hassliebe

О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа.

Ворон, Эдгар Алан По

Губы Сехуна всегда сухие. Сколько бы он их не облизывал, насколько часто бы не мазал бальзамом, сколько бы ни смачивал водой, они всегда были сухими. Как бы он ни старался. Он сдирал кожицу, облизывал выступающую кровь, кусал поверх образовавшейся раны на нежной коже губ и сжимал их в одну тонкую линию. Всегда обветренные, особенно в зимние, ранние весенние дни. Они всегда искусаны. И бальзам, с какой бы методичной периодичностью он не наносился, не заживлял свежие царапины. Будь у него психотерапевт, как у самых богатых и осознанных, которых не волнуют деньги, ему бы сказали, нарочито подчёркивая корейский акцент в прозвучавших английских словах. Coping mechanism. Как выкуренные сигареты. Как дрочка в душе каждое утро. Как танцы. Раппорт настолько хорош, что Сехун готов забыться, лишь бы это грызущее его внутренности чувство отстало от него, отцепило свои клыки из его кровоточащей плоти, клацнуло острыми зубами и исчезло в тёмном и густом как кисель тумане. Тёмный и густой как кисель… Сехун тонет. Опять. Этой ночью он спал один и опять проснулся с разрывающим трахею камнем. Он хотел закричать, но что-то не давало. Он согнулся в калачик, сжал между бёдер вторую подушку и начал глубоко и громко вдыхать такой не достающий кислород. Жалость пробралась незаметно, скользя по дуге позвоночника, словно дикая змея, и укусила за шейные позвонки, Сехун дёрнулся, и яд скатился одинокой слезой под веком, скользнул по носу и пропитал белые ткани подушки. И его отпустило. Пробуждение не из приятных. Во рту сухо так, будто он пил вчера, не просыхая, но это обман организма. Ему хватает чего-то другого, и Сехун не понимает, чего именно. Пить нельзя. Курить нельзя. А этот контракт он должен сохранить. Пак Чанёль может быть извращенцем для кого-то, но он явно не хуже всех тех ублюдков, которые насиловали его. Этот мужчина даже не хочет нагнуть его силой. Сехун к такому не привык. Два последних дня — и он уедет к себе обратно в маленькую коробку. Начнется учёба. Надо будет возобновить тренировки. Не забыть уточнить, все ли в порядке с заявкой или её надо обновить… Юноша берет в руки телефон и смотрит на время. Раннее утро… Интересно, он один дома или нет? В этой части квартиры непонятно, есть ли дома ещё кроме него. Телефон, зажатый рукой на груди, вибрирует от пришедшего уведомления. Сехун отводит взгляд от потолка, чтобы увидеть сообщение в общей беседе на троих. Придурок Ким Ребята? Когда будем тренироваться? Суён, мы выходим из карантина. Когда встретимся? — сегодня, 9:12 Сехун следит, как три точки перекатываются между собой, пока сообщения приходят друг за другом. Суён, Law&J Всем привет. Я свободна уже в воскресенье только. Студию я сняла, целый тренировочный зал для нас. — сегодня, 9:15 Придурок Ким Богиня!!! — сегодня, 9:15 Сехун Спасибо, Суён. — сегодня, 9:15 Придурок Ким Тогда в воскресенье встречаемся, да? Уххх, как я соскучился по танцам, ребята кккк — сегодня, 9:15 Сехун На самом деле у меня была идея Как насчёт закрыть мне глаза? — сегодня, 9:16 Суён Не будет ли сложно? То есть — элементы и так сложные, а тут ещё и завязанные глаза? Ты уверен? — сегодня, 9:17 Придурок Ким Присоединяюсь к Суён. Слишком высокий левел для твоей вестибулярки — сегодня, 9:17 Сехун долго печатает ответ, держа телефон над головой. Сехун Это подходит истории, раскрывающейся в нашем номере. Думаю, даже добавит драматичности некой? Искушенный ангел, оставшийся без крыльев, на самом деле был слеп. — сегодня, 9:18 Придурок Ким Брат, напомни, почему ты не пошёл на драматургию? — сегодня, 9:18 Суён Удивительно, но я согласна с Ким Чонином — сегодня, 9:19 Сехун Значит, не стоит? — сегодня, 9:19 Чонин и Суён отвечают почти одновременно. Суён Я согласна — сегодня, 9:20 Придурок Ким Это значит, стоит, идиот — сегодня, 9:20 Сехун не может противостоять закатывающимся против его воли глазам. Суён Тем более, мы все друг с другом связаны, за два месяца доведём номер до идеала. На другое я не согласна. — сегодня, 9:21 Суён — боевая, слегка высокомерная, очень требовательная, но зажигательная. Они пришли все в танцевальный кружок одновременно. В первую встречу, когда все члены собрались в один круг, он был очень удивлён, увидев ребят с юридического. Потом их пригласили вступить в KUDT, но Сехун отказался, в отличие от Чонина. У Сехуна попросту не было другого времени с подработкой и домашними делами. Теперь Сехун задумывается о том, что никто бы кроме Суён не подошёл на роль в номере, который они придумали. Шанс выступать на Ipselenti* выпадает не всем, особенно ставить номер, который будут смотреть руководящий и преподавательский состав университета. Важно показать, что университет — дом не только для академического и профессионального будущего страны, но и творческого. От этого зависит так же и финансирование, и рейтинг, и статус. Поэтому они должны всё сделать на высшем уровне. Иначе их куратор их просто уничтожит. Вспомнив о кураторе, Сехун решает незамедлительно написать ему, чтобы получить добро на добавление детали в номер. Тот, заинтересованный лишь в том, чтобы ребята не облажались и сделали всё на уровне, даёт добро. Отлично. Одним делом больше, одним делом меньше. Надо навести порядок в комнате и осмотреться, есть ли кто-то или он опять один. Суббота — нерабочий день для боссов больших корпораций или это не прокатывает с Пак Чанёлем? Мысли, не спрашивая разрешения, роятся, Сехун их перекатывает на языке вместе с мятной пеной во рту, но не озвучивает, выплёвывает. Вот бы перестать думать в общем. Гостиная встречает отдаленным ароматом готовящихся блюд и работающей вытяжкой. Позвоночник, без того слишком прямой, словно вытягивается ещё сильнее. Сехуна будто без спроса окунают в глубокий бак с леденящей водой. Женщина, стоящая за плитой, на мгновение чудится ему совсем другим, родным человеком. Будто она сейчас обернётся, улыбнётся и скажет: «Чего стоишь, глупый? Садись завтракать, опоздаешь в школу. Опять рубашку не заправил?» Атласный* позвонок будто давит, и Сехун опускает шею, смаргивая наваждение. Это не мама. В такой чистой, аккуратной, выверенной каждым сантиметром и функциональностью кухонной зоне. — Молодой господин, здравствуйте! — голос тихий, но достаточно громкий, чтобы вырвать Сехуна из диссоциации. Опять это чувство — будто его тело ему не принадлежит, парит где-то выше, а он вновь стоит не на дорогом покрытии, а обветшалых, нуждающихся в краске досках. Сехун помнит имя — Ким Есыль. Она тепло улыбается ему издалека и отворачивается, чтобы продолжить работу. — Доброе утро, Ким Есыль-ним, — кланяется юноша, подойдя ближе. — Молодой господин… Так официально, — рука сама тянется к шее; необъяснимый зуд лезет вверх по позвонкам. — Мне будет так привычнее, молодой господин. Садитесь. Завтракали ли Вы? Что предпочитаете? Я могу для Вас приготовить. Сехун прислушивается, и не слышит в голове заискивания или чего-то фальшивого. Он всегда прислушивается. Но не слышит. И сочувствия, так больно порезавшее его гордость тоже не слышит. Лишь искренняя заинтересованность и желание позаботиться. Или он обманывает себя? — Всё что захотите, — кивает Сехун, садясь на высокий стул за мраморной стойкой. Сейчас нет ноутбука, которым он мог бы отгораживаться, руки непроизвольно щёлкают в замок на груди, будто защищая. Любимый, иногда осознанный, иногда неосознанный способ его психики. От кого — Сехун не знает. Последний человек, который может навредить ему — домработница господина Пака. — Господин попросил меня обязательно накормить Вас. Вы и правда очень худой. Я сделаю для Вас всё наилучшим образом, и даже не из-за господина, — продолжает нарезку овощей Есыль. Возможно, Сехун мог бы злиться на «очень худой», но не находит сил. Он и правда истощён, и дело вовсе не в физической оболочке, так сильно обтянутыми упругой кожей костях, выпирающими косточками и суховатой комплекции. Сехун истощён и не знает, какая сила движет им и велит не сдаваться. Тёплая улыбка перетекает в горло, образуя комок. Забота. Плечи опускаются, Сехун смотрит неожиданно благодарно, встречая ласковый взгляд в ответ. Такая редкость, но, может быть, бывают исключения? Не стоит заковывать себя в режущие колючие проволоки? Он не заметил и что-то с их первой встречи поменялось? Почему она так ласково смотрит? — Вы же готовите юкгеджан*?.. Я не откажусь от юкгеджана, госпожа Ким. — Конечно, — вежливо, из устоявшейся привычки кивает женщина. — Господин велел передать, что вернётся ближе к вечеру. Она сообщает об этом, будто хочет успокоить. Скоро он вернётся. Ловко двигается в пространстве, ставит чащу белого, источающего парную дымку риса. — Могу я Вам чем-то помочь? — Это не вежливость, Сехун хочет быть действительно занять руки и сделать полезное. — О, молодой господин, наслаждайтесь трапезой. Я почти закончила. У господина Пака диета, которую он придерживается для поддержания здоровья и физической формы. Кстати, для Вас я тоже наготовила. Ловкие руки раскладывают панчаны, металлические палочки оказываются по правому боку от предполагаемой чаши с блюдом, и через пару секунд оно оказывается прямо перед ним — острый суп с говядиной и овощами. — Приятного аппетита, молодой господин. Сехун может покляcться, что радость в голосе Ким Есыль осязаема — и он не может сдержать ответной улыбки: — Спасибо, госпожа Ким. — Может быть, Вы хотите что-то и для себя? Я могу приготовить и для Вас, чтобы Вы не готовили сами, — она приговаривает это, не прекращая своей работы, пока затяжка неуловимым аккомпанементом гудит на фоне. — Я скоро уезжаю, госпожа Ким, — рот и носоглотку приятно обжигает острый бульон. Вспоминается еда мамы — не похоже, но вкусно. — И я умею готовить. Сдержать улыбку не получается, потому что домработница смотрит удивлённо. — Неожиданно слышать это, — Есыль не отвлекаясь от готовки, но не забывает оглядываться, чтобы дать понять — она вся внимание. — Как так получилось? — Я единственный сын своей матери, — добродушно раскрывает, будто секрет Сехун. — Для меня несложно приготовить что-то вкусное и разобраться, какая часть мяса — наиболее подходящая для блюда. Моя мама растила меня как девочка и мальчик в одном, как бы странно это ни звучало. Усмешка добрая, лучики узором ложатся у глаз, но грусть в глазах не разбавляется хотя бы каплей радости. В словах — убийственная доза грусти. Надо быть слишком равнодушным, чтобы не заметить это, думает Есыль. — Вы, должно быть, гордость своей мамы, молодой господин, — ласково улыбается женщина. Миг. Сехун вздрагивает и поднимает голову, чтобы взглянуть на домработницу повлажневшими глазами. — Я надеюсь, — хрипит он, прежде чем отвести взгляд вновь и вжать голову в плечи. Вечер пятницы — Чонин, подожди, — тихо выдыхает Кёнсу, отрываясь от искусанных губ. — Что, Кёнсу? — нотки раздражения скрыть не получается. Не об этом он мечтал, когда мчался домой. В свой настоящий дом. Рядом с этим человеком. — Нам нужно поговорить. Это максимум, как минимум — тебе нужно принять душ, Ин-а. Кёнсу всегда такой. Спокойный, ласковый, податливый, но строгий, непреклонный. Мягкая сила — вот как действует Кёнсу, и Чонин поддается, сам того не замечая. Размякает в умелых руках, расслабляется и подчиняется. Нет, мысленно машет головой Чонин, вглядываясь в теплоту горячего шоколада сияющих глаз напротив: Кёнсу умеет вернуть начинающую бурлить реку в сердце Чонина в спокойное русло. — Что случилось? — вкрадчивый голос проникает в сознание, словно говоря: «Я же чувствую, хватит притворяться, что всё в порядке», и плечи действительно опускаются. Чонин прикрывает глаза. — Всё то же самое, Су, — тихо признается юноша, утыкаясь носом в выемку между шеей и плечом. — Я ненавижу свой родной дом и атмосферу в нём. Как тюрьма. Как бы Чонин не отрицал, он нуждался в любви. Дурачливость была лишь маской, за которой он таил свои страхи. Защитный механизм. Длинные пальцы погружаются в длинные, отросшие пряди. Если Сехун любил коротко отстригать их, Чонин любил отращивать. Кёнсу как-то это заметил за время дружбы. — Мне жаль, — обнимая в ответ, пытается утешить старший. Он не знает, что ещё сказать — отношения Чонина с отцом всегда было тем самым камнем преткновения, и, если Чонин не захочет, он больше ничего не скажет. — Плевать на него и на его бзики, — фыркает юноша, потихоньку выходя из крепких рук. Взгляд Кёнсу — спокойный и