомые голоса. Все заключённые в это время должны быть по камерам, и всё оказывается до безумства банально. Шаги слышно совсем рядом, кто-то переходит на бег и пинает ведро. Оно с оглушающим грохотом и звоном отлетает к противоположной стене, грязная вода расплёскивается по сторонам брызгами, оседая на тюремной одежде, а тряпка плашмя прилипает к углу ближайшей перегородке к душу. Чонгук успевает развернуться, когда ногти впиваются в кожу на шее и сильный удар ошпаривает спину и затылок. Джихе всё так же пахнет сигаретами, и Чонгуку вдруг тоже захотелось прикурить. Чон хватается двумя руками за руку омеги, перекладывая вес в руки, словно повиснув на них в это мгновение, и со всей силой ударяет Джихе в живот ногой. Мужчина отлетает от него в руки своих соратников, а Чонгук валится на пол по стене, тяжело откашлявшись и хватаясь за раскалённую кожу на шее. — Сука, да ты тут точно сдохнешь! — сплёвывает старший, отпихивая от себя чужие руки с бешеным оскалом на губах. — Дерзай, сроком больше, меньше, плевать, — Чонгук хмыкает и криво ухмыляется, смотря на заводилу и его прихвостней. И эти слова звучат похлеще команды «Фас». Уроки Чжоу Шуана – начальника их охраны, как никогда пригодились Чонгуку, он не обладал колоссальной силой, но знал, как ударить и правильно увернуться. Помехой был мокрый пол и то, что их было пятеро на одного. Тело изнывало от боли, но это лишь распаляло, разгоняло бурлящую кровь по венам, заставляя звереть с каждым размазанным оттенком крови. Чонгук понимал, толпой они сильны, но по одному один сплошной соблазн. И как, кстати, привычной манерой смотрители не действуют. — Блять, да он ёбнутый! — чей-то визг раздражает слух, и Чонгук поскальзывается, когда один из парней грузным мешком валится ему под ноги, сбивая к углу душевой. Затылок раскалывается от боли, но руки цепляются и дёргают на себя чужой ворот формы, Джихе рычит и бьёт наотмашь по рёбрам. Сверху их обжигает кипяток, и мужчина кричит, резко дёргаясь назад. Вода тут же неконтролируемо сменяется холодной, в их душевых именно этот кран передавливало, и потоки воды сменялись между собой. Ледяные струи отрезвляют, смывают кровь с глаз, и Чонгук загнанным зверем цепляется за стену, пытаясь приподняться, не отрывая тёмного взгляда с омег. Вокруг так много крови, она водоворотом смешивается с прозрачными струями и уносится в сток. — Он выдохся… — скалится один из тех, кто ближе стоит к Чону, но не смеет двигаться, а лицо алеет от оставленных ударов. — А ты ближе подойди, — Чонгука пробирает хриплый смешок. Он почти приподнимается, но рука соскальзывает с гладких плиток, и тогда Джихе вновь налетает на него в попытке пнуть. Руки цепко хватаются за выпад ноги, в правой кисти что-то неприятно щелкает, и Чонгук еле сдерживается, чтобы не вскрикнуть от резкой боли, он всё же дёргает мужчину на себя другой рукой, и тот плашмя с глухим ударом падает на пол. Он придавливает омегу к полу и здоровой рукой цепко хватается за волосы и прикладывает со всей силой его голову об пол, и тут же поднимает взгляд в сторону других омег, мокрая челка липнет ко лбу, а вода грузными каплями стекает вниз, но те обмирают на месте, с бешеным ужасом, вглядываясь в лицо Чона. Пальцы крепче цепляются в мокрые короткие волосы, царапая кожу, Джихе хрипло кричит, пытаясь нашарить руками давление чужой руки, чтобы скинуть, но Чонгук прикладывает его лицом новь об пол. — Не лезь ко мне или я голову тебе оторву, — рычит он в макушку, вдавливая размозжённый лоб в кровь. Чонгук не слышит и не замечает подоспевшую охрану. Его с силой отдирают от Джихе, пока все его воинственные крысы жмутся вдоль стен. Сильная и болезненная хватка отдаётся с треском во всём распалённом теле. Последним, что он видит это почти бездыханное тело главного задиры в луже их смешанной крови. Ещё бы немного, и он бы совершил очередную ошибку. Он бы точно убил Джихе, если бы не… Но под горький аромат альфы надзирателя он медленно теряет сознание, и где-то на периферии слабый отголосок, как напоминание: в этой драке он сломал себе руку. В лазарете он пролежал около недели, на правую руку наложили гипс, и когда медик дал разрешение, его выпустили, заперев в изоляторе на пятнадцать дней. Привалившись к голой стене в крошечном пространстве, Чонгук запрокинул голову и прикрыл глаза. Ценность его рук померкла, потеря функциональности в правой ему не мешала, он был Амбидекстр, но проблема была не в этом. Все эти дни он провёл в молчании, а визит Сону раздербанил старые раны. Им, из-за своей тревоги за мальчишку, перешагнул дозволенную грань, и это ужасно злило. Подняв перед собой левую руку, он посмотрел на жёлтую полоску и затем плавно переключился на красную, медленно выдыхая через рот. Опустил руку и прикрыл глаза, медленно наклонился в левую сторону, сползая по стене в лежачее положение. С первого дня пребывания в лазарете Чонгук постоянно спал, и дело было даже не в усталости или долгом восстановлений, нет, он просто хотел спать. Монотонная сонливость усыпляла его уставший мозг, расслабляло вечно напряжённое тело и боль медленно отступала. Изолятор пришёлся ему по вкусу. Ему нравится пребывать в этой тишине, и дни смещаются в одно месиво.

