hassliebe

Reaching your limit

Say you're reaching your limit?

Going over your limit

But I know you can't quit it

Fetish — Selena Gomez

Сехун спит беспокойно. Чанёль чувствует это всем телом, пока лежит рядом. Он не ворочается. Он напряжён, словно струна; как пружина, которая не причинит никому вреда, разве что самому себе. Между бровей пролегает тонкая-тонкая впадина, которую хочется разгладить, протянув большой палец: мягко провести им, успокоить. Сказать ему: «Это всего лишь сон, мальчик. Проснись». Мальчик… Что же тебе такого снится, Сехун? Как банально, что он настолько беззащитен сейчас. Это никак не сравнится с тем, каким он видел Сехуна: раскрытого, желающего, пытающегося помочь им достигнуть оргазм. Сейчас Сехун абсолютно беззащитен и физически, и эмоционально, и Чанёль признается себе, что боится сломать в желании научить тому, что он сам знает. Боится надавить на больные точки слишком сильно, до крика, но… Разве можно иначе? Чтобы раны покрылись корочкой, нужно очистить гной, который так сильно может иногда тревожить, и как бы ты ни игнорировал, разве можно поставить точку в чём-то, когда ты будешь игнорировать боль. Может быть, он разучился быть объективным. С этим юношей все принципы всё равно ломались об острые концы его желания узнать больше и зайти дальше. — Мама… Хриплый шёпот вырывает Чанёля из раздумий. Взгляд падает на нахмуренное лицо. Розовый рот раскрывается, впадина на переносице становится глубже, ровные брови сходятся сильнее. — Мам… Мужчине кажется, что он видит то, чего не должен видеть. Интересное ощущение. Чанёль давно этого не чувствовал, но сейчас, слушая бредящего шёпотом Сехуна, он понимает, что видеть это даже для него — слишком. — Сехун. С утра голос Чанёля хрипит против воли. — Сехун, проснись, — зовёт вновь, невольно крепче сжимая крупную кисть, которая покоится на впалой талии. Заспанные глаза распахиваются неожиданно и резко. Сехун смотрит ошалелым, непонимающим взглядом и проводит по пересохшим губам юрким языком, смачивая их. Сехун не знает, что сказать. Он просто смотрит. Что произошло, пока он спал? Мужчина лежит рядом, повернувшись на левый бок, его рука приятно согревает кожу через одеяло. — Что тебе снится по ночам? — хмурым, словно небо с утра зимой, голосом спрашивает Чанёль, чувствуя, как тело рядом расслабляется. Против воли, неосознанно. — Я… Доброе утро, господин Пак, — тихо хрипит Сехун, хмурясь в ответ. Хлопает ресницами, жмурится. — Почему такой вопрос с утра? — Потому что ты бредишь во сне. Сехун замирает, чувствуя, как жгуты мышц пережимают острые клавиша рёбер, мешая вдохнуть кислорода в лёгкие. Он бредит во сне?.. Почему он?.. Сехун прикрывает глаза, чувствуя непонятное разочарование в самом себе. — Простите, господин Пак, — голос тихий, окутан печалью, словно шалью, которая ложится на плечи Чанёля. — Сехун, — строго начинает мужчина, перебивая, и Сехун поднимает свои бездонные глаза, вглядываясь обсидиановое сияние напротив. — Я понял, — кивает юноша на автомате. — Я не извиняюсь. Привычка, господин Пак. Что я говорю во сне? — потянувшись на месте, интересуется он. — Зовёшь кого-то, — вглядывается в глаза Сехуна мужчина. — Зову кого-то? — хмурится юноша. Его греет рука, которая ни разу не соскользнула с талии, его греет взгляд напротив, и он совсем невесомо краснеет, вспоминая о вчерашнем. По утрам нет тревоги, лишних мыслей, по утрам мужчина напротив, особенно утрам, которые они встречают вместе, он лишён всех масок, нет никакого напряжения между ними. Сердце не бьётся в глотке, грозясь разорвать жгуты мышц, сны, масляные, вязкие, тёмные, чёрные, не снятся Сехуну, когда просыпается рядом с Чанёлем. Сехун на несколько ничтожных мгновений забывает о реальности, в которой живёт, поддаваясь чарам. — Странно. Мне некого звать, — уклончиво уточняет юноша. Сехун разглядывает лучики вокруг глаз, у рта, видит, как