понимающий. Смиряющий. Смотреть в глаза Кёнсу всегда замедляет время и заставляет дышать глубже. — Ты прав, я должен принять душ. Сдержать улыбку сложно, но она не победная, Кёнсу лишь благодарен тому, насколько быстро Чонин может быть отходчивым и уступчивым. — А потом я тебя накормлю. Подмигивать Кёнсу не умеет, поэтому получается из рук вон плохо, на что младший взрывается гоготом. — Хён! — И возможно, даже поцелую тебя, — задумчиво протягивает Кёнсу, устремляя глаза с поволокой на замершего вмиг Чонина. — Я быстро, хён! — начинает суетиться Ким, стягивая с себя одежду прямо перед ним, на ходу. — Да, не такой стриптиз я ожидал, Ким Чонин, но давай уже, иди, — выходя из образа, то ли строго, то ли нет, машет рукой, забирая сумку с пола и пихая её в грудь, скрытую шерстяным свитером с горлом. — И одежду свою прихвати, поставь стираться параллельно. — Награда будет? — Чонин сейчас похож на мерзавца-обольстителя, который в любую партию сыграет, лишь бы заполучить то, чего ему так сильно хочется. — Ты всё ещё здесь? — зыркает Кёнсу из-за плеча, пока стоит за плитой, повернув на мгновение голову. Лёгкая улыбка сама расцветает на губах в виде сердечка, когда всё, что видит юноша, — это мелкие частички пыли, витающие в воздухе. — К нам Сехун приедет! — кричит из ванной Чонин. Кёнсу хмурится. Странно, что никто не написал об этом в чат. Выключив конфорку, он идёт в сторону ванной. — Почему он сам об этом не написал? Чонин дёргается и крепко выругивается. Он уже успел зайти в душевую кабинку, и за паром и шумом воды не замечает, как в ванной он больше не один. — Чёрт, До Кёнсу! — Ну так? — дёргает бровью старший. — Кто так пугает? — хватаясь за намыленную грудь, уточняет Чонин. — Мы хотели сыграть в PlayStation после тренировки в воскресенье. Пригласил его к нам. — О, маленькие радости больших мальчиков, — хмыкает Кёнсу, сжимая губы в линию, чтобы не хихикнуть. — Между прочим, ты тоже играешь, — подставляясь под горячие струи, сообщает Чонин новость. — Посмотрим, но вряд ли, — кивает Кёнсу, собираясь уже выйти из ванной, как его запястье неожиданно крепко сжимают и тянут назад, в следующий миг вгрызаясь в пухлые губы. Чонин кусается и нагло лезет языком в рот, хозяйничая там. Сдержать протестное мычание не получается, однако глаза закрываются против воли, а вода уже вовсю течет по лицу, футболка и домашние брюки мокнут вместе с тапочками. За тапочки обидно, но не то чтобы сильно. — Хочу сначала тебя, — хрипит Ким, вглядываясь голодными глазами в тёмные напротив. — А потом всё остальное. — Мне нужно помыться, — намекает Кёнсу. — Мы под душем, — шепчет Чонин в заалевшее влажное ухо и тянет футболку наверх, оставляя своего парня по пояс голым. — Я просто хочу кончить вместе с тобой, устал дрочить в одиночку. Кёнсу усмехается, но соглашается, стягивая себя всё остальное, но не убирает, а беспорядком компонует в одну кучу, становясь на них коленями. — Такая «дрочка» тебя устроит? — смотрит снизу вверх До, дьявольской улыбкой вышибая воздух из вздымающейся от пара груди. Чонина всего подтряхивает, он утыкается лопатками в нагревшийся, покрытый конденсатом кафель. Он бы съехал вниз, но не может. Они играют в гляделки, отвести взгляд — проиграть. Такая вот игра. Чёртовы игры. Чонин осторожно кивает, будто оловянный солдатик, но окончательно сдается, когда губы касаются его низа живота. Первым прикрывает глаза. — Твой блядский, восхитительный рот, Кёнсу… Как я его люблю… — Только его? — игриво уточняют снизу, горячим дыханием выжигая узоры. Ответить у Чонина не получается. Из гортани вырывается всхлип и мычание. Твоя взяла, Кёнсу. Здесь тоже. Вечер субботы Солнце разлилось шипучкой по небосводу. Он мерцает и блестит, приковывая к себе взгляд. Тёмные глаза разбавляют золотистые лучи, отражаясь янтарным огнём. Кабинет — мечта любого, та самая заманчивая картинка из сериалов, которые он продюсирует. На циферблате часов электронная вставка показывает цифры — 17:48. Вибрация вырывает его из омута мыслей, возвращая в реальность. Солнце красивое, но обжигающее. — Да? Глубокий спокойный голос на конце провода он узнает всегда. — Я поднимаюсь к тебе, не хочешь выпить? — Я должен ехать домой, — откидывается головой на спинку кресла, расставляя бедра шире. Хочется снять туфли и расстегнуть запонки. Шаги слышны уже издалека, поэтому Чанёль лишь отсчитывает секунды, пока распахнется дверь. Вот и он. Распахивает дверь, стоит пару секунд на месте. — Чёрт возьми, Пак Чанёль, ты отказываешь другу из-за какого-то мальчика? — лукаво улыбаясь, поддевает Бэкхён, всё ещё прижимая смартфон в руках к уху. — Не знал, что он тебя так сильно зацепил. — Он не какой-то, — спокойно возражает Чанёль. Телефон в руках изящно стекает на стеклянный стол. Бэкхён вышагивает от двери и, не спрашивая, садится в кресло перед столом: расставляет бёдра шире. Локтями упирается в тренированные бёдра, большим пальцем прижимает подбородок снизу. — Пойдём выпьем, Пак Чанёль. Чанёль знает своего друга. Растянутые губы — напускное, в глазах Бэкхёна нет и тени улыбки. — Конгрессмен Ким опять творит что-то. Вот где собака зарыта. Чанёль хмыкает, маска на лице Бэкхёна слетает, глаза наливаются каплей злости. — Ты опять хочешь обсуждать работу за выпивкой, — констатирует сухо Пак, выпрямляясь и всё-таки ослабляя удавку галстука. — Больше нам с тобой её негде обсуждать, — поднимая голову, бросает взгляд на друга Бэкхён. Солнце выжигает узоры на широкой спине сгорбленной фигуры. — Я еду домой, как и ты, Бён. Выпьем в воскресенье, если тебя не вызовут в посольство. Чанёль считывает по вновь опустившимся плечам — друг сдался. Разглядывать вычищенные носки своих туфлей более выгодно. — Педант, — беззлобно выдыхает Бэкхён, вставая с места. — Не больше тебя, — вновь сухо отмечает Чанёль, расслабленно и медленно вставая следом. — Ты опять оставил его одного? — меняет русло разговора Бэкхён. — Я никого не оставлял одного, — неторопливо выключает системный блок Чанёль. Сталкиваться с внимательным, уставшим взглядом не хочется, но приходится. — Воскресенье? — Да, встретимся в нашем баре, — кивает Бэкхён. — Как дела у Хиран? Бэкхён бы сказал, кто так прячет участливый интерес за безразличным, бесцветным вопросом, но он слишком хорошо знает своего друга. Он искренен. Иначе Чанёль вообще не задал бы этот вопрос. — На съёмках. Секретарь спокойно встает с места, когда они выходят из кабинета. Тонкая, как тростинка, сгибается им обоим в поклоне на сорок пять градусов, сложив руки в веер под солнечным сплетением. — Господин Пак, господин Бён, могу я… — Нет, Хаюн, рабочий день окончен. Ты можешь собираться домой. Жду тебя в понедельник в 7:50, как и всегда. — Да, господин Пак. Хаюн вновь склоняет голову в почтении, затем выпрямляется и терпеливо остается на месте, вытянувшись в струнку, пока мужчины не начинают удалятся к лифту. Рабочий день окончен. Хаюн подавляет усталый зевок. Голову будто забили до края ватой, настолько она пуста сейчас. 18:01. Подёрнутое серым, будто плетеное из бархата солнце Сеула медленно, но безвозвратно тонет в объятиях жадного Хангана. Капельки в ушах транслируют музыку по всему телу: она струится, обволакивая приятной жидкостью изнутри и снаружи. Это приятно, но не расслабляет. Фоновая тревожность — не то, от чего можно легко избавиться. Небо за окном горит в огне, как и в груди — сердце. Ждать — мучительно, и даже за две недели, проведенные в доме Пак Чанёля, ничего не поменялось. Здесь он тоже ждёт. Не переставая. Время тянется словно эластичный бинт. Сехун не отводит взгляда от горящего неба и хмыкает, сжимая бумаги в руках сильнее. Отсюда всегда открывается потрясающая вид: самый центр, один из лучших комплексов, весь город на ладони, сразу два моста и маленькие, словно насекомые машины. Людей с такой высоты не видно совсем. Единственный минус — туман, застилающий всё вокруг, будто вата. Красиво и одиноко. Прямо как мужчина. Сехун перестает сжимать бумаги, взамен — ладони до хруста сжимаются в кулаки, а потом расслабляются. К моменту, как он встает с мягкого дивана, щёлкает замок и слышится тихий, незаметный хлопок двери. Волнение само по себе подступает к горлу. Сехун не понимает: это радость или страх. — Сехун. Голос звучит… устало? Учитывая, что в субботу он, вроде, не должен работать, но задержался сегодня допоздна. Как и в прошлую субботу, когда они… Но голос и правда звучит по-другому. Не холодно, не сухо, не бесцветно. Устало. — Добрый вечер, господин Пак. — Здравствуй, — кивает мужчина, стягивая с плеч пиджак. Видимо, по выходным он предпочитает максимальный кэжуал, который может себе позволить, будучи генеральным директором: тотал блэк, костюм-двойка и чёрная водолазка вместо рубашки, как это бывает в будние дни. — Ты ужинал? Почему ты стоишь, садись, — кивая в сторону уже нагретого места, говорит Чанёль и сам садится рядом. — Нет, — признается Сехун и получает в ответ вскинутую в безмолвном вопросе бровь. — Я забыл. — Мне стоит ставить таймер и звонить тебе, уточняя, поел ли ты? О, вот теперь он узнает этот голос. Как меняется тон, становится строже, почти назидательным. — Нет, мы же можем поужинать вдвоём? Чанёль не отвечает, прикрывая глаза. Раздумывает что-то, пока Сехун разглядывает профиль. Желание проходит по нему электрическим разрядом, завершаясь покалыванием на кончиках пальцев. Хочется прикоснуться… Это желание такое неожиданное, что Сехун чувствует растерянность. — Можем, — подает наконец голос мужчина. — Почему ты не написал мне? Он разворачивается, садясь боком, закидывает локоть на спинку, разглядывает Сехуна в ответ. Это привычка или называется ли оно как-то по-другому? Взгляд опускается вниз, замечает горящие уши. Заинтересованно проходится по острому подбородку, замечает дёргающийся кадык. Страх или предвкушение? Сехун в футболке, которая всё ещё свисает с его плеч будто тряпка. Цепляется за бумаги, лежащие у жилистых, но всё ещё худых бёдер. — Что это? — поднимая голову Пак, подбирая листки в руки. — Групповой проект. Готовился к презентации, вышагивал в комнате, но мне стало тесно и душно, я вышел в гостиную. Сехун правда расхаживал по комнате, проговаривая про себя текст выступления: профессор снижал балл, если текст считывали, требовал, чтобы всё было максимально «аутентично». «Прочитать и робот сможет», — противно дребезжал в голове его английский акцент. — Можем поужинать, а потом прогнать вместе всё, — предлагает Чанёль, взглядом проходясь по материалу. — Право на образ. Интересная тема. — Нам дали возможность выбрать, и мы выхватили это. Я хотел бы… Не могли бы Вы послушать меня и прокомментировать как профессионал? — Да, — без раздумий дает ответ Пак. — Можем. Хочу знать, на что ты способен и какой ты студент. Однако сначала ужин. Сделать заказ или разогреть из того, что приготовила Есыль? — Как пожелаете, — пожимает плечами Сехун. Чанёль замечает тень робкой улыбки на губах. — Посмотрим, что есть в холодильнике. Не будем тратить время. К тому моменту, как они заканчивают ужинать пибимпапом и возвращаются на дальний диван, исписанные вдоль и поперёк листья чахнут, лежа почти в рассыпную. Сехун любит делать заметки, что-то меняя или добавляя в своей части выступления. В воздухе виснет вопрос, щекочет нёбо, звенит в ушах. Сегодня последняя ночь вместе, но Сехун не хочет об этом думать, поэтому резко хватает бумаги в руки, раскладывая каждый лист по порядку, и становится перед расположившимся в расслабленной позе мужчиной. За время ужина успело потемнеть окончательно, и небо затянулось иссиня-чёрным плотным полотном. — Включим свет? — предлагает Сехун. — Пожалуй, чтобы ты точно чувствовал себя будто за кафедрой. Сехун тихо усмехается, отведя взгляд, а потом встречается со спокойствием в глазах Чанёля. Откашливается в кулак, начинает разглаживать невидимые глазу помятости одежды. — Неловко… — признание звучит подавленно, взгляд бегает врассыпную. — Это всего лишь я, — попытка Пака успокоить его не срабатывает. Именно! Не всего лишь, это Вы. — В этом и проблема, — вздыхает Сехун, опуская голову, а потом робко вскидывает его вновь, смотря на мужчину из-под ресниц. — Но Вы ведь обязательно укажете на мои ошибки? — Если ты захочешь моей критики, — кивает Чанёль, борясь с желанием скрестить руки на груди, вместо этого — расслабленная поза, расставленные в меру вширь бёдра, закатанные рукава до локтей. Во рту пересыхает, когда взгляд крючком цепляет узловатые, массивные