***

— К тебе пришли, — скрежет металлической двери и яркий свет из коридора. Тяжело поднявшись на ноги, Чонгук выходит из изолятора, двери захлопываются и его ведут не по привычному маршруту к комнатам свидания. Очередная привилегия, он уже предчувствует, кого увидит, но сил на эмоции нет. В небольшой комнате, с большим окном, откуда льётся солнечный свет, имеется круглый столик и два стула, а у дальней стены узкий, двухместный диван. Чонгук останавливается в двух шагах от двери, даже не пройдя к центру комнаты, надзиратель выходит и закрывает за собой дверь. Его брат выглядит растерянно, напугано. Взгляд мечется по омеге, с ужасом, отмечая каждую заживающую гематому на лице, и останавливается на руке в гипсе. Чонгук уже по первому порыву понимает, поэтому делает тут же резкий шаг назад, и Хосок замирает на месте. — Чонгук… — умоляет, сдаётся, теряет всю свою власть и величие, с трепетом, оглядывая исхудавшее тело брата. — Я не хотел приходить, как ты и просил, но узнал о драке и…всё же пришёл. Чонгук, пожалуйста…охрана недоглядела, один из них отвлёк тех, кто должен был следить. Это ошибка…боже, Чонгук… Хосок пытается сдвинуться с места и омега делает ещё шаг назад, замирая у стены. — Уходи, — привычно и так безжизненно. — Почему ты меня прогоняешь?! — Чон прикрикивает. — Уходи. — Боже…просто скажи уже что-нибудь! — Уходи! — Чонгук сам собственный голос не узнает, каким криком он сейчас прозвучал. Хосок предпринимает попытку приблизиться, но младший не позволяет, сдвигая к двери, и заносит руку над дверью, чтобы дать сигнал для надзирателя о том, что визит окончен и Хосоку приходится всё же замереть на месте. — Я не понимаю тебя до сих пор, — тихо проговаривает альфа и качает головой. — Ты жертвуешь всем, чтобы я остался снаружи, уничтожаешь бизнес отца, отказываешься от адвоката и сейчас гонишь меня как злейшего врага. Почему? — Вот поэтому, — Чонгук опускает поднесённую руку к двери. — Я вернул тебе то, что задолжал. Живи, так как ты хотел, мы с тобой абсолютно разные и смотрим в разном направлении. Ты бы не справился с его бизнесом, потому что ужасно мягкотелый и жертвенный. Ты другой, правильный, отверженный и честный. А мне это не нужно было, но право крови и всё это прочее дерьмо. Всё как всегда просто, хён. Ты просто не видишь очевидных вещей. — За что ты себя наказываешь? — Хосок хмурится и касается виска, в последнее время головные боли стали чаще его беспокоить. — О, поверь, есть за что, — омега ухмыляется. — Чимин спрашивал о тебе, — Хосок использует грязный приём. Чонгук каменеет, потухший взгляд затягивает тяжестью. — А ещё ты скоро станешь дядей. Чонгук отворачивает голову в сторону двери, не шевелится и молчит. — У тебя всё ещё есть дом, Чонгук, тебе есть куда вернуться и где начать сначала… — Я убил Мёнгиля. Имя родителя срабатывает как щелчок. Хосок точно неправильно понял этой фразы, ему послышалось и это просто не может быть правдой, а Чонгук и не думал, что однажды произнесёт вслух имя несчастного поварёнка. Любовника его отца. — Что? — на выдохе. — Я, — омега возвращает взгляд к брату, — скинул твоего беременного папу с обрыва. Свет из окна странно меркнет, внимание концентрируется лишь на Чонгуке и Хосоку вдруг не хватает воздуха, потому что забывает, как дышать. — Всё ещё ждёшь меня дома? — бессердечно разрезает. — Хочешь рассказать своему будущему сыну о его прекрасном дяде? Хосок отшатывается, делает пару шагов назад и смотрит на Чонгука, словно тот призрак. — Я вернул тебе всё, что смог, взамен его убийства. И да, я наказываю себя, потому что этой платы мало. Поэтому просто не приходи сюда больше. — Как…ты… не может… такого быть, — альфа качает головой, и вся горечь концентрируется между ними, Чонгук чувствует её, но сделать он теперь ничего не может. — Я рассказал об этом нашему отцу, и тогда он получил свой первый инсульт и упал с лошади, а потом был прикован к постели, — слова бьют набатом, с нарастающей головной болью. — Я то самое мерзкое отродье, которое постепенно уничтожало нашу семью, только вот до Суро не добрался вовремя, он видел меня насквозь, а у меня силёнок не хватило переплюнуть его, но, по крайней мере, он теперь зачахнет в больнице под препаратами. Ну что, всё ещё любишь меня, хён? Хочешь видеть на пороге своего дома? Хосок приоткрывает обескровленные губы, пытается что-то сказать, но слова встают колом, поперёк горла. Шаг за шагом, дальше и дальше. Так и, не проронив ни слова больше, он уходит. А Чонгук выдыхает скопившуюся горечь, опускает голову, припадает к стене здоровым плечом и медленно сползает на пол. Пальцы цепляют все три резинки, тянут, тянут. — Всё это я, хён. Правильно. Просто беги… — шепчет он с улыбкой на губах. Непослушные, слабые пальцы травмированной руки не могут справиться с резинками, они соскальзывают с подушечек пальцев, и тонкую кожу запястья обжигает шлепком. — Просто беги и не возвращайся. Он прижимается виском к стене, когда дверь рядом раскрывается и перед ним вырастает фигура надзирателя. Мужчина смотрит на него долгим, колючим взглядом, не дёргает, не приказывает. Лишь наклоняется, крепко подхватывает под здоровую руку, поднимает на ноги и выводит наружу. Полумрак изолятора схлопывается, и тишина гулом расползается по углам. Чон ложится на пол у стены и утыкается лбом в прохладный пол. Повторяя про себя счёт, воспроизводя в памяти голос Лимана, стараясь удержаться в сознании и подавить панику. Знакомая судорога цепляется за него мёртвой хваткой, но он старается дышать по счёту. Старается подавить спазмы, трёт лоб об шершавую поверхность пола и концентрируется на левой руке. Считает и смотрит поплывшим сознанием. Это его искупление.