ямочка на щеке мужчины затягивается неглубокой морщиной и думает, что Чанёль любит широко улыбаться, но Сехун этого ещё не видел. Возможно, никогда не увидит. Он не может знать, сколько времени отведено им вдвоём, даже если эти отношения — простая формальность. Мужчина ложится на спину, смотря в потолок. — Твои сны — твое личное дело, я не могу вмешиваться в то, что творится в твоей голове и твоём сердце. Но ты можешь поделиться этим со мной, если хочешь. — Вы мой папочка, господин Пак, а не отец. Я… — Сехун делает паузу, задержав дыхание, чтобы высказать то, что ворочается в груди. И повернуться, чтобы сказать это, глядя в лицо Чанёля, он не может. Слишком ли резко то, что он говорит? Но ведь мужчина сам ему велел не молчать. Поэтому разглядывать белый, ровный потолок кажется сейчас Сехуну спасением. — Всего лишь мальчишка, который спит с вами. Вы не мой психолог. — Ты прав, — вставая с постели, подтверждает Чанёль, не смотря в ответ. — Было не слишком резко?.. — Сехун всё же поворачивается и приподнимается на локтях, чтобы взглянуть на голую, перетянутую тугими жгутами мышц широкую спину. — Нет. Чанёль поворачивается и оглядывает торс юноши, пока пальцы завязывают тесёмки домашних льняных, помятых с прошлой ночи брюк. На боку, ближе к тазовой косточке с левой стороны краснеет синяк; всё-таки слишком сильно сжимал, думает Чанёль. — Жду тебя на завтрак через полчаса, — бросает через плечо мужчина и, забрав смартфон с прикроватной тумбочки, выходит из комнаты. Сехун плюхается обратно. Для пущей драматичности ещё хочется закрыться ладонями и покачать головой из стороны в стороны на мягкой подушке, но он лишь сжимает в кулаке одеяло. Чёрт возьми. Кто его за язык тянул? С другой стороны… Это ведь правда? То, что он сказал. И то, что он бредит во сне. Почему? Ну почему именно с этим мужчиной? Почему именно с Пак Чанёлем всё летит в жерло вулкана, но тихо тлеет внутри Сехуна? Идеальной картинки не получится, О Сехун. Он соскребает себя с мягкой, нагретой постели, чувствуя, как в парочке мест сладко ноет после вчерашней ночи. Удивительно, как после каждой совместной ночи, проведенной бок о бок, Сехун высыпается. Сехун оглядывает себя в зеркале, понимая, что заняться тренировками — отличная идея. Он слишком худощав по сравнению с мускулистым мужчиной. Ему опять хочется соответствовать. Быть ровней Пак Чанёлю — задача не из лёгких, но мужчина даёт ему то, чего никто не мог дать — ощущение того, что у него может получиться. Хотя Сехун не питает ложных надежд; горькая усмешка трогает пухлые губы, когда Сехун поднимает взгляд со сверкающего фаянса и смотрит в зеркале на себя после душа. — Сможешь ли ты, О Сехун? В пустой ванной с хорошей акустикой вопрос звучит с оглушительной громкостью. Сехун опускает взгляд, не желая больше смотреть на себя. Гонит прочь вопрос о том, когда он начал избегать свой взгляд. Вместо этого задумывается над тем, какой путь прошёл мужчина. За этим следует мысль о том, что лезть в это — слишком. Он сам не пускает Пак Чанёля слишком близко. С какой стати Паку рассказывать о том, какой у него был путь на самом деле? Сонливость и мнимая усталость смывается теплой водой, стекающей по алебастровой коже, тонкой бумагой покрывающей его мышцы. Сехуну нравится чувствовать на себе свежий запах после душа, кожа приятно холодится от воздуха, который ложится мурашками на тело, но он быстро вытирает с себя капли воды, выйдя из душевой кабинки, и натягивает в мгновение белье и теплые брюки и свежевыстиранную футболку, оставив, по привычке, волосы мокрыми. Лишь проходится по ним полотенцем. Взгляд невольно останавливается на ванной чуть поодаль от душевой кабинки, которая так необычна для него самого. В обычных корейских домах — ванная — это роскошь, которую могут позволить себе не все. Сехун помнит, как в номерах отелей были ванные, это обычная практика — снимать номер отеля, чтобы «немного поваляться» в ванной, но Сехун под стандартные мерки не подходит, ванные всегда были слишком малы с его ростом нетипичного корейца, а здесь, в ванной комнаты, в которой он проводил своё время, ванная была как раз… Больше него самого. Очевидно, мужчина специально заказал такого размеру ванную, длинную, с высокими бортами. Чтобы умещаться в ней вдвоём… Мысль, что в этой ванной кто-то до него лежал и нежился и, возможно, не один, а вместе с мужчиной, глухо отозвалась в солнечном сплетении. Сехун к ней не прислушался. Думать об этом — глупо. «Дурак!» — шипит отражение Сехуну, и он выходит из ванной. В кухонной зоне уже скворчит и шипит, когда Сехун, оттолкнув дверь, ведущую дверь в гостиную, оказывается в просторном помещении. Он замечает, как широкая спина уже облачена в тёмно-голубую рубашку. На столе — ни единого намёка на вчерашний ужин: видимо, мужчина всё убрал, вымыл или же закинул в посудомоечную машину. Шторы всё ещё задёрнуты со вчерашнего дня, поэтому Сехун двигается к широким в длину окнам, чтобы впустить в комнату обжигающий солнечный свет, такой несвойственный марту, но уже подсказывающий, что настоящая весна совсем близко. Чанёль оборачивается на шум шагов и шуршание тюлей и штор, застывая. Сехун стоит перед окном, очарованный солнечным светом, и неосознанно улыбается. Чанёль медленно, нехотя отворачивается, прежде чем быть пойманным за разглядыванием. Так глупо… Что на него нашло? Однако он не может отрицать, что искренность, отразившаяся на лице О, не тронула что-то глубоко в груди. Мужчина варит ему кофе, окликнув. Садит его в кухонной зоне, чтобы Сехун все видел, и варит кофе. С утра. Они оба растрепанные даже после душа, хотя и выспались. Удивительно: они оба выспались, несмотря на их откровенно разные и невероятно похожие режимы. Сехун втыкает. Откровенно втыкает, не находя ничего лучшего с утра, чтобы занять этим туманный даже после душа мозг. Разглядывает сначала узоры на мраморной столешнице, потом — спину мужчины. Широкая, — выносит вердикт. С утра Сехуна лучше не трогать, дав ему пару (а может, и не пару) мгновений привыкнуть к этому миру. Мысли становятся яснее, тело просыпается, с глаз словно сходит пелена. И тишина не давит на плечи. — Тебе бы побриться, — врывается в поток его начинающих бурлить мыслей хриплый голос. А у мужчины с утра он ниже на несколько тонов. Любая девушка уже давно бы заёрзала на месте от него. Но Сехун — не девушка. — Вам тоже, — не совсем следя за своим языком, говорит Сехун. — Вчера, когда я укусил Вас в подбородок, больно царапнуло, — признаётся юноша без стеснений. Всегда бы так, О Сехун, — думает про себя Чанёль. Фальши в жизни Чанёля хватает. От Сехуна он, почти неудивительно, фальши не хочет. Но он понимает, что это напускное, защитное: отвечать распространённо, не вдаваться в детали, не рассказывать всё. У них слишком не те отношения. Слишком непонятные даже иногда для самого мужчины. — А ты не любишь жёстко, — щурится Пак, расставляя тарелки и стаканы для сока. — Честно? Если только с Вами, — добивает Сехун, разглядывая задумчиво узор столешницы, и мужчина действительно чувствует, как что-то глубоко внутри отзывается, рябью водной глади тревожит душу. С утра Сехун не мнётся, не теряется, не ищет лучшие формулировки мыслей, копаясь глубоко внутри себя. Он выдаёт всё резко и точно. Одной стороной, Чанёль доволен. Этот Сехун — свободен ото всех условностей и условий. — Завтрак, — отворачиваясь, замечает Пак. Задумчиво хмурится. Хмурится? И О зеркалит его морщинку меж бровей, рассматривая. Эти линии делают мужчину ещё более суровым и недоступным, но не менее притягательным. Он опять злится? Вряд ли. Раздражён? Потерян? Вряд ли Пак Чанёль может быть когда-то потерян. Да даже растерян, но… Сехун думает, что по утрам, когда только просыпается, мужчина очень уязвим, хотя по нему не скажешь. Скорее, это внутреннее