пальцы. Собственные ладони начинают потеть. Нашёл время… — Я начну в таком случае, — вновь прочищая горло и пару раз разжимая и сжимая руки в кулаки и обратно, кивает самому себе Сехун. Он рассказывает, не останавливаясь, будто за ним гонятся. Словно если он собьется с мысли, то все слова, собранные с такой скрупулёзностью в голове и выстроенные в порядок английского языка, рассыплются. Мужчина смотрит бесстрастно. По его лицу действительно не скажешь, что он думает: на лице будто маска, ни один мускул не дёргается. К концу, когда Сехун подходит к финалу своей части выступления, переключая последний слайд на ноутбуке, мужчина подаётся вперёд, сплетая руки и опираясь локтями о бёдра. — А теперь заново и не так, как будто за тобой гнались, — выносит вердикт Чанёль. — Так и знал, — Сехун не выдерживает и отворачивается, запрокидывая голову к потолку. — Ты выдал всё это за какие-то три две минуты на один вдох, — Сехун поворачивается обратно, ловя внимательный взгляд. — Я попробую ещё раз. — Этого захотел ты, О Сехун. Мы можем прекратить, как только ты скажешь об этом. Опять этот взгляд: пытающийся прочитать его. Даже с толикой тревоги?.. Что это? — Нет, господин Пак, я… Попробую ещё раз, простите. — Тебя что-то беспокоит ещё? Вопрос застает врасплох, Сехун испуганно, тревожно, непонимающе, резко вскидывает голову. — Что? Нет, — покачивания из стороны в сторону вовсе неубедительные. — Что же, будь по-твоему, — согласно кивает Чанёль и откидывается на спинку дивана, устраиваясь удобнее. Будь по-твоему, Сехун. Пока. Во второй раз Сехун еле заметно отсчитывает, спотыкается пару раз, останавливается, но потом собирается, сглатывает, серьёзнеет. Упорно в текст не смотрит, следит за презентацией и пару раз встречается взглядами с Чанёлем, но быстро отводит, будто избегая. Это сбивает его с мысли: эти внимательные, проницательные глаза. Брови встречаются у переносицы, дыхание становится ровным. Сехун недоволен. — Can I do that again? *Можно ещё раз? — На моменте, когда ты приводишь примеры. Всё хорошо, но нет точности. Объясни их. Ты обходишь примеры стороной, лишь озвучивая их сухими фактами. Добавь эмоций в меру, — советует мужчина. — Спасибо, — кивает задумчиво Сехун. — Увереннее, О Сехун. Мужчина пытается подбодрить его или ещё больше испугать, Сехун не понимает. Но это его искаженное опытом восприятие, он знает. — Я пытаюсь, — оправдывается он. Хочется захныкать… Да что с ним такое, его будто подменили. Заново. Заново. Заново. Он должен уже сделать это. На этот раз становится лучше. Сехуну будто возвращают уверенность и голос. Он говорит громче, чем нужно, но всё же выравнивает тон к середине своего спича. — Уже лучше. Мне нравится анализ. Графики, данные, примеры, вы сделали хорошую работу. — И всё равно это… неидеально. — Согласен, — подтверждает безжалостно Пак, и под ложечкой у Сехуна сосет. Вмиг весь запал тухнет. Он же не ждал похвалы, да? — Синдром отличника видно в тебе издалека, — даже не сомневается, и Сехуна это… злит. Чёрт. — Вы так это говорите… — он садится на пол, скрещивая щиколотки, сжимает ступни в руках, согревая. Привычка из детства, когда он сидел так перед мамой, рассказывая вызубренный параграф учебника. — Уверенно. Во вскинутом взгляде — обида и злость. — Знаете, каково это — быть единственным сыном одинокой женщины, за спиной которой все тяжко вздыхают и говорят, что она не справится не сможет воспитать хорошего ребенка? Я должен всё делать хорошо. Я должен всё делать хорошо, чтобы маму не обижали, — мысленно договаривает Сехун. Взгляд напротив — брошенный вызов всему миру. Он смотрит враждебно и затравленно. — Сехун? Звук собственного имени будто вырывает из сна. Щёлкают пальцы, растворяется марево, он поднимает голову и видит обсидиановое, холодное спокойствие напротив. Сехун задумывается иногда: какое из спокойствий он предпочитает больше всего — согревающее, обволакивающее уютом? То, что он ощущает после ночи, проведенной на одной кровати, когда тепло… расслабляющее? Всего пары секунд хватает, чтобы подумать, что он в другой вселенной, и это — его жизнь. Обман мозга: это не его жизнь. Его жизнь — мраморное спокойствие лица напротив, стена, воздвигнутая между ними, стеклянная, холодящая руки поверхность. Секунды тянутся, оба будто делают какое-то усилие над собой. Почему ожидание всегда так мучительно? — Ты имеешь право на ошибку. И стекло разбивается, Сехун отчётливо слышит. Разве не из-за этого так больно в области солнечного сплетения? Он склоняет голову, будто смирившийся с занесенным над его шеей мечом. Подними голову, Сехун. Сейчас же подними голову и посмотри в мои глаза своими умными и ясными. — Я попробую ещё раз? Росток тянется к солнцу, он ищет его, выпрямляется и расправляет плечи. Питается щедрой силой и становится сильнее. Острые позвонки исчезают один за другим, пока вместо них не появляются глаза. Умные и ясные. — Пожалуйста, — лишь кивает он. Это не позволение. Это не просьба. Рука, вцепившаяся в бедро, расслабляется. — У Вас же не было планов? Сехун хочется удостовериться… — О чём ты? Будь точнее, — требовательные нотки просачиваются не невольно, они будто по умолчанию должны быть там. — Если Вы хотите, мы могли бы?.. — Сехун понимает, что оплошал, но уже поздно. Поздно понимает. — Нет, — остро режет голос надвое возникшую тишину. — Я говорил тебе, повторю: наши отношения не только про мое желание сломать тебя надвое во время сессии. Сехун сглатывает. Чёрт. Честность обескураживает, он должен был привыкнуть, вроде бы, но… — Отношения между мной и тобой не только про секс или сессии, я хочу проводить с тобой время и баловать тебя. Думаешь, баловать можно лишь материальным? Сехун понимает, он всегда осознавал: мужчина требовательный, но Сехун требовательнее к самому себе. Отсюда и вся эта канитель и неумение собраться перед ним — желание показать себя с лучшей стороны и дальнейшее разочарование в самом себе. У него нет права на ошибку. Что если он опоздает? Теперь Сехун переносит это на все ситуации. — Ещё раз, — кивает мужчина. Сехун видит, как он устал: глаза, тело, даже слова — уставшие. Он выпрямляется и садится на колени, скрещивая ноги стопой вверх под бёдрами. В покорной позе, однако отнюдь не смиренной. — Простите, господин Пак, — между их взглядами — будто канатная дорога. Верёвки завязываются туже. Глаза зажигаются, загораются, тихо тлеют. Холод тает. Он хотел бы взять его, перекинуть через бёдра, сжать его локоть, чтобы не пугать сильно, и отшлёпать. Без сексуального контекста, но кого он обманывает, Чанёль чувствует жар под кожей, который не ощущал очень давно. — Встань, Сехун. Голос хрипит, но Чанёль и не пытается скрыть. — Соберись и удиви меня, — кивает головой в жесте позволения, как бы говоря «дерзай», и Сехун слушается. Выпрямляется, приходя в себя, и рассказывает в этот раз лучше, чем было в последний раз. Уверенность искрится в глазах и движениях, скованность испаряется, исчезая в высоте. Чанёль поднимает голову, смотрит на тянущегося, словно подсолнух юношу. Его мозг играет с ним игры, он знает: Сехун выглядит таким взрослым, словно сейчас — это не сейчас, а несколько лет спустя. Даже сама мысль о том, что повзрослевший Сехун будет в его жизни, ощущается абсурдом, но он не сопротивляется тихому восхищению Сехуном перед собой. Пространство и время растягиваются, будто расщепляясь. Перед глазами встает другой Сехун: он ещё выше ростом, шире в плечах, в глазах — такая же усталость, как и сейчас, но время прошлось шлейфом зрелости по нему всему… — Господин Пак? — голос звучит издалека, вопрос виснет в воздухе? — Всё в порядке? Что-то не так? — Ты закончил? — Чанёль смаргивает наваждение, находя глаза юноши. — Да, — растерянно кивает Сехун, становясь ближе на два шага, не нависая, но достаточно близко, чтобы разглядеть выражение лица внимательнее. — Простите, Вы так устали, а я заставляю Вас слушать меня. — Всё в порядке. Просто задумался, — тяжелая рука хлопает по дивану. — Садись. Озарение находит на него вместе с тем, как он садится рядом с мужчиной, оказываясь ближе физически. Весь этот адреналин, циркулирующий по венам, всё это неумение собраться перед ним — всё это реакция на расставание. Разум уговаривает его: не такое уж и большое это событие, но то, как он вскакивал с места в комнате и отмерял каждый сантиметр, говорит об обратном. Сехун привык обманывать себя, да? Всё хорошо. С этим ты справишься. — Почему ты выбрал именно такую тему? — Сехун устраивает голову на спинку дивана и глазеет в потолок, раздумывая над ответом. — Не я, мы вместе, но да, я лидер группы. — Чанёль не сводит взгляда с точёного худого профиля. — Всё просто — я не так заинтересован культурой айдолов в нашей стране, это не вызывает во мне интерес, но феномен отрицать бесполезно. Тем более Чонин так хотел взять этот проект, — усмехается Сехун. — Вот у кого эта тема действительно вызывает бурный интерес: как медиа играет нашим разумом, как диктует свои правила, как красота становится разрушающим культом. Красота ведь — привилегия. Между ними виснет молчание, но оно не придавливает сверху. Лишь витает в воздухе. — Вы ведь бы не посмотрели на меня, будь я менее красив, не так ли? Будь я тяжелее в весе и не таким худым. Я обычный мальчик, сын обычной женщины. Просто определенный набор генов сделал мою внешность такой, а желание выйти из дерьма — чуточку мыслящим. — В этом твое главное отличие. Сехун поворачивает голову к голосу, теперь щекой прижимаясь к мягкой ткани обивки. — Какое отличие? — Ты думаешь головой. Многие лишены этого навыка. Сехун отводит взгляд. Это должно его радовать, да? Не радует. — Я должен быть благодарен, что выделяюсь из ряда среднестатистических людей своими физическими данными, но это жизнь мне не облегчает. Мужчина это никак не комментирует, лишь наблюдая. Будто в подтверждение мыслям о том, что так он прервет цепочку мыслей, Сехун продолжает: — В начале средней школы за мной гнались агенты одного из самых известных агентств в стране, — Чанёль видит робкую улыбку в уголках губ. — Мама отказала им, когда они проследили мой путь от школы до ресторана, а мне сказала не общаться с незнакомцами. Сехун теперь улыбается шире. Это явно приятное воспоминание для него. — Никогда не хотел стать айдолом? Сехун вновь ловит проницательный взгляд, но сейчас мужчина сидит в зеркальной позе: тоже откинул голову на спинку дивана. Сехун качает головой из стороны в сторону. — Вы же мне не поверите, если я скажу, что нет? Никогда не хотел им быть. Айдолы — неприкасаемые, я такой участи себе не хочу. — Пауза, долгий вдох, выдох. — Я долго думал. Представляете, как сложно айдолам-геям? Даже бисексуалам. Меня раздражает лицемерие индустрии, которая потакает обществу: айдолов шипперят друг с другом внутри одной группы, но если кто-то из них совершит каминг-аут, то их карьере придёт конец. Ещё одна фишка привилегированности. Личная жизнь в принципе табу-тема в нашей культуре, не Вам ли не знать, господин Пак… — Тебя раздражает, что на тебя смотрят лишь как на красивого человека, я помню, но ты можешь дать миру больше, чем просто красивое лицо и тело. Сехун резко вскидывает голову к мужчине, вглядываясь в профиль. Чанёль поворачивает голову к нему, задирая бровь в безмолвном: «Что?». И юноша лишь качает головой, возвращаясь обратно в то же положение, каком и был. Если прислушаться к тишине, она может что-то сказать тебе. Сехун не хочет думать или прислушиваться. Она слишком приятная. Он хочет наслаждаться. Интересно, для Пак Чанёля она тоже приятная? О чём он думает? — О чём задумались? — О том, когда мы вновь встретимся, — спокойно и, может быть, устало выдыхает Чанёль. — Спасибо, что согласились отвезти меня на тренировку, господин Пак, — Сехун вглядывается в половину лица, которая видна ему отсюда. — Не стоит. Это противное чувство возвращается. Несмотря на то, что мужчина спокойно отреагировал на его просьбу, когда он рассказал о встрече с ребятами в воскресенье для тренировки номера. Чувство, от которого он успешно убегал и ускользал. Пора возвращаться в реальность, О Сехун. В жестокую реальность, где ты должен сам разбираться со всем, а не пережидать непогоды в высокой и безопасной крепости. Разбираться с счетами, распределять мусор и не забывать каждый четверг выносить его, ходить на пары, готовиться к экзаменам, сдавать их блестяще, чтобы не слететь со стипендии и бюджета… — Господин Пак, — Сехун зовёт тихо, будто боясь