***

Юнги стоит у кухонного островка, когда Сокджин поворачивается к нему и протягивает свежезаваренный чай. Весь этот интерьер, новые привычки, всё кажется Мину непривычным, а Сокджин на это лишь украдкой улыбается. — Я бы сам, — буркнул Юнги. — Это моя работа, и Вы привыкните, — Сокджин возвращается к прерванному занятию. — Тебе не тяжело? — омега вопросительно изгибает бровь, но когда замечает обращённый взгляд беты, качает головой. — Так срок же маленький, это же не болезнь. Мой муж тоже странно реагирует и считает, что я должен лежать в кровати и не шевелиться. Юнги хмыкает, отводит взгляд, потянув руки к чашке. Странный интерес к чужой беременности, к тому же вчерашняя новость о том, что Тэхён всё же беременный вызвало в Юнги новую порцию странных чувств. Под тяжестью размышлений он не слышит, как входная дверь открывается и в гостиной появляется Чон. Сокджин замирает на месте с поднесённой рукой над краном и широко открытыми глазами смотрит на вошедшего альфу. Юнги медленно оборачивается: тот белее белого. — Хосок? Что… — но Юнги не договаривает, голос Чона звучит так бесцветно и ровно, что становится не по себе. — Он убил его, — эти слова пугают. — Кто и кого? — Юнги встаёт со стула, медленно и осторожно подходя к мужчине. — Что случилось? — Чонгук убил моего папу, это был не несчастный случай, — слова звучат так, словно он уже сотни раз их произносит. Сокджин ошарашенно смотрит в ответ, потому что Хосок мечется взгляд то от одного, то к другому. У Юнги холодеют руки и волнение нахлёстывает жаркой волной. — Он мне признался. Сам. Хосока будто парализовало, и Юнги может лишь догадываться, какой шквал эмоции сейчас внутри него. Он хочет прикоснуться, но альфа вдруг делает резкий шаг в сторону, взгляд цепляется за всё подряд в комнате. — Хосок-а, — пробует осторожно дозваться. — Я не видел очевидных вещей, — бормочет, — я столько всего упустил. Что мне сделать, кто мне всё объяснит? Чон отступает вновь и переводит взгляд на Юнги. Повисает тишина, и Хосок разворачивается, Юнги порывается следом, но замирает и бессильно смотрит на то, как тот обувается и выскакивает из квартиры. Хосок сдерживается, он концентрируется лишь на том, что хочет сейчас сделать. Сам не понимает, почему именно такой порыв. Почему не сдался там в квартире перед Юнги, или почему его не несёт к истинному, чтобы сбавить боль от нахлынувших чувств. Нет, он едет к тому, к кому должен был обратиться от слова «никогда». Сидя в нагретом салоне машины, он смотрит перед собой и называет адрес водителю. Он будто бы весь сжимается в одну крошечную точку и пульсирует. Ему кажется, что если хоть на мгновение он позволит себе слабость, то произойдёт нечто непоправимое. Мучительные двадцать минут в дороге. Ноги несут его по лестницам вверх, пахнущие коридоры — новым деревом, краской и духами. Пахнущие люди жизнью не сразу его замечают, сцена окружена ярким светом, весь зрительный зал горит словно в прожекторах, его немного слепит, но взгляд цепко цепляется за одну-единственную фигуру у края сцены, там в дальнем правом углу. — Господин Чон? Голоса стихают, вопросительные взгляды и неловкая толкотня. Марко загораживает ему обзор, в глазах мужчины немой вопрос, но Хосок отрывается на него и вновь смотрит в тот же самый угол. Чимин обращается к нему, поднимая голову со сценария, замирает с ручкой во рту и смотрит так широко, что у Чона сдавливает горло спазмом. Он уверенно обходит Марко, проходит между рядов и останавливается у кромки сцены, задирая голову. — Я хочу поговорить с тобой, — ни привычной твёрдости в голосе, ни оттенка приказов, ни капли привычного образа господина Чона, а просьба. — Так, ребята, перерыв на час, брысь отсюда, — звонким голосом чеканит директор, похлопав в ладоши. Переглядки, но труппа рассеивается, Марко неуверенно, но отступает. Когда в зале настаёт тишина и нет никого, кроме них, Чимин осторожно подходит к краю сцены, словно возвышаясь над тем, кто так откровенно сейчас на него смотрит в немой мольбе. Сжав в одной руке сценарий, он чувствует лёгкое волнение от этой встречи. — Что Вы хотели? — За эти полгода, что ты был с ним, ты что-нибудь понял? Чимин хмурится, поджимает губы и мечется взглядом по лицу мужчины, только сейчас замечая его словно обескровленный вид и состояние, аромат шоколада горчит у самого края между ними, он бы хотел сделать шаг назад, подальше, но остаётся на месте. — Что случилось? — с нажимом в голосе уточняет он. — Тебе не страшно было находиться рядом с ним? — снова неясность. — Я не понимаю, что Вы хотите, выражайтесь яснее, господин Чон, — Чимин старается говорить ровнее и спокойнее. — Мой брат убивает людей по щелчку пальцев, ему это ничего не стоит. Он уничтожил нашу семью, — лицо Хосока будто обезвоженное. — Но он оставил Вас! — Чимин повышает