ощущение Сехуна. Чанёль варит ему кофе; струйка красиво капает, а потом ручейком льётся в чашку с широкими боками, запах дивными, чарующими клубками расползается по кухонной зоне. Сехун любит строить параллели. Хороший навык для будущего журналиста-аналитика. И вот он вспоминает, как сварил кофе мужчине у себя дома. Совсем не то, конечно же. Неловко. Неряшливо. Дешево. Даже сравнивать такое — грех. Они друг другу не ровня. — Думать с утра тяжёлые мысли в воскресенье — плохо. Мужчина замечает глубоко задумчивое состояние Сехуна, оборачиваясь. Юноша настолько ушёл в себя, что не замечает ничего вокруг: взгляд слишком отстраненный, смотрящий вовнутрь. — Да, папочка, — вдруг язвит Сехун, словно очнувшись, чем удивляет и себя, и Чанёля. Под ложечкой сосет. Сехун борется с желанием сбежать из-за стыда. — И о чем же ты задумался? — решает не делать акцент на остром языке Пак. — Да так. Мне никогда никто не варил кофе у себя дома вот так, — разглядывая пенку, тихо выдает юноша, стараясь расслабиться. — А должен был?.. — садясь напротив, интересуется мужчина, заглядывая в тёмные глаза, отпивая из своей кружки. Чёрная, высокая, керамическая. С золотистым окаймлением по кругу. Как аскетично и броско одновременно. Сехун мысленно делает себе заметку: умение мужчины сочетать, казалось бы, несочетаемое. Тонкий вкус во всём. — Нет, — вдруг смущается Сехун, ловит в капкан зуб нижнюю губу, чтобы скрыть прорывающуюся против воли неловкость. — Меня вводит в ступор забота. А Вы первый, кто делает это так открыто. — Чем займемся сегодня? — переводит тему Пак, разглядывая карие окаймления глаз, которые юноша безуспешно пытается спрятать за боками чашки, над которой низко склонился. Он встает из-за столешницы, чтобы разложить завтрак по тарелкам. Сегодня он типично корейский, что неожиданно для Сехуна. — Корейский завтрак, — удивлённо-спокойно тянет Сехун. — А ты думал, что? Что я завтракаю исключительно по-американски? — безобидно поддевает мужчина, но Сехун всё равно ловит добрую шпильку. Дикий хищник внутри тихо рычит, царапая рёбра изнутри, потому что юноша — слишком соблазнительный в своей невинности и дерзости, которая как защитный панцирь временами ощетинивается как дикая кошка. Хочется вдохнуть как можно больше аромата, которым пропах Сехун после душа. — Да, представлял, как Вы ходите только исключительно fancy кафе и рестораны, едите только от известных шеф-поваров с тремя звездами Мишлен, а Вы несомненно знаете, что их три, а не пять, завтракаете только с кофе, сваренным только известным на весь мир баристой, или Вам приносит всё ваша секретарша, и вообще… — Сехун осекается, когда замечает взгляд мужчины. — Что? Я сказал слишком много всего? Чанёль взглядом гладит переносицу, разлёт бровей и раскрытые в удивлении глаза. Впалые щёки и острые, словно выточенные, как и весь сам юноша, скулы. — Нет, продолжай, мне интересно, каким я тебе вижусь. И да, у меня секретарша и менеджер, — уточняет на всякий случай, пряча подобие улыбки. — Кристиан Грей, только лучше?.. Опытнее! — необычно для самого себя воодушевленно восклицает Сехун, смотря открыто. — Господин Ли? — поддевая палочками рис, предполагает следом. — Он самый, — кивает Чанёль, садясь обратно. — И всё-таки ты нарываешься на порку с этим сравнением, — тон становится серьёзным, даже строгим. Мужчина делает глоток из своей чашки. — Не скучно быть таким правильным? — интересуется Сехун, склоняя голову вбок. Сминая хитрую улыбку, щекочущую нервы. И как Чанёль такое прощает этому мальчику? — По мнению общества я весь соткан из неправильного, О Сехун. — Он тянется к закуске и, посыпав рис семенами кунжута, отправляет в рот. Глаза мужчины — это то, что вводит Сехуна вновь в замешательство. Он смотрит серьёзно, с интересом, даже плотоядно, словно хищник, выжидающий жертву, чтобы поймать в свои острые когти. Невозможно догадаться, о чём именно