спугнуть собственный настрой. Взгляд невольно скользит по крепкому телу и останавливается на бёдрах и очерченному тенями ткани паху. — Слушаю тебя. Он не меняет своей позы, в конец расслабившись, растекшись водой. Вновь не похожий на самого себя: строгая серьёзность, острый, холодящий гранит взгляда будто покрыт пеленой серой пыли. Что этот мальчик делает с ним? — Примите со мной вместе душ? Чанёль медленно поворачивает голову, ловя взгляд бездонных сияющих как две звезды глаз. Почему ты смотришь так, будто взгляд — лезвие? — Ты со мной так прощаешься? От серьёзного, почти бесстрастного, лишенного эмоций тона Сехун хочет провалиться сквозь землю. Жар кусает за шею и уши в первую очередь. Ну почему Пак Чанёль такой? — Я просто подумал… — стопориться Сехун, сглатывая. Взгляд — испуганной лани — бегает из стороны в сторону. — Расслабься, — за неполные две недели жизни он уже привык слышать этот приказной тон, поэтому лишь делает глубокий выдох, задерживает дыхание до зуда под лопатками, затем — глубокий вдох. — Иди в душ. Я присоединюсь через пять минут. Сехуну впору отсчитывать, но мысли не дают покоя. Он уже начинает жалеть о своем предложении, когда пар заполняет каждый миллиметр душевой кабинки. Сердце бьётся в глотке. Вода начинает обжигать, как и стыд — всё изнутри. Он не поворачивается, когда слышит щелканье открывающейся массивной стеклянной двери. — Я чувствую, как ты напряжен, даже не прикасаясь к тебе, малыш. Это обращение… Сехун закрывает глаза, желая прочувствовать его до конца. Чёрт возьми, в такие моменты ему оно очень нравится. Разговор в прошлое воскресенье был таким нелепым. И та сессия с управлением оргазма. И тот вопрос домохозяйки… — Молодой господин, вас не смущает, что господин так сильно старше вас? Улыбка Сехуна вмиг сходит с лица; он отводит уклончиво взгляд вниз и мотает головой из стороны в сторону. Сехун задумывался об этом. Думал, размышлял, перекручивал в голове эту разницу, и ему не было страшно. Его пугала не разница в возрасте, несмотря на двузначное число и весомое нечто, висящее над ними. Его не пугало, что ему скоро двадцать, а мужчине — тридцать семь, он старше его на целых семнадцать лет и пару месяцев. Не пугало, не страшило, но пугало другое. Опыт и неопытность. Статус и безстатусность. Ничтожность и величие. Уверенность и неуверенность. Ноль гроша за спиной Сехуна и комфорт — за широким разлетом плеч мужчины. Его даже не пугало, что они мужчины. В глубине души, когда он оставался наедине с собой, его уже давно это не пугало. Стыда не было. Он был, кого он обманывал, но… В его работе это было излишне. Он худой, но он не подросток. Он худой, он молодой, слишком молодой, в нём нет зрелости физической, но усталость, нависшая над ним, расположившаяся на его плечах, слишком очевидный свидетель его эмоциональной зрелости. Он вырос. За год он вырос ещё сильнее из-за всего произошедшего. Чанёль прижимается сзади, но в этом нет сексуального подтекста. Не сейчас пока что точно. Левой рукой тянется, беря шампунь со стального стеллажа. Вода не бьет, спокойно течёт, облекая формы. Тонкую талию, выразительные ягодицы. Он бы опустился на колени и вылизал бы его всего, но Сехун испугается такого порыва. Чанёль сдерживает смешок. Испугается римминга в душе, но не твоих извращенных фантазий? Волосы отросли. Незаметно, если не обращать внимания, но они явно стали длиннее. Это всё ещё ёжик, но ощущается уже мягче, чем было две недели назад. Сехун откидывает голову, когда мужчина, доведя гель до состояния пены, погружает их в волосы. Всё тело мгновенно покрывается мурашками. Вода скользит теперь уже груди, задевает соски. В груди что-то ноет. Пальцы массируют голову в каком-то свое темпе, искусном, ведомым только мужчине. Чувствовать лопатками-лезвиями мягкую грудь… пускает электрический разряд вдоль позвоночника. Яркая вспышка загорается на обратной стороне век, в паху, колет на кончиках пальцев ног, и Сехун впивается ногтями в ладони. — Расслабься, я просто мою тебя, — урчит мужчина в раскрасневшееся от перепада температур и давления ухо. — Издеваетесь, господин Пак… Сехун закатывает глаза, утопая в этом подступающем к горлу желании. Он знал, чем это закончится, но прикосновения мужчины — единственное, что отвлечёт его от тревоги, закрадывающейся в груди голодным зверем. — Твой острый язык, знал бы ты, как он мне нравится, — мужчина шепчет это ему в щёку, обхватив острый ободок подбородка ладонью. Рука исчезает, возвращаясь к волосам. Потом Сехуна придвигают под воду как марионетку, но он не против. Пена скользит по телу приятными прикосновениями, расслабляя. Расслабься, О Сехун. Вдох-выдох. Левая ладонь ложится на глаза, когда он полностью оказывается под водой. — Дыши через рот, — выдыхает мужчина, смывая шампунь с волос полностью. Прикосновения… такие нежные и аккуратные. Сехун раскрывает глаза, когда тепло ладони исчезает. Становится боком к мужчине и слышит щелчок колпачка. В паху заметно тянет, будто он выдрессированный до условного рефлекса; это ведь всего лишь гель для душа и ничего больше… Почему? Запах. В отличие от лубриканта, у геля для душа есть запах. Губы едва заметно сминаются в усмешке, беззвучная реакция остается незаметной. Сильные руки ложатся на плечи, едва массируя — Сехун готов застонать. Голова невольно опускается к груди, будто Сехун хочет спрятаться, но ничуть, ему приятно, тело вновь покрывается мурашками. Они не прекращаются, перескакивая на каждый позвонок, как и крупные пальцы: Пак Чанёль обводит каждый — облюбовывает - и целует его в «атлант», пуская ещё более сильную дрожь по телу. — Господин Пак, — голос слабый, тихий, но слышит ли мужчина в его голосе мольбу? Ему не отвечают — сильные руки продолжают исследовать иссохшее от усталости тело. Единственное, что спасает Сехуна — это жилистость, но Чанёль приходит к одному и тому же выводу в который раз: юноша истощён, и это не результат только физической работы. Чанёль знаком с этим состояние, когда тебя заживо съедают твои мысли. Что же тебя гложет ещё, Сехун? — Я чувствую, О Сехун, — выдыхает Чанёль в мягкую щёку. — Терпение. Знаешь ведь, что тебя ждёт, если будешь хорошим мальчиком? Сехун хочет закивать несколько раз, но сдерживается. Он чувствует тоже. Тихий, хриплый стон вырывается неожиданно, голова опрокидывается на плечо, Сехун чувствует затылком ключицу. Жарко, влажно и удушливо. Пальцы скользят вдоль живота, но не касаются ноющего члена. Сехун ждёт, стискивая зубы. Мягкие губы скользят по шее и целуют по родинке под челюстью. Движение. От основания к головке, не касаясь пеной. Сехун дёргается, не сдерживается, стонет в голос, надеясь, что вода заглушит всё. Прижимается спиной к горячей груди. Скользкие пальцы ведут вниз, и Сехун чувствует ответное напряжение, упирающееся ему в ягодицу. Он будто и правда выдресирован одним разом: не двигается, ожидая в смирении, когда его «наградят» ещё одним прикосновением, но всё прекращается. Его подталкивают под воду, она бьет по плечам, смывая белые следы пены. — Ладони на стену, обопрись, согни локти, — командуют им, и он будто оловянный солдатик на негнущихся ногах придвигается на пару сантиметров вперед, упираясь ладонями во вспотевший кафель. К нему прижимаются сзади, пристраиваясь. Вода бьет по лопаткам, пока всё тело горит. Мужчина закручивает кран на один пятнадцать градусов; теперь напор воды не такой интенсивный, но всё равно ощутимый. В ванной нечем воспользоваться, от любой банки, стоящей на стальной конструкции, эффект будет лишь жжением, да и прикасаться к Сехуну без презерватива на пальцах не хочется, поэтому Чанёль лишь трётся. Вверх-вниз, между упругими ягодицами, и ведёт рукой по члену юноши в таком же темпе. Сехун тихо скулит, уткнувшись лбом в тёплую поверхность кафеля. Жар паутиной расползается по венам, незаметно, но крепко проходит по нервам, оголяя каждый. Лишенное смазки трение не должно приносить удовольствие, но постепенно тело подчиняется инстинктам: двигается в нужном темпе, в унисон. Бедра начинает трясти от приятного спазма, Сехун припадает к распаренной стене щекой, раскрыв искусанные губы в немом стоне. Это просто член Пак Чанёля между его ягодицами и крепкая рука на его, но этого, оказывается, достаточно, чтобы Сехун застонал. Он чувствует пульсацию в каждом сантиметре; она разрастается и начинает напирать изнутри. Тело отвечает, поддаваясь обжигающей стенки вен изнутри крови. Между острым разлётом лопаток прижимаются взмокшим лбом, трение становится ещё более медленным. Стоять вот так, едва ли не прижатым уже к стене всей грудью, неудобно, его держат сильные руки, обернувшиеся теперь на талии, но этого недостаточно. — Ноги, — хрипит Чанёль в разгорячённую и влажную кожу. Губы на каждом слоге оставляют следы, которые никто никогда не разгадает. — Раздвинь их ещё немного, расставь в стороны чуть-чуть, малыш. Голос. Это то, чему Сехун хочет подчиняться. Эта интонация и эта эмоция: тонкая грань между приказом и просьбой. Нежность, скрытая в тонком лезвии ножа. Сехун дрожит, но старается не дёргаться сильно, раздвигая ноги в стороны. Что бы ни сделал Пак Чанёль, он ему доверяет. Внезапное осознание вырывает весь воздух из лёгких: то, что он по-настоящему разрешает мужчине сделать собой, пугает. Это должно пугать, но не пугает. Испуг порождает не движения Пак Чанёля, а его собственные сомнения. Жар между ног становится сильнее, он напрягает ягодицы, и слышит, готовый опьянеть от этого, как дыхание мужчины сбивается. Начинает подаваться назад, пытается взять контроль, но хватка на талии усиливается, отзываясь сладкой болью. Он никогда не подозревал, что боль может быть таким наркотиком. — Пожалуйста, — молит вновь Сехун. И ему отвечают. Медленное, дразнящее, непривычно мягкое движение. — Ещё, — тихо шепчет Сехун, но Чанёль чувствует. Сехун делает это вновь. Отдает бразды правления в руки этого мужчины и не чувствует страха. Тлеющее возбуждение вновь начинает разгораться, пока вода обегает каждый изгиб двух тел. Дыхание спирает, когда Пак пережимает член сильнее, прижимаясь к нему теснее, будто хочет накрыть собой. Жаркое дыхание вновь обжигает скулу, Сехун теряется, зажмуриваясь, выгибается, угол слишком острый для поясницы, хочется выпрямиться, но он будто разучился говорить, лишь мычать и постанывать в нос. — Выпрямись, не выгибайся сильно, — он узнает этот голос. Он знает, кому он принадлежит, но Сехун хочет увидеть его. Убедиться в том, что ему не причинят вреда. Тени прошлого всегда душат без разрешения, сгущаясь над головой будто тучи. Это происходит слишком неожиданно, как и бывает всегда. Так и сейчас Сехун чувствует, как начинает задыхаться: без воли на то, как марионетка, поддаваясь волнам паники. Ему нужно увидеть. — Это я, — будто догадываясь, шепчет успокаивающе Чанёль. Сехуна выпрямляют и прижимают к себе, прекращая движение. Прижимаются щекой к щеке. Обвивают за талию и дышат в унисон, будто успокаивая. — Мне нужно вас увидеть, — просит Сехун, загнанно дыша. Он разворачивается, не вырываясь из кокона рук, лишь поворачивает голову, чтобы поймать взгляд тёмных глаз и убедиться. Да, это не тень из прошлого. Это Пак Чанёль. Пак Чанёль, глядя на которого в груди Сехуна завязывается узел, сплетенный из тревоги и радости. Мокрые волосы, прилипшие ко лбу, делают его ещё более домашним… Обнажённый совсем в другом смысле, лишенный всех масок, но не потерявший блеска в глазах. Сехун боится, что он заметит испуг и радость в его глазах. Вода всё ещё шумит, смывая неловкость момента. Сехун отводит взгляд. Зажмуривается. Каменеет. И расслабляется, когда знакомая ладонь накрывает его лоб, и его придвигают к себе ещё ближе, а губы оказываются у уха. — Дыши, О Сехун. Знакомая фраза. Ту, что ему произносит Пак Чанёль, желая успокоить во время сессий. Влажные ладони скользят ниже, заслоняя глаза. Веки опускаются, и Чанёль чувствует кожей невесомое прикосновение ресниц. Сехун делает глубокий вдох, прислоняясь головой к крепкому плечу, затылком чувствуя обод ключицы. Мужчина больше ничего не говорит, лишь дышит. В унисон. Опять. Тишина расстилается приятным, обволкивающим туманом над ними. В этот момент, даже не видя его глаз, Сехун ощущает, как они действительно вместе. И тишина не угнетает. Пока Пак Чанёль не целует его. В ту самую родинку на шее, под костью челюсти. Успокоившееся дыхание учащается вновь, прикосновение пускает импульс, отозвавшийся дрожью в руках и бёдрах. Сехуну