голос, сжимая листы бумаги до смятого клочка, и Чон впервые легко вздрагивает. — Почему Вы не вникали в это? Почему приходите ко мне и пытаетесь услышать слова утешения?! Нет! Я не стану Вас утешать! Потому что Вы обосрали ему всю жизнь, даже не попытавшись вникнуть в саму суть! Он такой, какой есть! Чего Вы ожидали от него?! Взывали к чувствам? У него их нет! Взывали к здравому рассудку? Его здравый рассудок концентрируется на опасности для себя! Ждали любви? Он, блять, не способен на эту любовь в том виде, к которому Вы привыкли! Он показал Вам гораздо больше! Вы, чёрт бы вас побрал, приходите и задаёте мне эти вопросы?! Почему Вы ничего не видели?! Его картины кричали об этом! Такие, как он не способны выражать чувства нормальным для нас способом! Чимин загнанно дышит, сжимает челюсть до боли в зубах. — Его картины в вашей галерее, боже, да Вы даже не пытались понять! Там нет людей! Он не может рисовать людей, потому что единственные люди в его окружении делали ему больно! — Хосок приоткрывает рот, но не может и слова вымолвить, пока крик омеги разбивает душу. — Такие люди видят мир иначе! Но его картины были наполнены светом, не одного чёрного цвета, кроме той, которую он отказался выставить на торги! Он кричал Вам по-своему! Больно Вам? Родителей он ваших убил? Да, вот такой он, и исправлять здесь нечего! Вы спохватились слишком поздно, позволяя ему находиться с больным на всю голову родителем! Он уже был неправильным, но Суро заложил свой фундамент! Чонгук одержим им, он жил его правилами! Почему я вообще должен Вам говорить об этом?! Почему?! Хосок опускает голову и судорожно вздыхает. — Он перешёл ту грань, где ему нужно искать оправдание, и он понял это раньше Вас, потому что любые чувства проявлялись в нём физической болью! Постоянным дискомфортом! Считаете себя обиженным? Несчастным? Только Вы на свободе, а он за решёткой с моей лёгкой руки, а я очень хотел избавиться именно от Вас. Ведь это была моя цель: найти вашего чёртового папашу и Вас! Но он оставил все подозрения на отца и себя, кроме Вас! И я чертовски зол до сих пор! Хосок закрывает глаза, под веками горит. — Я утолил Ваше любопытство, господин Чон? — цедит сквозь зубы омега. Чон обессиленно опускается в кресло позади себя, упирается локтями в колени и прячет лицо в ладонях. Чимин принимает это за ответ, он покидает сцену, скрываясь за кулисами. По щекам почему-то льются слезы градом, он с остервенением вытирает их, вновь и вновь, запирается в гримёрке с грохотом, запирая за собой дверь. Сценарий летит в сторону, следующим: он переворачивает увесистую переносную вешалку, вещи грузной кучей валятся на пол. Вся сложенная косметика летит туда же, и Чимин сдавленно мычит, сжимая кулаки и упираясь в столик перед зеркалом. Хочется закричать, содрав горло. Он жмурится, руки дрожат, а голову опускается к самой груди. Внутри него так много ярости на всё вокруг и на себя. А выплеснуть никак. Он пытается сделать вдох, приоткрывает помутневший взгляд и смотрит на деревянную поверхность перед собой, где копятся упавшие слёзы. Оправданий нет. Жалости нет. Чимин лишь смиренно принимает всё, что произошло. Исправлению это тоже не подлежит.

***

На тринадцатый день заключения в изоляторе Чонгука снова ведут спутанными коридорами, похожие на те, куда он ходил на встречу с доктором, вот и сейчас так же. Сознание Чона немного заторможенное, он будто бы на паузе. Помещение всё такое же, небольшое, похожее на чей-то бывший кабинет, с небольшим окном по левую сторону, столом в центре и двумя стульями по краям. — Как твоё физическое состояние? — тихо интересуется мужчина, как обычно, что-то, быстро записывая в конце исписанной страницы. — Рука болит, — просто и без участия, Чонгук смотрит на край тетради без интереса. — Ты говорил с бр… — Давайте не будем, доктор, — взгляд обращается к Сону. — Я сделал что хотел. — Чонгук, чувство вины одно из самых сложных, мы должны это обсудить, — Им перестаёт писать и откладывает блокнот, закрывая его. — Я не хочу. Правда, просто не хочу. Взгляд старшего изучает руку в гипсе, заживающие гематомы на виднеющихся участках тела и увядающие уже синяки на лице. — А чего бы ты хотел? — интересуется с осторожностью. Чонгук обводит взглядом полупустое помещение и останавливается на лице мужчины. — Я бы хотел закончить свою картину. Это возможно? Им прикусывает нижнюю губу и долгим испытующим взглядом буравит лицо омеги, затем медленно кивает и украдкой улыбается. — Если позволишь присутствовать, заменим наши сеансы на твою работу над картиной. Договорились? Чонгук просто кивает. С того дня Сону занимал место в углу у окна и просто наблюдал. Он действительно видел впервые, как на чистом холсте рождается жизнь. По молчаливому часу, три раза в неделю он садился на своё новое место и просто наблюдал.