становится больно и спокойно одновременно, когда мужчина прижимается своим лбом к его виску, а носом ведёт по его скуле. У Сехуна больше нет сил сдерживаться. Он либо отвлечется, либо его захлестнет другого вида паника уже в этот раз. Больше всего он хочет, чтобы оргазм смысл собой все эти чувства, которые он так сильно не хочет ощущать, даже если это всего лишь самообман, и придется нырять в глубину, чтобы размотать узел, который затягивается с каждым мгновением на его шее туже. — Прикоснитесь ко мне, господин Пак. Сехун не знает, можно ли прижаться к человеку ещё ближе, но ощущается именно когда, когда массивные пальцы обхватывают его член, начиная медленно, но потом увеличивая темп. Дыхание действительно сбивается в этот раз, и Сехун давится стоном, застрявшим в глотке. Носоглотку жжет от воды, попавшей в нос, когда он запрокидывает голову ещё сильнее, затылком вжимаясь в закаменевшее плечо. Член горит, мошонку тянет, жар вновь расползается зудом по всему телу, и Сехун начинает хрипеть, чувствуя, как он приближается к оргазму даже быстрее, чем хотел бы. Пак Чанёль уже знает, как нужно к нему прикасаться, как он любит больше всего. Он умеет прикасаться к Сехуну так, чтобы доставить ему удовольствие. Узел в животе закручивается сильнее, пальцы кружат вокруг головки, потирая, как ему нравится. И ему становится этого так мало, Сехуну хочется, чтобы Пак Чанёль остановился, начал пытать его, оттягивая оргазм как можно дольше. Мысль пролетает так быстро, но Сехун не успевает за неё зацепиться. Движения становятся ещё более равномерными, подталкивающими его к грани. Горло саднит от стонов, которые он давит в груди, и руки, против воли, цепляются на окаменевшие бёдра мужчины. — Вот так, не сдерживайся, — хриплый голос доносится до него сквозь туман. Чёрт возьми, как же он… — Мой мальчик, — слова проходятся по самолюбию, убаюкивая. — Пожалуйста, — шепчет на выдохе, задыхаясь, Сехун, когда терпеть больше не остается сил. Всего лишь пару движений. Всего лишь пару движений… Пульсация усиливается, сердце колотится в такт, член становится тверже некуда, Чанёль знает, как кончает Сехун. Сначала закусывает губы, жмурится, напрягается весь, дрожит, бьётся, сжимает кулаки, вонзаясь в нежную кожу отросшими ногтями, и изливается, глотая громкие стоны. Здравый смысл покидает его: сильные руки обнимают тонкое тело, будто переживая оргазм вместе с Сехуном. Руки обвивают вдоль груди и талию, рёбра вздымаются в унисон вместе с его, дыхание щекочет раскрасневшуюся шею. — Это я, мой мальчик. Это я. Просыпаться с Пак Чанёлем в одной кровати всегда приятно. Сехун признается самому себе: каждая ночь, проведенная вместе, и пробуждение после неё были почти всегда спокойными и лишёнными кошмаров, преследующих его. Мужчина спит на боку: с растрёпанными волосами и раскрытым ртом он совсем не похож на продюсера-босса. Сехун отводит взгляд и уставляется в молочный потолок. В нос забивается запах мужчины; коктейль свежести и горечи. В утро этого воскресенья вставать совсем не хочется, и рука комкает одеяло в руках, сгребая его у бедра. Сехуну незачем себе врать конкретно в этом, но приходится отогнать мысли, словно тучи, и задавить зарождающиеся эмоции в груди, чтобы не утонуть в горечи, подступающей к горлу. Не такое начало дня должно быть, маме стало бы грустно, увидь, каким он стал. Сехун поворачивается на бок, подправляя рукой подушку: устраивается удобнее, чтобы… Чтобы что? Глаза против воли ищут лицо мужчины; оно расслаблено, лишено напряжения. Сехун бы сказал, что нет и следа, если бы не морщинка, залегшая между бровями, и тень усталости. Вкупе это всё укутывает Пак Чанёля в спокойную суровость, которая никак не отталкивает. Мысли медленно скользят, заполняя голову. Мужчина был нежным. Однако это не ударило внутренности волной агрессии. Он знает, он ненавидит, когда с ним обращаются как с немощным, но Пак Чанёль умеет успокаивать его, не заставляя чувствовать себя ущербным или недостаточным. Он не прикасался к рукам. Он осторожен настолько, насколько не был ни один человек, с которыми Сехун проводил ночь. Это что-то новое. Сехун не хочет видеть в этом снисхождение, потому что оно уже витает в воздухе, даже если сам Пак Чанёль ни разу не вел себя именно так, свысока. Наоборот, человек с таким опытом, с такими деньгами, с таким статусом умудряется спускаться к нему. Когда-нибудь это всё прекратится, и сегодняшний день — первая ступенька. Пора возвращаться из мира грёз в настоящий. Ноги тонут в высоком мягком ворсе молочно-карамельного ковра. Комната, в отличие от гостиной, слишком светлая. Свет умудряется пробиваться даже сквозь задёрнутые светлые шторы, вся комната в тонах цвета слоновой кости. Вкрапления серого. Черный в деталях. Контраст успокаивает и настраивает на работу. Сехун поворачивает голову влево: там, у стены, рабочий стол, на нем его ноутбук. Сехун не помнит, кто его принес. Может быть, и его прихватил мужчина, когда возвращался в его комнату. Сехун уже утопал в мягком облаке сна, тело постепенно тяжелело, однако Сехун помнит ощущение опускающегося рядом тяжелого тела, прежде чем оборвалась нить сознания, погружая его в серый сон. Сехун ужасно голоден до прикосновений, его мучает жажда. Может быть, вся эта агрессия из-за злости на себя? Он медленно выпрямляется, двигаясь спокойно, как и привык. На нем белая футболка и белые боксёры с черной каёмкой по талии. Высвечивает сквозь едва доходящей до паха ткань. Нужно умыться и собрать сумку, но как сделать это, не разбудив мужчину, он не знает. Натягивает хлопковые брюки и, взглянув на умиротворенное лицо, выскальзывает из комнаты как вода. Ему нужно время на себя, как и каждое утро. Сехун не может решить, позавтракать ему сейчас или дождаться мужчину. Однозначно второе. Солнце заливает всю гостиную, дотягиваясь своим сиянием каждого угла. Он проснулся удивительно рано и (нужно ли ему это как-то отметить в календаре?) сам, а не рукой кошмаров, которые мучают его. Его шаги тихие, едва ли ощутимые. Он садится на диван, который ближе к кухонной зоне. Ханган огибает город красивой золотисто-серой змеей, пока по железным, будто кандалы, мостам, машины двигаются словно гусеницы. Тренировка, дом, завтра уже в университет. Сехун может сказать, что даже соскучился. Возможно, это просто хороший способ забыться и не чувствовать, не переживать, не дёргаться из-за каждого сообщения. Время, проведенное в квартире Пак Чанёля, было благословением. Громко, скажет кто-то, но даже несмотря на то, что с мужчиной они виделись не так часто, как Сехун предполагал, он провёл эти четырнадцать дней в тишине. Всё это ощущалось как передышка. Пора возвращаться в уносящий круговорот. Мысль, что нужно было разбудить мужчину, приходит неожиданно; вместе с щёлком двери. Сехун оборачивается, приподнимаясь, но заметив взгляд, садится. — Почему не разбудил? — Чанёль медленно приближается, лениво шагая к дивану напротив. Сехун готов отдать руку на отсечение, что Пак Чанёль сейчас тёплый и мягкий, что так сильно не вяжется с его холодным и сдержанным образом. Это делает его живым человеком. — Вчера вы были очень уставшим, я подумал, что разбужу вас чуть позже. Замечание не остается без внимания, черты лица напротив будто разглаживаются, хмурое выражение лица становится мягче. — Доброе утро, О Сехун, — никак не комментария сказанное ранее юношей, спокойно и как-то расслабившись выдыхает мужчина. — Доброе утро, господин Пак, — робкая улыбка играет на кончиках губ, — завтракать будем или вы меня сразу отвезете? — Ты ведь сам знаешь ответ на этот вопрос, О Сехун, — мужчина делает свой ход, показывая, что Сехун зря старается. — Я должен был попытаться, — теперь юноша уже не сдерживается, и улыбка самовольно расцветает на губах. — Что будем есть? Собирается Сехун уже после завтрака: небольшая сумка, которую он с собой собирал две недели назад, валяется у ножки рабочего стола. Он оглядывается: кровать заправил, с тумбочек всё убрал. В шкафу — бесконечное количество одежды, которую ему купил господин Пак. Сехун не понимает, зачем — в его маленькой квартире полно новых вещей. Он кладёт ноутбук в сумку. Звук застёгивающейся молнии проходится по нервам. Маска неприятно липнет к лицу, Сехун уже отвык от неё, пока находился в доме Пак Чанёля. Они спускаются на подземную парковку в полной тишине. Сехун тихо дышит воздухом, заполненным парфюмом мужчины. После завтрака каждый раз них разошёлся по комнатам, чтобы приготовиться ко дню. Сехун заправляет постель, кладёт ноутбук, меняет домашнюю одежду на узкие джинсы и футболку с худи, и, прихватив новоприобретенные кроссовки с серебряными вставками по бокам и спортивную сумку, В салоне авто пахнет привычно. Это даже успокаивает. Мимолётная мысль проносится сквозь сознание: он будет скучать по этому… запаху. Телефон в заднем кармане джинс вибрирует. Сехун вытаскивает его, не сбавляя шаг, чтобы успеть на Чанёлем. Придурок Ким U r comin? — сегодня, 11:14 Сени On my way — сегодня, 11:14 Серебристый G63 лишь обольстительно мигает Сехуну, когда он поднимает голову. Юноша ловит кивок мужчины и только потом садится вперед на пассажирское сидение, застёгивая ремень безопасности. Он был бы не против разочек прокатиться на таком звере самому — дверь хлопает, Сехун сталкивается взглядами с мужчиной в зеркале заднего вида. И он… чувствует тепло взгляда, которое исчезает сразу же, как только господин Пак переводит взгляд на панель. Рычание мотора успокаивающе урчит в грудной клетке, ощущается приятной дрожью. Сехун мог бы помечтать — у него тоже будет своя машина в будущем, он сможет ездить на ней и возить маму куда угодно. В любую точку мира. — Вбивай адрес, — кивает на панель навигатора мужчина, мягко выруливая из подземной парковки. Тонкие пальцы скользят по сенсору. Приковывают взгляд хуже любого яркого монитора. Тихая грация движений Сехуна удивительна. Самое удивительное — естественность всего, что делает О Сехун. Не желая привлечь внимание, даже не задумываясь об этом. — Спасибо большое ещё раз, господин Пак. — Прекрати благодарить, — Сехун слышит, как строгость просачивается в голос, нотки недовольства и совсем чуть-чуть раздражительности. — Я не… — Я знаю, О Сехун. Я знаю, что это что-то вложенное в тебя твоей матерью. Я знаю, это не лесть. Но прекрати выводить меня в пьедестал святых. Я делаю это, потому что я тоже имею от этого что-то. Я бизнесмен, ты забыл? — теперь Пак Чанёль поворачивает голову к нему, на мгновение, пока загорается зеленый цвет светофора. Сехун лишь заторможенно кивает. Этот ответ его никак не отталкивает. Почему он хочется слышать в этих словах что-то вроде: «не думай, что все так бескорыстны, как ты?». И не то чтобы он бескорыстен… Как смешно. — Ты слишком лёгкая добыча с таким добрым сердцем, — бесцветно заявляет Чанёль. — Я не безвольный, — внутри всё напрягается, становясь в некую стойку. — Кажется, мы вновь говорим о разных вещах, О Сехун. Я никогда даже на грани своего сознания не думал о тебе как о слабом или безвольном человеке. Пак Чанёль говорит это спокойно и обманчиво безразлично. — Что вы готовите с друзьями? — решает перевести тему мужчина. Не хочется расставаться с этим мальчишкой с тяжелой от мыслей головой. — Номер для фестиваля в университете. Сехун не говорил, в каком он университете учиться, но мысли заполняет совсем другое. Он немного устал контролировать объем того, что не должен знать Пак Чанёль. Даже если он захочет что-то скрыть, разве это возможно с человеком, который может буквально поломать ему жизнь одним словом? И всё равно… Угрозы от него Сехун не чувствует. Это спит его тревога или он сошёл с ума от одной искренней доброты? Когда-нибудь его мысли сведут его с ума. Как бы он хотел пригласить Пак Чанёля… Будь они больше, чем договор, который лежит в тесной квартире. Отрезвляет. — А вы? — Поеду по делам, нужно решить судьбу одного проекта, — Сехун прислушивается к рычанию серебристого зверя, когда мужчина плавно ведет руль влево. Так уверенно и расслабленно. Мир Пак Чанёля всё ещё остается загадкой для Сехуна, и он даже не знает, хотел бы он во всё это углубляться. — Насчёт тренировок. — через несколько минут в полной тишине, звучит голос мужчины. Сехун, до этого, наблюдающий на проплывающими мимо автомобилями через боковое окно, тянется всем телом к Чанёлю. — Что насчёт них? — Я подыскал тебе тренера, к сожалению, постоянно я не смогу заниматься с тобой сам, но познакомлю с ним