***

Плавно с нежностью, еле уловимым прикосновением здоровой руки, самыми кончиками пальцев он ощутил шершавую поверхность нового холста. Размер чуть ниже его роста на голову, а в ширину его раскинутых рук в сторону. Бескрайнее поле его обнажённой души. Плавно водя пальцами по контуру, взглядом обводя примерные контуры, примеряя и желая вдохнуть жизнь в этот обезвоженный белый цвет. Прошлой картине он отдал прикосновение лишь чёрному графиту, в этот раз в его власти были цвета, наполненные желанием донести свой подарок. Желанием говорить без слов. Желанием быть услышанным. Желанием обнажиться и разбиться. Желанием слиться с портретом. Вымученной тоской в чёрных омутах и прикушенной губой. Сону впервые видел жизнь на молодом лице, он просто смотрел и не верил в увиденное. Первые живые движения, беглый чужой взгляд по холсту, словно в любовных прикосновениях с творчеством. Мальчик выглядел живым как никогда, он был впервые похож на мальчишку своего возраста. В лёгких жестах, мягких прикосновениях, продолжением длинной кисти в руке, в перепачканной, раненой коже, в мазках краски. Он был таким живым, что дыхание спирало. Он был чудом. Каждый мазок – капля его крови, его слёз, его чувств. Он погружался целиком без остатка процессу, забываясь и концентрируясь лишь там в бескрайнем поле холста. А в его глазах неподдельный огонь чувств, в руке лёгкая дрожь. Это не просто рождение старых образов с забытой картины, это законченный процесс формирование его хрупкой, раненой души. Рассеянный хаос красок, перемешанная вода и усеянные кисти веером вокруг мальчишки, пока он сидит на полу перед своим величием. Пальцы пачкаются в разных оттенках, когда касаются ровной поверхности, чтобы сгладить мазок, быстрый жест и кисть плавно обрисовывает новый образ. Отражение его мучений, его боли, надежды и искупления. Это – его исповедь, крик, запечатлённой на безмолвном холсте. Сону разрешённый, первый зритель. Он останавливается позади мальчишки и не верит. Чонгук касается пустого лица на картине с особым трепетом, словно боится спугнуть. Там, где он не мог преодолеть свой порог, наконец-то прорисовываются изгибы шеи, мягкий край губ, форма лица, нос и глаза. Сону чувствует жар в груди. Сколько они здесь уже? Сколько времени было потрачено? Календарь безжалостно пролистывается вперёд, время скоротечно, за окном сменяется рассвет очередным закатом. Природа мягкой, неспешной поступью стучится в окно, балует и наказывает. Сменяется сезонами. Небо над их головами плачет и радуется. Стрелки часов двигаются вперёд, совершенно безжалостно. Новые синяки, травмы: мальчишка с чёрной бездной отвоёвывает свой мир и каждый раз преодолевает себя в терпеливом молчании. Сону каждый раз замирает, потому что сердце предательски сжимается. И пока время бежит вперёд, их встречи становятся на паузу. Раненый, молчаливый, он преображается в их тишине перед проклятой картиной, вытягивающей из тихого образа целую жизнь. Мягкие черты лица Чона преображаются, хрупкое тело крепнет, аромат Аглии медленно растворяется. Она умирает. Пока он продаёт свою душу по частичке, Сону с печалью чувствует потерю. Это необратимый процесс. Год за годом, тяжёлым шагом и зацветающей новой жизнью взгляд тёмных зрачков обретает нечто другое, прощаясь со своим прошлым. Он словно взращивает нового человека, дарит новое и хоронит старое. Умирает расцвет юности, переламывается с хрустом костей и формирует новое. Аглия чахнет, закрывается выдохшимся бутоном, высыхает и медленно опадает. Умирает с покорным наклоном головы. В этой полупустой комнате образуется новая жизнь, хаосом усеянный пол у дальней стены, стул и стол по центру. Сону теперь смотрит на знакомое лицо с привычным именем на устах, и видит, как тонкие губы улыбаются сладким изгибом. Повзрослевший взгляд смотрит с лёгким прищуром его лёгкой игры, не сломанной годами. А за спиной стоит портрет его сердца с живым взглядом на прорисованном лице. Его проблема решилась в стенах этой железной клетки, спустя долгие годы. Его кожа теперь не холодная, пальцы тёплые, руки крепкие и невообразимо горячие. — Когда передадите картину в галерею, передайте, чтобы прописали эти строчки на табличке, — просит, протягивая сложенный лист вдвое. Сону забирает послание, но не смеет прочитать, он отдаст её сразу специалистам и прочтёт потом. Он лишь кивает, цепляется взглядом по лицу перед собой и в который раз соскальзывает в сторону на портрет позади него. В этой комнате он взрастил доверие неприступного мальчика восемнадцати лет. Невольно, но стал тем самым проводником и теперь в ответ получал повзрослевшую улыбку, всё ещё привычную тишину в коротких диалогах, сдержанность в характере, но отчётливую благодарность в чёрной бездне. Раны затянулись, они стали рубцами. Неровный изгиб преобразился в кружево на холсте их сплетённой жизни. В этой комнате он обрёл нечто особенное. А на левом запястье больше не было жёлтого и синего. Там осталась лишь красная полоска. Ревностно оберегаемая, не тронутая. Возможно, он однажды снимет и её? Сону не знает, но предполагает - это гораздо больше, чем он может себе вообразить.