тебя я лично. — Да, конечно, — кивает Сехун. — Я могу доверить ему тебя, так как сам иногда занимаюсь с ним спаррингом. — Спаррингом? — Заниматься простым кардио и силовыми бывает иногда слишком скучно. Женский голос навигатора сообщает, что они будут на месте через несколько сотен метров. — Я хотел бы поспарринговаться с вами, господин Пак. Мужчина молчит некоторое время, но взгляд его смягчается. Сехун замечает это в расслабившихся чертах лица. — Тренер Ким не будет учить тебя спаррингу, он будет заниматься с тобой комплексом силовых и кардио упражнений, но если ты хочешь, мы можем… — Хочу, — невольно вырывается изнутри, и он не успевает проконтролировать себя. — Хорошо, — слышит в голосе незаметную, одобрительную улыбку Сехун. — Как ты пожелаешь. Мартовский воздух вторгается в лёгкие: Сехун глубоко вдыхает через нос, пытаясь успокоить начинающее биться в глотке сердце, и выдыхает через рот, сдвинув маску до подбородка. Ничего не происходит, но свобода душит. Юношу пугает эта мысль; он тщетно заталкивает её в глубины, натягивает маску спокойствия на лицо и пытается улыбнуться. Самому себе и яркому солнцу, выжигающему глаза. Пак Чанёль в двубортном пальто, светлых джинсах, рубашке и пиджаке выглядит эффектно, даже не скажешь, что сейчас он уедет решать дела, стоящие несколько миллионов вон. Он медленно и уверенно приближается к нему, обходя сверкающий под солнцем капот. Сехун впервые чувствует такую растерянность. Что говорить? — Я свяжусь с тобой. Размеренный тон мужчины успокаивает, но иррациональное желание вцепиться ему в запястье, вгрызается в грудь, сжимая мышцу в тиски. — Да, хорошо… Спасибо большое. Он… сомневается, но хочется… Хочется… Оно его душит. Сехун тянется к лицу, вглядывается в темные радужки напротив, а потом оставляет невесомый поцелуй на гладко выбритом лице, задерживая дыхание. Не больше пятнадцати секунд. Что-то внутри разбивается и собирается вновь. Сехун крепче перехватывает ручку сумки, жмурится и расслабляется. Он трусливо сбегает, оставляя мужчину смотреть ему вслед. Даже не взглянув на него. Боже мой, ему четырнадцать? — Почему твое лицо красное? — первым делает задает вопрос Чонин, увидев друга. Он настороженно смотрит, как скулы Сехуна, так редко краснеющего, покрыты алой пылью. — Ничего, — закашливается Сехун, сбрасывая сумку на пол и стягивая пальто с широких плеч. Чонин хочет уже надавить на друга, как за их спинами раздается её голос. — Парни, привет, — улыбка Суён и заразительна, и холодна одновременно. В каждом её движении читается грация и отсутствие неуверенности. Сехун хмыкает, расслабляется и улыбается девушке. — Привет, Суён, — кивает Чонин. — Спасибо, что забронировала нам студию, — благодарит ещё раз Сехун. — Не за что, я пойду переодеваться, и мы приступим к разминке. Как только девушка уходит в раздевалку, Сехун тоже начинает менять джинсы на свободного кроя домашние брюки, в которых будет удобно двигаться. Звук Чонина доносится будто из глубины, пока Сехун стягивает худи через голову, оставаясь в футболке. — Ты мне так и ничего не расскажешь? — друг скептически дёргает бровью. Прямо как кое-кто. — Нет, не сейчас. Пока мы на тренировки. Может быть, потом, — уклончиво отвечает Сехун, избегая внимательного взгляда Чонина. Как удобно, что нужно поменять уличные кроссовки на тренировочные. Как-то не хочется вот так всё выкладывать перед другом, ему нужно время переваривать пережитое в квартире Пака. Разминка проходит в тишине, каждый витает в своих мыслях. И потом начинается самое интересное. Задумку обдумывали все вместе, каждый оттачивал ту или иную деталь в движениях. Слишком резкие переходили в плавный, грациозный перелив. За широкими плечами Сехуна сначала пряталась Суён, потом она изящно выплывала, становясь перед ним. Он смотрел растерянным взглядом, входя в образ своего героя. Затем Чонин вёл рукой от плеча по всей груди, и Сехун оборачивал испуганный, но жаждущий взгляд на него. Демоны соблазняли его, мог ли он устоять против них?.. — Лучше будет, если кто-то из нас в процессе будет завязывать тебе глаза. И наверное, лучше взять что-то вроде сеточки, иначе ты не сможешь сориентироваться на сцене сразу, — задумчиво рассуждает Суён, переводя дыхание на полу. — Да, Суён права, — кивает головой Чонин. — Ленточка будет символизировать то, как ты всё-таки поддался искушению. — Тогда давайте потренируем? — склоняет Сехун голову на бок в предложении. — А чем повяжем тебе глаза? — удивлённо дёргает бровью Суён. — Я могу просто закрыть глаза, когда Чонин наведет на лицо мою ладонь. Просто попытка. А потом… Сехун не успевает договорить, как Чонин подхватывает его мысль: — В следующий раз купим ленту в мелкую сеточку, такие точно продаются в онлайн-площадках. — Тогда ещё один прогон, — решительно встает Суён, стряхивая с себя пыль. Юношам остается лишь согласно кивнуть и врубить портативную колонку, становясь в позицию. Заканчивают они уже к вечеру. Огни Каннам бликами распадаются на сырых мостовых, закрученные в спирали, ветер задувает полы пальто, но Сехун не чувствует холода после тренировки. Он слишком разогрелся, пока они выстраивали номер, дорабатывая каждую деталь. Благо никакой пассивной агрессии не было, как это часто бывает. Чонин рядом застегивает свою куртку до самого носа. Суён выходит после них, на ней красное пальто, едва доходящее до колен. Она в ботфортах, что делает её ещё выше, почти с них ростом. — Как ты доберешься до дома, Суён? — интересуется Чонин. Он без машины сегодня, они с Сехуном доедут на метро. — Не хочу хвастаться, но привилегии семьи — за мной уже приехал водитель, не беспокойтесь. Я пойду, — очаровательно улыбается девушка. Сехуна даже не раздражает её явное высокомерие, вызванное привилегиями. По крайней мере, в ней нет надменности, столь явно вылезающая на поверхность всех избалованных детей. — Отлично, — кивает Сехун, натягивая маску до глаз. Оба юношей смотрят ей вслед: Суён грациозно шагает к автомобилю, дверцу которого для неё уже открывает водитель. — Иногда я забываю, что в нашем университете с нами учатся чеболи, — хмыкает Чонин, закидывая сумку себе на плечо. — Говорит человек, у которого отец профессор, а мама — судья? — усмехается по-доброму Сехун, поворачиваясь к Чонину. — Ну мы же не чеболи в третьем поколении, c’mon, — Чонин хлопает Сехуна по лопатке, и они направляются к метро, когда машина исчезает из поля зрения. — А хотелось бы, — мечтательно вздыхает юноша. — Ты бы даже не стал на меня смотреть, — задумчиво протягивает Сехун. — Ты красивый, я бы посмотрел, — подмигивает Чонин. — Ты флиртуешь со мной? — усмехается Сехун, повернув голову, чтобы поймать взгляд друга. Он чувствует, как на душе становится легче. — Только не говори Кёнсу, — Чонин закидывает руку на плечо Сехуна и прижимается к его боку. — Хорошо, — хохочет Сехун. Он чувствует благодарность за существование Чонина в своей жизни. — Поехали, Кёнсу нас заждался. — Уверен, его не прельщает перспектива смотреть на то, как мы будем рубиться в приставку, — выдыхает пар в ночной воздух Сехун, запрокинув голову. День стал длиннее, но ещё не лето. — Я пытался уговорить его, — смеется Чонин, — но он вообще не поддается. — Мне нравится постоянство Кёнсу-хёна, — улыбается тепло Сехун. Сехун осознает, что проголодался, когда Чонин набирает код и пропускает его вперед. В квартире пахнет твенджан ччиге. Сехун готов завыть от любви вместе со своим ноющим желудком. — Кёнсу-хёёён, — радостно зовёт он, сдёргивая маску от радости, и слышит в ответ смех и приближающееся: — Сехуна-а-а-а! Кёнсу появляется перед ними со столовой ложкой в руке. В фартуке, в очках, растрепанный и до безумия уютный. Сехуну нравится дом друзей. Здесь тепло. На целое мгновение Сехуну кажется, что всё в порядке, ничего не произошло, он не работает в эскорте и не занимается проституцией. Он обычный студент, который выгрыз место в одном из лучших вузов страны и после тренировки решил погостить у друзей. — Мойте руки, стол накрыт, — приказывает Кёнсу, взмахнув ложкой словно дирижер, кем он, по сути, и является на кухне, и ретируется. — Э, а поцеловать мужа? — негодует Чонин, стягивая с себя куртку и убегая вслед за своим парнем. Сехун усмехается и снимает с себя пальто, стоя в прихожей. Выуживает вспотевшие ступни из кроссовок и ступает уже на порог выше. Ретируется в ванную справа по коридору, чтобы помыть руки и лицо. Видеть телячьи нежности и мешать друзьям не хочется. Он не стесняется, но ему определенно неловко, потому что Ким Чонин не признает концепт стыда. Кёнсу любит варить, жарить, парить — это приятно расслабляет после бесконечной когнитивной нагрузки. Проще — учёбы. Чонин на это тихонько фыркает — он типичный представитель избалованных женщинами своей семьи юноша. Когда у тебя две старшие сестры, тебе априори приходится стать баловнем судьбы. Возможно, эта противоположность их и влечет друг к другу. В сути своей они отличаются совсем мало. От этого в груди шевелится, стучит и млеет. И растекается спокойствием, когда знакомые каждой трещинкой пухлые губы оставляют целомудренный поцелуй на его губах. — Меняйся с Сехуном, мой руки, и садитесь за стол. Веди себя хорошо, — шепчет Кёнсу, не сводя глаз с расширенных зрачков напротив. Ким Чонину после последнего сказанного хочется действовать наоборот. Он тянется к губам вновь, но Кёнсу не позволяет. — Хватит. — До Кёнсу… Несмотря на сказанное всерьёз, в глазах Кёнсу — смешинки. Он уворачивается из-под рук Чонина и возвращается к плите, чтобы начать накрывать скромный стол трёх холостяков. «Почти?» — колет приятная мысль. Ему не претит когда-нибудь официально задокументировать отношения с Чонином. На дворе 2021. Ужин проходит в тёплой обстановке: классическая перепалка Сехуна в Чонином, переходящая в дедовское, почти недовольное, напускное ворчание Чонина, и шутки Кёнсу над ними. В голову Сехуна лезут все мысли разом, и он отбивается от них мысленным щитом. Хочется запереть на ключ множество комнат бесконечного лабиринта, чтобы не думать хотя бы один вечер. И когда Чонин предлагает перейти к игре, Сехун согласно кивает, но перед этим Сехун убирает со стола и с дотошностью чистюли всё вытирает, а Чонин моет посуду. — Хён, настроишь нам PS? — щеньячими глазами едва ли не хнычет Чонин, плавая в перчатках в намыленной воде, и Сехун не успевает проконтролировать свой импульс закатить глаза. Все люди в отношениях такие или это только его друг такой? — Что вам включить? — Кёнсу знает, что ребята хотели поиграть. Он фанатом игр никогда не был. Предпочитал коротать свое время за просмотром тру-крайм документалок или детективных сериалов. Любимым сериалом Кёнсу был «Декстер». Кёнсу любит погружаться в психологические выверты. Смотреть на человеческую психологию с разных сторон. Им даже такое задание давали на первом курсе: описать психологический портрет одного из героев медиа. Кёнсу выполнил это задание блестяще. — Mortal Kombat, хён, — вместо Чонина отвечает Сехун, зло зыркнув на друга. — Oh, you chose violence today? — удивленно растягивает гласные Чонин, собирая лоб гармошкой. — Собираюсь размазать тебя по стенке, — обещает Сехун, облокотившись о кухонную столешницу. — Ха-ха-ха, — смех Чонина искусственный, скрипучий, отрывистый. Он продолжает смотреть, теперь уже исподлобья, промывая посуду под чистой водой. — Готовь задницу. В первом ранде Чонин и берет реванш: скрутившись в колобок перед плазмой и облокотившись боком на диван, он шустро щелкает по кнопкам геймпада, нанося Сехуну удар за ударом. И ликует, когда их герои начинают пререкаться друг между другом. Сехун не скажет, что он азартен, но Чонин каждый раз доказывает обратное. Он внутренне становится в стойку, будто готовясь к прыжку, когда начинает второй раунд. Кровавое месиво помогает расслабиться. Парадоксально, но именно с каждым нанесенным виртуальным ударом злость, паром обжигающая изнутри грудь-глотку-горло-адомово яблоко, испаряется. Сехун даже не знает, на что злится. Разбираться в месиве этих эмоций не хочется, усталость нависает свинцовой плитой, как костяшка домино. Если Сехун толкнет одну из костяшек, саму мелкую, самую тонкую, невесомую из эмоций, его задавит. Ему страшно сталкиваться со своими демонами. Потому что злость оживает, клацая острыми зубами у горла. — Ты так ничего и не расскажешь? Кёнсу приподнимает голову, отвлекаясь от чтения книги на диване позади них, услышав голос Чонина. О чём он? Вопрос обращен явно не к нему: Кёнсу замечает, как разглаживается ткань худи Сехуна, которую он не снял с себя, и как он весь вытягивается, напрягается, выпрямляется, не переставая быстро отвечать манёврам друга. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, — даже не поворачивается Сехун. Но поворачивается Чонин, пропуская удар. — Мы две недели не виделись, и первое, что я увидел — это твоё замешательство и покрасневшие скулы. Сехун молчит, продолжая вести себя как статуя. Очень красивая, мраморная статуя. Ощущается так, будто Чонин лезет глубоко в душу, ковыряется, отыскивает там самые потайные желания и искренне не понимает: «Чего боишься?». — Просто бежал в студию, — нагло врёт Сехун, всё ещё избегая взгляда тёмных глаз. Он даже не понимает, почему не может ощетиниться на друга как обычно. Это ведь так легко — Ким Чонин всё примет, сверху разозлится вместе с ним, потому что они оба могут вспыхнуть как спички от едва тлеющего огонька, но… Будто если сейчас будет отрицать, дальше завязнет в этом болоте отрицания ещё больше и дольше. — Но ты в порядке? Сехун благодарен за то, что Чонин сдерживается. Считать желание друга докопаться до сути не сложно, но Ким Чонин и правда сдерживается, не напирая слишком сильно. — Да, — кивает Сехун, наконец-то поворачивая голову к нему. Никто игру на паузу не ставит. Ребята доигрывают раунд, прогоняют групповой проект ещё раз уже на ноутбуке Чонина, и Сехун начинает собираться домой. Оттягивать момент возвращения в свою коморку юноша устал. Доехать до высотки от дома друзей занимает не больше часа на автобусе. Сехун даже не достает наушники, прощаясь с друзьями. Холодный вечерний воздух холодит разум вместе с согревшимся телом. Он ежится, покрываясь мурашками вдоль позвоночника, но шагу не сбавляет. В квартире наверняка холодно, но Сехуна это даже радует. Он займется уборкой, приведет в порядок рюкзак на завтра и ляжет спать. Сехуна ощутимо потряхивает, когда тонкие, обманчиво ломкие пальцы, увитые сеткой голубых сосудов, набирают код-замок. Он делает шаг за порог квартиры. Свет в прихожей слепит, он жмурится на мгновение. Ему… никак. Абсолютно никак, если он начнёт задумываться. Будто вся кровь схлынула из него, как волны вернулись к морю при отливе. Бред, конечно, думает Сехун. Так он бы был мёртв. Он не против. Но есть якорь, который отчаянно тянет его наверх. Он же, кажется, топит его. Ржавый, покрытый сталактитами, пахнущий солью и плесенью. Чёртова надежда, которая держит его за горло подобно крючку и медленно травит его внутренности. Или это называется инстинктом самосохранения? Рюкзак сползает с обессиленных плеч, Сехун стоит мгновение в узкой прихожей и пытается понять, что это только что было. Две недели пролетели как щелчок. Ноги двигаются сами, будто кто-то мудрый в голове Сехуна запустил механизм, и его руки поддаются, и он двигается. Как марионетка, но двигается. Медленно шагает в ванную, которая буквально в двух шагах от него. Моет руки, плескает воды в лицо, чтобы смыть с себя наваждение, и начинает убираться. Нужно ещё приготовить что-то на завтра, но он игнорирует голод. Завтра поест в университете, а потом накупит продуктов в E-mart на неделю вперед. Надо попросить Чонина отвезти его, потому что несмотря на наличие прав, страховки на его имя не было. Уборка отнимает силы, но всё она же приводит давящие, словно свинец, мысли в порядок. Ворох утихает, и Сехун садится на кровать, положив длинные руки локтями на колени. Пустой взгляд утыкается в белые стены, и он скрупулёзностью пытается что-то отыскать в невидимых узорах. Звук уведомления отвлекает, и он тянется к телефону. Рёбра сжимает тугим, железным обручем, когда он видит там не сообщение, а перевод в значительную сумму. Где-то вниз по глотке жжёт, а потом тихо тлеет, обрастая пеплом. Точно, как он мог забыть, что он всего лишь падший до такого человек? Пустота. Сехун не замечает, как летят дни, словно наблюдая сквозь сизую пелену. Понедельник — встреча с Чонином у ворот университета и выступление в группе с ребятами. Сехун помнит долгий взгляд Лухана, но встряхивает эти мысли, как собравшийся на кончике сигареты пепел. Покупка продуктов. Готовка. Душ. Сон. Вторник — звонок господина Пака. Сехун спускается по лестницам, когда телефон вибрирует в заднем кармане джинсов. Он выуживает, и чуть не спотыкается, полетев кувырком, когда видит имя на дисплее. — Я не отвлекаю? — звучит глубокий голос, вызывая моментальную реакцию: мурашки вдоль рук. — Здравствуйте, господин Пак, — закашливается Сехун, не ожидав хрипящего лая от себя. — Нет. Не отвлекаете, у меня перерыв. — Мне нужно твоё расписание, О Сехун, — сразу к делу переходит мужчина. — Зачем? — складка пролегает меж бровей, юноша хмурится, продолжая шагать к учебной аудитории. — У меня есть факультативы, на которые больше никто не ходит. — Я не сомневался, — довольно проговаривает мужчина на другом конце несуществующего провода. — Но я говорил образно. Высылать мне свое доскональное расписание не нужно. Последнее, что я хочу — контролировать тебя, будто ты не взрослый человек. — О… — Прикрой рот, малыш, — словно увидев Сехуна и его действительно округлившиеся пухлые губы, приказывает Пак. — Обозначь мне, в какие дни ты наиболее свободен, чтобы я смог передать это твоему будущему тренеру. Сехун теряется, мысли сбиваются в кучу, и он не может выудить из себя ничего, кроме нечленораздельного мычания. — Напиши мне, я не говорю это делать сейчас. Если возникнут сложности насчёт факультативов, я могу уладить. Мысль Сехуна поражает, словно ему вонзили меж острых краев лопаток, прямо по дискам, на которых держится весь его организм, острое лезвие, и он останавливается, спотыкаясь на месте. — Нет, этого делать не стоит. Пожалуйста. Мужчина молчит, и Сехун вместе с ним. Эти от силы несколько секунд даже не переваливают за минуту. Если мужчина вмешается в его академическую жизнь, Сехун потеряет уважение к самому себе полностью. Это будет концом или же началом этого самого конца. Будто мраморные статуи повалится всё и раскрошится вся уверенность, на которых держится его последнее здравомыслие. Эта мысль ввергает его в ужас. — Не буду. Не буду задерживать, перерыв наверняка закончился. Не забывай есть. Сухой тон успокаивает. Будто перо о кожу. Сехун неосознанно для самого себя выдыхает и, сглатывая, соглашается. — Да, хорошо. Вы тоже не забудьте. Я напишу вам… Хорошего дня. Вторник. Он собирается на пары, когда получает график своих тренировок. Интервал соблюдён, перенагрузки нет. Пак Чанёль пишет, что ему завезут продукты для его диеты. Готовить он умеет. Значит, питаться обычным рамёном в круглосуточном магазине, когда тревога съедает внутренности, не получится тоже. Сехун злится и одновременно чувствует, как ему нравится. Это… Либо безволие, либо азарт, либо он слишком сошёл с ума. Поднести сигарету ко рту и отравить легкие никотиновым туманом всё ещё хочется до хрустящих костей. Однако… Сехун хочет понять свой предел. Среда. Пары. Первая тренировка. Сехуну нравится тренер и его бойкий характер. Чем-то напоминает Чонина. Кости приятно ломит, а жгуты мышц расслабляются будто его били несколько раз, и он превратился в мягкое, текучее нечто. Четверг, репетиция, танцы, на теле Чонина — голубые полосы тейпов, этот дурак растянул себе мышцу, пятница, диета, суббота, тренировка. Сехун начинает крепче спать, его моментально рубит, будто кто-то действительно щелкает выключателем в голове, свет гаснет, вместе с ним — Сехун. Но он высыпается, несмотря на дробящую, тянущую боль в мышцах. Звонок раздается неожиданно. Сехун чувствует его, нежели слышит: вибрация растекается кругами по всей груди, где лежит смартфон, прижатый левой ладонью. Сехун почти лежит звёздочкой, раскинув ноги и свесив праву руку, касаясь пола. Он даже не открывает глаза, чтобы посмотреть на имя звонящего. Слишком поздно. Либо Чонин, либо Сыльги? Сехун лишь устало мычит в телефон и, услышав хриплым голосом свое имя в ответ, распахивает глаза как испуганное животное. — Господин Пак? — Я разбудил тебя. — Нет, — пытается успокоить Сехун, но бесполезно, понимает он. Не с этим мужчиной. — Ты свободен завтра? Сехун не может считать эмоцию. Единственное, что он чувствует, — усталость в голосе. — Да, господин Пак. — Жду тебя завтра в 14:00. Коды ты знаешь. Консьерж будет предупрежден. Вновь это молчание. — Хорошо. Всё, что Сехун слышит, — гудки. В этот раз, очутившись перед дверью, Сехун чувствует противное дежавю: кажется, что эта дверь ведет не к мужчине, а в комнату отеля. Ну конечно. Кем он себя возомнил. Call boy. Вся шея и уши горят, жар облизывает загривок и спускается холодным потом вдоль позвоночника. Диафрагма сжимается от подкатывающего ко рту неприятного, тревожного волнения. Спрессованное, загнанное в угол раздражение растягивает лёгкие, заставляя Сехуна вдохнуть глубже. Невольно вспоминается первый раз, когда Чанёль ушёл, а он сгрёб себя из кресла, на котором был будто под взглядом палача, и зашёл в ванную, относящейся к игровой комнате. Он всё ещё помнит эту горечь. — Здравствуй. Дверь открывается через минуту после того, как Сехун звонит. Ему не хочется набирать код, который он знает наизусть. Держи дистанцию, твердит он сам себе. Сехун выстраивает стену между ними. Но эта стена… она защищает его? Только ли защищает? А что если есть вероятность, что она раскрошится и погребёт Сехуна под собой? Он замечает, как атмосфера вокруг Пак Чанёля давит. Мужчина будто взбухшая туча: ещё чуть-чуть — и сверкнёт молния. Облаченный бежевые брюк и синюю футболку-поло. — Здравствуйте, господин Пак, — кивает он. Руки сжимаются в кулаки. Сейчас он в просто пальто и своей излюбленной паре джинсов и худи с футболкой под. Ни рюкзака, ни спортивной сумки. Лишь телефон в кармане. — Как добрался? — учтиво уточняет глубокий голос. — Хорошо. — Сехун снимает пальто и вешает в спрятанный в стене шкаф. — Воды? — Его разглядывают внимательным, строгим взглядом. — Воды, — покорно кивает юноша и идёт следом за мужчиной. Что-то ему подсказывает, что других вариантом ему бы не предложили. Никакого кофе, чая или сока. — Ты поел что-нибудь? Они идут по коридору, заворачивают налево, проходят мимо ванной комнаты и заходят в гостиную. — Да, я поел. — Отлично. Заниматься практиками на голодный желудок опасно. Сегодняшняя сессия будет импровизацией. Я же определил то, что хотел бы попробовать, спрошу и у тебя. Есть что-нибудь, что ты хотел бы из своего списка? Он наливает ему стакан воды и протягивает, кивая на высокий стул, приглашая сесть за столешницу. Вместе с водой Сехун сглатывает неожиданное предвкушение и притаившееся, но никуда не ушедшее волнение. — Нет, — машет он медленно головой из стороны в сторону. — Тогда жду тебя в комнате, как только примешь душ и будешь готов. И Сехун, — мужчина оборачивается на углу, прежде чем завернуть дальше. — Надень на себя удобные брюки с обычной белой рубашкой. Сехун удивленно моргает, но молчит, не успев ничего сказать. Напряжение можно разрезать ножом. Нервное волнение медленно трансформируется, перетекает, облачается в новый вид — покалывание на кончиках пальцев и жар, растекающийся до ступней. Ошейник всё ещё ощущается чем-то инородным, но Сехун сглатывает от того, как странно и одновременно хорошо с ним. Мех приятно щекочет нежную кожу, тяжелый взгляд оседает в груди обещанием. — Это будет тренировка. Я завяжу тебе глаза и тебе нужно будет ждать меня на полу в таком положении час. Непонимание моментальное отражается на красивом лице. — Мастер… — Не пугайся. Если дотерпишь — тебя ждёт вознаграждение. Звучит многообещающе. Зная, в каких он руках. — Ты опять не высушил волосы. — Указательный и большой пальцы проходятся по выемке, где ключа, плечи и шея соединяются воедино, собирая скользящие капли вдоль напряженных мышц. Сехун вздрагивает, сорванный вздох отражается эхом в комнате. Веки предательски, будто под властью гравитации, закрываются. Он снял носки, когда вошел сюда, поэтому чувствует лишь мягкий ворс под ступнями. — Ты испугаешься, если я свяжу тебе руки? Не запястья. — уточняет мужчина. — Посмотри на меня, Сехун. — Как… как вы хотите это сделать? — голос дрожит против воли. Весь особый настрой улетучивается моментально. — Сложи руки вместе, сцепи их. Я обвяжу их лентой, — не сводя взгляда, объясняет Чанёль. — Ты боишься? — Я не знаю, — выдыхает нервно Сехун. — Но это же… лишь сцена, да? — Именно, Сехун. Тебе ничего не грозит. Ты всегда