***

«Что же прячется в хрупких человеческих сердцах? Загадка, сотканная из призрачных слов и трепетных надежд, разрываемая раскатами грома, эхом отдаваемая в опустевших чертогах душ. Нависает тяжёлым небом над гремящими барабанами, в танце под звёздами. В догорающих углях спляшет, а затем вспыхнет новой искрой и померкнет в пожаре душ. Твоя правда, моя ложь – причудливая игра теней на стенах нашего мира. Где-то там, в тумане призрачной нашей связи, сплетённой тугой нитью притяжения и отторжения, рождается нечто новое, но всё ещё уязвимое. А я всё ещё слышу звенящую тишину, заглушающую крики и шёпот раскаянья. Рубцы и кружева – вот узор нашего пульсирующего жизнью полотна. Переплетение боли и красоты, страдания и надежд. А в образе твоём, где черви гниют, ты дьявол мутных вод, искушающий и зовущий в непроглядную бездну, в забвенье. Ведь я с посланьем к тебе молю: прислушайся к шепчущему о вечном, голосами прошлого, ведь они укажут пусть сквозь тернии настоящего. Пусть. Ведь они подскажут, о чём молчит небо над нашими головами. Ведь они подскажут, что в рождении нас с тобой была тоже боль с разрывающим первым плачем. Ведь мы были рождены в боли…» Исписанная толстая тетрадь, что пряталась всегда в столе, была вдоль и поперёк исписана набором слов, размышлений, творческих порывов. Чимин долгое время прятал её именно в столе, любовно оглаживал мягкий переплет и просто разглядывал тонкие листы. Он не собирался ничего придумывать, он и не думал, что у него получится нечто такое. Предложение о моноспектакле было встречено озадаченностью на лице Марко. Мужчина долгие минуты рассуждал, разглядывал своего подопечного и думал. Такой формат они ещё не пробовали. А исписанные рукописи грели его пальцы, он перечитывал несколько раз, правил и помогал не останавливаться. Чимин слушался, с удивительной покорностью всматривался в черты лица директора и принимал всё до последней капли. Они сидели в его кабинете часами, измотанные, но такие удовлетворённые. И вот она. Вымученная, лежит на руках Марко, и сердце впервые предательски волнительно забивается в груди. Выбор актёра, атмосферы, атрибутов и костюмов, всё это они делали вместе под заинтересованные взгляды труппы, словно один организм, под общим дыханием продумывали каждую мелочь. Марко несколько раз предлагал выйти на сцену самому Чимину, но тот лишь украдкой улыбался и качал головой. На сцене должен быть не он. Эти чувства он хочет прожить сидя, как зритель, насытится своим творением и отпустить. Чимин был дирижёром, пробовал каждого желающего на сольное выступление, подсказывал, где сбавить тон голоса, где прошептать, а где выразить то или иное чувство в голосе и мимике. Ровно до тех пор, пока он и выбранный актёр не сойдётся с ним в одной тональности. На удивление, выбранные ребята из труппы справлялись, но чего-то не хватало. И это скорее не упрёк, просто чего-то было недостаточно. Марко был первым, кто предложил попробовать Кёнсу и Чимин задумался. Ведь Ким вернулся, уехал из страны, когда ситуация с братом стала более мене стабильна. Но Мореи был непоколебим, а Чимин сдался, им стоило бы попробовать, ведь они теперь не просто маленький театр на окраине города, теперь к ним люди ходили с охотным желанием и трепетом от новой встречи. Кёнсу согласился, и когда в его театре был объявлен перерыв, он вернулся в Корею. Ким был удивлён внезапным предложением, но и не предполагал, что его ждёт на родине. — Сначала просто прочти, — просит Марко, протягивая листы. И Кёнсу читал, сидя в кабинете бывшего директора, он читал взахлёб. — Это написал Чимин, как думаешь, у тебя получится сыграть этого героя? — с трепетом в голосе. Листы обжигали ладони, а беглый взгляд горел огнем. Кёнсу вышел на сцену с удовольствием, ему было волнительно оказаться перед Чимином спустя несколько лет, ведь они оба так повзрослели. Ему было в удовольствие сбросить плеч тяжесть и показать его бывшему партнёру по сцене своё отношение к новому произведению. Ведь он верил и надеялся, что Пак наберётся сил и напишет исключительное, своё личное и покажет своим зрителям. В полумраке зала, с тяжёлым взглядом и странным смятением на сердце Чимин вслушивался, не останавливал, просто смотрел. Этот взбалмошный, пышущий жизнью парень, оказался тем, что нужно. Несмотря ни на что, он всё же удивительно хорошо чувствовал Чимина. Чувствовал, потому что до сих пор питал особенно трепетные чувства, шёл вперёд, обзавёлся партнёром, но всё ещё с нежностью хранил в своём сердце свою первую, немного глупую и неловкую влюблённость. Чимин чувствовал, с горечью, но мягко улыбался и принимал, потому что понимал и был благодарен. Чимин готовился к своей премьере. С волнением на грани дикого страха он сел в первом ряду и погрузился во тьму притихшего зала. Сколько лет он трудился в этих стенах, чтобы теперь оказаться зрителем своего творения? С утихшей тоской под покровом темных снов, размытого юного образа, оставленного в прошлом. Он смотрел на сцену и растворялся в голосе Кёнсу, нервно сжимая холодные ладони. Ему казалось, что за ним наблюдают. Странное волнение. Немного непонятное. И оно не покидало его ровно до тех пор, пока зал не озарил свет и Марко под аплодисменты не вывел его на сцену. Чимин ощущал уже знакомую эйфорию и жар от лиц в зале. Удовлетворение и мягкую слабость в напряжённом теле. Взгляд бегло скользил по залу в поисках странного чувства, что за ним наблюдают. Но тщетно поиск был глупой затеей. Он почему-то остановил свой взор на Хосоке, под руку с Юнги и мягко улыбнулся. Альфа аплодировал с той самой уже привычной, какой-то отеческой улыбкой, глядя на него, а Юнги смотрел с блеском на дне глаз, улыбаясь нежно. Чимин закрыл глаза и сделал глубокий поклон, выпуская напряжение из горячих лёгких. Его моноспектакль назывался «Портрет Дракона». Эта история была о потерянном человеке в новом, сложном мире, где не существовало других людей. Оставшись без поддержки, в одиночестве, он выживал, как мог. История человека с многоликим образом, ведь он оставался всё ещё один среди молчаливой толпы, усеянной по сцене. Он не был одинок. Он отторгал чужое существование и сорвался в бездну. Погиб и остался один на пути к тому самому дурацкого свету в конце туннеля. Он будто бы зверь, загнанный в угол. Ошибка своих суждений и страхов. Бьющийся до последнего со своими демонами. И в конце своего пути он переродился сильным, сотканным мифом, легендой. Многогранный и противоречивый. Воплощением мудрости и благородства, хранитель древних знаний. Дракон с неукротимым характером, удушающей яростью и неугасающей жаждой. Разрушительный и одинокий, пугающий и завораживающий. Дракон со сложным внутренним миром, не понимаемый и пугающий. Его нельзя просто так полюбить, приласкать. Трагическая фигура его образа. Портрет его Дракона – это олицетворение вечной борьбы. Созданный давным-давно, под покровом страха и крика за стенами, кусающий собственный хвост. Воспаряет вверх, прорываясь над плачущим небосводом гремящего неба, пронося с собой гром невыплаканных слов, разносящий шёпот по венам с искренностью, неловкостью и пульсирующим страхом. И его слышат. В объятьях полумрака восхваляющего зала, в криках «браво». Его слышат, и Чимин готов упасть от удушающего бессилия, потому что слёзы застилают ему обзор, потому что чужие руки всё ещё сжимают его ладони в поддержке. А ему нет мочи сдержаться. Обливаясь жаром и слезами, он выталкивает из себя своё прошлое, вдыхает новую жизнь и обнажает свою хрустальную слабость чужим людям у его ног, всё ещё зачем-то выискивая в этом зале нечто особенное, неуловимое, молчаливое. Он плачет спустя долгие семь лет с улыбкой на устах, ведь его Дракон должен был воспарить, оставить истерзанный хвост и разверзнуть небеса над головой синим пламенем, оставив позади себя прошлое. Потому что эта исповедь была создана для них обоих. Ответ громче любых признаний.

***

— У меня до сих пор мурашки, — тихо, будто бы боясь быть услышанным, шепчет Хёну. Тэхён смотрит на него, и уголки губ тянутся в улыбке. После спектакля они заходят в привычную, полюбившуюся им кофейню и садятся за столик. Четырнадцатилетний мальчик знатно так вытянулся в росте, сформировавшийся пол альфы баловал рецепторы древесным ароматом. Сейчас их прошлое маячит позабытым образом. Тэхён бы не поверил себе будущему, но так сложилась его реальность. Хёну он забрал из приюта, ещё будучи на восьмом месяце беременности, — мальчишка принял его предложение без капли сомнения, демонстрируя свою откровенную тягу к омеге. А Тэхён смирился с той мыслью, что после рождения своего ребёнка отдаст его родному отцу. Истинность между ним и Чоном оставалась как напоминание, тягучее и тяжёлое, надрывалось при каждой, редкой встрече, но они оба держались, уже привыкшие к постоянному дискомфорту. Тэхён попросил медиков не показывать и не подносить ему младенца. Он выстрадал его с пустотой в холодном чреве. Зачем-то под тяжестью мыслей примеряя свой образ с Суро, но всё же не нашёл сходства. Возможно, он и не полюбил бы малыша, возможно, его жизнь не сложилась так плохо, но он не хотел рисковать. Но корил себя за своё бессердечие, пока под боком послушным комочком ютился Хёну. Почему он вдруг смог обратить свой взор к чужой душе, пока отторгал собственную кровь и плоть? Это был непосильный вопрос. А Хосок ничего и не говорил, не упрекал, он забрал их сына сразу же. В тех руках он был под защитой, щемящей теплотой и безграничной любви. Тэхён знал, Чон будет лучшим образом своей позабытой семьи. — Па-ап! Тэхён легко вздрагивает, выныривая из своих мыслей, и чувствует тёплую ладонь мальчика на своей. Хёну признал его своим два года назад и Тэхён, кажется, именно в тот момент умер и воскрес заново. Он и предположить не мог, как сильно его заденет такое обращение к себе, задевая все спавшие чувства внутри него. — Да, я тоже до сих пор под впечатлением, — кивает омега. Тэхён потерял связь с Чимином уже давно и так было даже к лучшему. Он остался в его сердце лишь тёплым воспоминанием и невысказанными чувствами. Из них всех, сплетёнными в его жизнь, он оставался одиночкой, не подпуская к себе всё так же в привычной манере. Гордым, сильным, с тенью тяжести в медовых ореолах, он оставался неприступным. Волшебным образом творца, стоящим на той сцене под ярким освещением его дебюта. Тэхён смотрел на него с нескрываемым восхищением и щемящим чувством на сердце. А те слёзы, что проступили, отозвались лишь пульсирующим волнением. Чимин сильно вырос, изменился и лишь сильнее, притягивая к себе странным магнетизмом, а его неизменная привычка отступать перед толпой преобразилась в снисходительную, благодарную улыбку и твёрдый взгляд. Хёну поднёс ему букет, разразившись неведанными до сих пор всеми прилагательными в его лексиконе, и пока, Чимин слушал его с благодарностью, Тэхён оставался немного позади, поймав на себе его прямой взгляд. Ведь они так давно не виделись, и Киму было волнительно. — Кстати, пап, завтра у меня матч, ты придёшь? — Хёну допивает коктейль, ловя наконец-то на себе сосредоточенный взгляд опекуна. — Ты ещё спрашиваешь? — омега улыбается шире. Его карьера в службе завершилась уже давно. Сейчас у него был небольшой бизнес отца, новая жизнь и преданный взгляд его обретённой любви.