можешь сказать любой из цветов или остановить это всё. Голос этого мужчины действует успокаивающе, несмотря на то что кажется он сам в каком-то смысле даже угрожающе-зловещим. — Какие ещё условия? — Сехун очаровательно склоняет голову набок в вопросе, и Чанёль отмечает про себя, как он расслабился. Это видно по линии его прямых и острых плеч. — Закрытые глаза. — Сехун вновь вытягивается по струнке. — И ни звука. — Вы так сильно хотите увидеть меня беспомощным… — неверяще утверждает юноша. — Да. В этом и заключается моя цель. Мужчина лишь смотрит в глаза цвета теплого шоколада с предельной честностью, и она, чертовски пугающе, но успокаивает Сехуна. — Ох, чёрт, — склоняет голову он, разглядывая свои ноги, затем вновь поднимает взгляд к сосредоточенному, красивому лицу с острыми чертами. — Хорошо. Давайте. — Хорошо что, Сехун?.. Вдоль всего его тела врассыпку устремляются мурашки, словно капли льда. Этот тон. Он узнает этот тон. Подбирается. Входит в роль, существование которой пытался игнорировать. — Я согласен, Мастер. Свет исчезает под темно-синей тканью. Она приятная. Шёлк?.. — Не туго? — осведомляется мужчина, обхватывая широкой ладонью затылок. — Нет, Мастер. Дикое желание прокрадывается как опасный хищник — ему хочется, чтобы именно эта рука осталась в его волосах, натянула их, закинула назад, открыв доступ к беззащитной шее и кадыку… Мысль отзывается уколом в паху; он ощущает, как всё тело отзывается фантазии. Он безнадёжен, кого он обманывает вообще… — Сцепи ладони в замок, — хрипят где-то рядом с ухом. Сехун сглатывает, поднимая руки на уровне пупка. Та же ткань. Мягкая и приятная к коже. Раз, два, три оборота. Узел на ладони. Раз, два, три оборота по. Узел на второй ладони. — На колени. И Сехун опускается, не задумываясь. Ему не страшно. Ему не страшно. Эта мысль слишком отчётливая. Не с этим мужчиной. Не с этим голосом, который ведёт его. Это всё то, что он сможет контролировать. Никто не отбирал его контроль. Он… свободен. В эту минуту, в данный час, здесь, в этой комнате, он свободен, как никогда не был. Это он делает выбор. Не за него выбирают, заставляя смириться. Ему жарко, сердце стучит бешеным молотком, разгоняя кровь по венам. — Ложись. Пак Чанёль видит колебание Сехуна, как черты безмолвно образуют вопрос, как на виске забивается жилка, как он неосознанно прихватывает нижнюю губу зубами, и уточняет: — На спину. Чанёль соврёт, если скажет, что он не хотел бы прикоснуться к Сехуну. Юноша был худым, но это было исправимо. Сегодняшняя сессия была не об этом. — Мастер… — зовёт Сехун дрожащим голосом, забыв о правиле. — Ты хочешь, чтобы я заткнул твой рот кляпом или отшлепал? — тихо и строго звучит рядом. Он всё ещё ощущает жар мужского тела. — Нет, я… Где будете вы? Сехуну так хочется стянуть с себя всё и посмотреть в темные, сверкающие словно обсидиан глаза напротив. — Представь, что меня нет, — отрезает мужчина. Он слышит его удаляющиеся шаги, и через минуту становится очень тихо. Вдох-выдох. Он почти никак не ограничен, но ощущения пространства и времени он уже потерял. Ему кажется, что он сейчас витает над бескрайней пропастью и вот-вот упадёт в бездну. Час? Чёрт возьми, сколько уже прошло? Словно уж, он вертится, пытаясь найти удобное положение. Как… Как не издавать ни одного звука? В голову лезет сначала всё самое тяжелое. Лежать вот так и не знать, что последует потом… Сехун чувствует, как его всего берёт мелкая дрожь. Что он там думал пару мгновений назад? Ему не страшно? Неизвестность испугает даже самого сильного духом. В этой кромешной тьме ничего не видно. Если Мастер хочет проверить пределы его тела, то он, кажется, преуспевает. Потом, словно в желании спастись, психика начинает вспоминать всё, что было. Волшебный, хриплый, глубокий, басистый, бархатный, свинцово-тяжелый, давящий, хвалящий, требующий, смущающий голос в его голове. «Мой мальчик». «Ты доверяешь мне, Сехун?» «Ты справляешься отлично». «Прикрой рот, малыш». «Хороший мальчик». «Громче. Стони ещё, я хочу слышать тебя». Он весь горит. Ему хочется закричать до хрипа в глотке. Не отпускайте меня. Не уходите от меня. Прикоснитесь ко мне. Дыхание учащается, он дышит через рот, губы пересыхают и покрываются невидимой корочкой от частого облизывания. Член в брюках дёргается, когда он представляет, что этот мужчина может с ним сделать. Ему хочется, чтобы к нему прикоснулись… Он чувствует себя куклой, за нитки которой дёргают, чтобы получить желаемое действие. Откажутся ли от него, как только ниточка порвётся и он станет безвольным? «Ты не просто красивая игрушка, О Сехун». Он цедит тихий, задушенный в горле стон, не сумев совладеть порывом. Пальцы дёргаются в желании освободиться, но закрытые глаза… Сехун скатывается на левый бок, прижимаясь бедром к полу. Чёрт… Разум мутнеет и границы, выстроенные в голове, растворяются, тают и блекнут. Ему же не запрещали дразнить самого себя? Хочется позвать мужчину и спросить: «Что мне можно делать? Что вы мне запрещаете?» Расслабиться не получается: Сехун будто в вакууме. Временной отрезок, по которому он шагает, неосязаем; его доминант… Где он? Мысли снуют кучкой туда-сюда. Завязанные лентой веки и невозможность посмотреть в эти темные глаза вызывает беспокойство. Его настроение скачет от слишком возбуждённого до нервного, желание переплетается с тревогой. Он не знает, сколько прошло времени. Возвращается в то положение, в котором был: на спине, скрещенные руки на паху, голова чуть задрана, кадык дёргается от того, как часто он сглатывает сумбурный комок эмоций вместе со слюной. Рукам… нормально. Мысли, сначала мучащие его, отпускают и отступают, подчиняясь его воле. Сехун вздрагивает, когда слышит приближающиеся шаги. Конечности прошивает дрожь, когда он чувствует, как над ним нависает сильное мужское тело. Он может поклясться, что его сейчас жадно разглядывают: раскрасневшиеся скулы, нежную кожу, острую, как лезвие, линию подбородку, раздраженную от частого бритья, уязвимую линию шеи и искусанные, налитые кровью губы. Грудь вздымается, и он неосознанно сводит и сжимает бёдра, душа в груди стон. — Ты так хорошо старался ради меня, малыш, — обращение, впервые произнесенное за сегодня, отзывается горячей волной по всему телу. — Но ты такой непослушный. Хриплый голос где-то рядом, Сехун теряется в ощущениях и желании запротестовать. «Хватит! Хватит меня мучить, сделайте что-нибудь», хочет закричать он. Из горла выходит хныканье. Он хочет провалиться сквозь землю, но ему становится хуже с каждой секундой. — П-пожалуйста, — шепотом касается лица напротив. — Ты каждый раз удивляешь меня, — тот же шёпот с каплей восхищения на донышке сосуда. — Закинь руки за голову. Сехун немного выгибается в пояснице и ударяется бёдрами о крепкое бедро мужчины. Ему будет стыдно потом, а сейчас он прижимается к нему теснее, на тактильном уровне чувствуя одобрение. Пальцы расстёгивают пуговицы, с каждым сантиметром оголяя нежную молочную кожу. Ему нравятся эти пальцы. Он помнит, как его пьяный мозг выдал: «У вас такие красивые пальцы, господин Пак». Он касается его, обводя шею, грудь, пупок. Сехун тихо стонет, не переставая загнанно дышать. В следующую секунду к его соску припадают, кусая. Сехун выгибается и вскрикивает. Алчущие прикосновения обжигают, ткань брюк давит на твердеющий с каждым мазком языка член. — Чёрт, — шипит Сехун, скатываясь в протяжный стон. Ему нравится. Это легко сказано. Если это наказание… Его кусают вновь, он запрокидывает голову и бесстыдно поддается бёдрами наверх, желая потереться о что-нибудь. — Я обещал, что не оставлю без внимания твои соски, — хрипит мужчина его в ухо, дуя горячим дыханием заалевшие уши, а потом приказывает: — Перевернись, на колени, грудью на пол, бёдрами вверх. Сехун сглатывает, но подчиняется. Есть ли у него другой выбор? Крепкие пальцы находят пуговицу брюк, звук расстегивающейся молнии на брюках оглушает. Сехун упирается лбом и согнутый локоть. Мышцы живота ноют после двух дней тренировок, но это даже хорошо. Это, конечно, не спасает его от задушенного звука, который он издает, укусив губу. Удар приходится по правой ягодице, и он позорно хнычет. Глаза моментально наполняются слезами. Ещё один горячий удар — по второй ягодице. Чёрт. Жжёт так, что кричать хочется во весь голос, забыв про стыд. Рука Пак Чанёля — тяжелая. Этот тиран явно получает удовольствие от того, как краснеет кожа под его руками и наливается кровью. У него завтра занятия, как он будет сидеть? Или именно этого мужчина добивается?.. — Считай, — приказывает Чанёль низким голосом. — Десять раз на каждую из ягодиц. — Два, — лепечет Сехун во вспотевшую кожу. — Громче! — Тр-…ри! Мастер, — его обрывает следующий удар. Выгибается, пытаясь уйти от удара, но его крепко держат за талию. Там тоже, Сехун уверен, останутся синяки. — Хороший мальчик, — хрипящим голосом хвалят позади. Оголённым бедром он чувствует такое же, но скрытую тканью. К Пак Чанёлю хочется прикоснуться без всяких преград. Хочется позволить ему прикоснуться к самым уязвимым местам. Пожалуйста, — звенит в голове. Пожалуйста! В этот раз он не может потеряться о бедро мужчины, как было в первый раз. Больно, саднит, но кроме боли постепенно в голове ничего не остается, наступает некое опустошение и принятие. Не остается даже стыда, когда он начинает не заглушать стоны-крики. — Цвет, Сехун? — останавливается мужчина на седьмом ударе, давая ему передышку. Он слышит, как тяжело дышит Чанёль тоже. Это… радует. — З-зелё-ный, — сбивается он от слёз и шмыгает носом. — Зелёный, Мастер. Член уныло болтается между ног, но Сехуну не стыдно. Это не то, чего он должен стыдиться, говорил ему его доминант. Он верит в это. Это уже унизительно — быть в таком положении, позволять другому обращаться с его телом и с ним таких образом, но… Колени начинают болеть от такой позы, всё тело напрягается, вытягиваясь струной. Ноги подкашиваются, перестают его держать. Ещё чуть-чуть, и бёдра разъедутся в разные стороны. Жалобный, хрипящий звук льётся из его рта против воли вместе со слюной, когда он говорит: «Десять». Его осторожно переворачивают, держа за шею. Всё тело ватное. — Хороший мальчик, — шепчут ему успокаивающе. — Давай перенесем тебя на кровать… Мужчина подхватывает его на руки прямо вот так: с распахнутой рубашкой и болтающимися на бёдрах брюками. Сехун прижимается носом к пульсирующей жилке на шее, плюёт на то, какой он потный, неопрятный и лишённый хоть капли достоинства. Он подумает об этом завтра, а пока… Холодные простыни холодят разгоряченную кожу. Ему развязывают руки, и Сехун начинает мять их друг о друга. Затем — глаза. Он благодарен за полумрак, царящий в комнате. Он щурится, смаргивает слёзы, и умиротворенно прикрывает их, смирно лежа на спине. Сехун распахивает глаза вновь, когда чувствует прикосновение подушечек пальцев под глазами и по щекам. Сейчас мужчина прикасается этими пальцами к нему так бережно. Сехун невольно покрывается мурашками от контраста, что был несколько минут назад. — Как ты себя чувствуешь? — тихая, почти нежная интонация мужчины проходится успокаивающим бальзамом по нервам. — Хорошо… — выдыхает устало Сехун. — Спасибо, Мастер. В глазах напротив что-то зажигается и затухает в секунду. Что-то дикое, яркое, заточенное внутри. — Полежи. Примешь душ, и я отвезу тебя домой, — он откидывается на спину рядом с Сехуном, позволяя наслаждаться вибрирующей теплотой этого сильного тела. — Почему вы никогда… Не кончаете во время сессий или как-то взаимодействуете телесно? — повернув голову к нему, спрашивает Сехун, подавляя подкатившее к горлу волнение. Чанёль обращает к нему свой взгляд. Спокойный. То бушующее море улеглось. Всё, что нужно было — позволить ему «взять» его. — Предпочитаю сосредотачиваться на моем сабе, а не на себе, — объясняет Чанёль, не сводя взгляда, и замечает, как алеют уши Сехуна. — Да и, как ты мог заметить, не всегда сессия завязана на получении сексуального удовольствия, м? — Может ли саб сделать что-то вне воли своего доминанта? — За неподчинением следует наказание. Чаще всего всё это делается для того, чтобы контролировать процесс, Сехун. Никто не отменяет импровизацию, как это было, по сути, сегодня, но я полностью контролировал процесс. — Я имею в виду, если я захочу что-то сделать во время сессии… Предварительно обговорив? — Чего ты хочешь? Чанёль внимательно и серьёзно разглядывает умные глаза напротив, ожидая его слова. — Касаться вас, Мастер.