***

— Бёль, ну в самом деле, — Юнги вытирает щеку мальчику уже подготовленным платком. — Ну а чего он обижал Доюна?! — возмущённо пыхтит и сверкает темно-карими глазами. Доюн же стоит поодаль с красными щеками и взъерошенной шевелюрой. Совсем недавно они с Белем умудрились влезть в драку, а всё потому, что какой-то старший мальчишка зачем-то дёрнул его за волосы и стал обзываться. За него тут же заступился Бель, а сам он не мог стоять в стороне, потому что лучший друг получил пинок. Завелись оба, расцепить их удалось с трудом. — Да пап! Говорю тебе, тот первым начал! — возмущается Бёль, для утверждения даже топнул ногой и увернулся от протянутой руки с платком. Юнги тяжело вздыхает и закатывает глаза. Плюхается на диван позади себя, ему с трудом удалось разнять детей и привести их домой. — Вот вырастим, я женюсь на тебе, и тогда ни один к тебе не посмеет подойти! — внезапное заявление и Юнги удивлённо расширяет глаза, предчувствуя нарастающую бурю, потому что Доюн хмурится, встаёт в позу, уперев руки в бока. — Ещё чего! Это я женюсь на тебе и запрещу тебе драться с кем попало! Я сам могу за себя постоять! И это я буду альфой! — Нет, я буду альфой! Ты же хиленький! — Бёль тычет пальцем в друга. — Что ты сказал?! Да это мы ещё посмотрим! — Боже, — усталый вздох под громкий аккомпанемент нарастающего спора между детьми и Юнги поворачивает голову. — Папа! — точно ультразвук и Доюн летит в сторону Сокджина, чуть ли не забираясь тому под фартук, смотря на родителя большими глазами-блюдцами. — Бёль считает, что я стану омегой! А я не буду омегой! Не буду ведь?! — Будешь-будешь! — ёрничает Бёль, чем получает от Юнги лёгкий хлопок по ноге. — Перестаньте, — Мин улыбается, сдерживаясь уже от смеха. — Судя по вашим характерам, вы оба можете стать альфами и тогда свадьбе точно не быть. Мальчики замолкают, смотрят друг на друга и странно фыркают, почти синхронно отворачивая друг от друга лица. Сокджин обнимает сына за плечи и устало смотрит на Юнги. — Отцепись от дяди Сокджина и пошли играть! — Бёль выворачивается из рук Мина. — Оме-ежка. — Умойся, боже! Горе луковое! И перестань дразниться! Бёль издаёт громкий клич, похожий на «Да-а-а, па-а-ап!» и Доюн сбегает следом за ним с возмущённым криком «Сам ты омежка!». — Прости, надо было его оставить у родителей Намджуна, — тихо отзывается Сокджин, нервно расправляя ткань фартука. — Всё нормально, это же дети, тебе помочь? — Нет-нет, я вернусь к работе, спасибо. Как-то так получилось, что Сокджин остался в их доме. Он всё так же выполнял свою работу и под ненавязчивыми разговорами Мин сблизился с Кимом, а следом подружились и их дети. Чимин навещал этот дом редко, но всегда с удовольствием, под томный вечер, они втроём с удовольствием собирались на кухне и просто болтали. Их жизнь была в удивительном, обретённом спокойствий. Юнги и предположить бы не мог, что станет однажды отцом, а правду для Бёля они отшлифуют правдоподобной легендой о суррогатном рождении. Относительно это всё же оставалось правдой. Хосок же растворялся в работе, порой забываясь и не уделяя должного внимания семье, чем вызывал в Юнги явный протест и редкие ссоры, но Чон старался. Исправлялся, медленно, но верно. А порой возвращался уже поздно ночью, когда их новый дом замирал в тишине и покое, окутанный ленивой дремой. Юнги всегда выжидал, сидел в гостиной на диване и ждал. Звучит сигнал входной двери, и Мин оборачивается, сжимая спинку дивана. Первым входит всегда Лиман, забирает документы, кивает Юнги и уходит в сторону кабинета, а Хосок послушным силуэтом идёт к нему, садится рядом и всегда, в упрямой привычке сгребает в горячие объятья и жмётся чуть ли не всем своим телом. А Юнги обнимает в ответ, укладывает ладонь на голову и прижимает к груди. Так, они и сидят, кутаясь в первые мгновения тишины. — Я снова к нему ходил, — привычные слова, болезненные, и Юнги уже подозревает продолжение. — Он отказался от встречи. Эта болезненная тяга, связь двух родственников до сих пор висела над ними грузной тушей. — Его ведь должны будут скоро выпустить, — шелестящим шёпотом отзывается Мин, — вдруг он сам навестит тебя? — Я не знаю. Даже не знаю, принял ли он мои письма. Я так скучаю по нему, хочу, чтобы он вернулся домой. — Хосок… — Да, я понимаю твои опасения, — быстро отвечает Чон и выбирается из объятий, заглядывая в лицо бете. — Понимаю, но ведь…он ведь мой брат. Он не опасен, почему ты всё ещё не веришь? — Дело не в этом, — качает головой и слабо улыбается. — Не торопись, успокойся. Он ведь уже давно не ребенок, и не забывай, какой он человек, ему будет дискомфортно. — Да, да, ты прав, — кивает и отводит задумчивый взгляд. — Вечно тороплюсь в своей голове. И боюсь. Живу свою лучшую жизнь и украдкой боюсь, что он не захочет хотя бы поговорить со мной. А ещё, знаешь, что ещё произошло? Юнги прислушивается к тихому голосу и участливо кивает, ожидая продолжения: — Им принёс в галерею его картину, — Юнги заинтересованно изгибает бровь, немного ёрзает на диване, устраиваясь удобнее. — Я не стал её открывать, сказал, что выставлю на очередном открытии. Хочу посмотреть уже в тот день. Судя по тому, что сказал Сону, он закончил её месяц назад. А рисовал все эти года… — Он рисовал? — почему-то Юнги вдруг хочется улыбнуться. — Да, Сону сказал, что это были краски, не чёрный грифель. Он снова рисовал красками, был точно одержимый и улыбался. А ещё добавил, что результат меня удивит. Попросил выставить старую картину и эту рядом, выставив на торги. — Он хочет их продать? — озадаченность в голосе вызывает странное облегчение в Хосоке. — Да. Может быть, они ищут тайные смыслы там, где их нет вовсе. Но обоим странно и волнительно. Хосок целует с присущей мягкостью, заглядывает в глаза и убирает прядь волос со лба. — Как сегодня наш разбойник? — О-о, — Юнги закатывает глаза и улыбается широко. — Подрался, проявил наклонности своего босса отца и заявил о будущей женитьбе. — Всё как обычно, — Хосок тихо смеётся и прижимается лбом к виску беты. — Всё как обычно, — вторит ему Юнги и прижимается к губам, ласковыми руками обнимая за шею и прижимая к себе теснее.