он думает, но этот взгляд не отталкивает и не пугает. В нём есть честность. — Не думал, что Вам есть дело до того, что о Вас думают люди. Общество меняется, господин Пак. Сейчас даже дорамы снимают с репрезентацией нетрадиционных отношений, — возражает задумчиво Сехун. — Умы людей не меняются, мальчик мой, — категорично заявляет Чанёль, тёмным взглядом скользя по нему. — По крайней мере, люди требуют от тебя дать им время, чтобы они к тебе привыкли, хотя, казалось бы, что страшного в том, чтобы любить? — Я думал, Вы будете настроены более оптимистично… — тихо протягивает юноша, ковыряясь в пиале с рисом. Чанёль не может отвести взгляд от задумчивого лица, невольно замирая и осознавая простую истину. Сехун неосознанно искал опоры и оправдания тому, кем он на самом деле себя чувствовал. Правильно. Что есть правильно?.. — Предубеждение остается предубеждением. Мы тянемся к тому, что вызывает у нас чувство безопасности и нечто знакомого. Я не отрицаю, что времена меняются, О Сехун, но есть но. — Вы правы, и я тоже не отрицаю, это обратная сторона одной и той же медали, но разве Вы скрываете свою ориентацию? — хмурится Сехун, подняв голову. — Нет, но я не раскрываю её каждому встречному, — выгибая бровь, замечает Пак. — Вы не так меня поняли, — мотая головой, пытается переубедить юноша и скрещивает руки в замок перед собой, опуская подбородок на молочные костяшки. — Разве Вы стесняетесь того, каким Вы являетесь? Единственное, что меня смущает наша разница в возрасте, но никак не Ваша ориентация. Такая разница для многих неприемлема, но, знаете, я давно убедился, что ум не заключён в сумме годов, которые мы прожили. — Смущает или напрягает, О Сехун? — подхватывает мужчина, уточняя без промедления, внимательно вперившись в лицо напротив. — Я ещё не могу понять, — осторожно выдыхает юноша, а затем втягивает воздуха в лёгкие: так же осторожно, но медленно, через нос, глубоко, опустив голову. Словно он признается в чём-то личном, но не может решиться, вновь подбираясь. — Я не скажу, что у меня нет диссонанса, но это, скорее, не моё, а навязанное обществом. Ваше общество меня не смущает, — поднимая голову вверх, чтобы встретиться с тёмным взглядом напротив, признается Сехун. — Хочу с тобой сегодня прогуляться. Заявление настолько неожиданное посреди их «философской перепалки», что Сехун за одну секунду нахмурить брови, потом — раскрыть рот и распахнуть глаза, а потом вновь нахмуриться в непонимании. Очаровательный. — Как раз обсудим темы видимости и комфорта людей нетрадиционной ориентации в нашем общество, — отпивая из кружки, кивает мужчина. — Вы серьёзно, — полуудивленно, полуутвердительно выдыхает Сехун. — Серьёзнее некуда. Да и ты устал сидеть в четырёх стенах. Нужно подышать свежим воздухом. — А куда мы пойдем? — зажав палочки меж пухлых губ, спрашивает юноша. — Будем гулять в парках около Хангана, — придирчиво взглянув на то, как Сехун неосознанно мучает палочки, мужчина встает из-за стола, начиная убирать всё. — Доедай. — Вас не будет смущать, что мы будем вдвоём? — наблюдая за тем, как изящно двигается мужчина, спрашивает юноша. — Почему меня должно такое смущать? — спокойно замечает Чанёль, загружая посуду в машинку. — А если Вас кто-то узнает? — приваливается на локоть Сехун. Мужчина разворачивается, опираясь поясницей о столешницу, скрестив руки на груди. — Вы только недавно говорили, что мир всё ещё жесток к таким, как Вы. Как мы. — Это не значит, что я не смогу защитить свое, О Сехун. Ты думаешь, если кто-то увидит, как я гуляю с тобой, то сразу поползут слухи? Я слежу за твоей и своей конфиденциальностью. Моя репутация от прогулки с тобой не пострадает, — твердо уверяет Чанёль. Они словно уговаривают друг друга и пытаются убедить, что всё хорошо. — У нас не те отношения, но я всё равно не хочу, чтобы Вас ассоциировали со мной. Я надену маску, если можно, — взгляд Сехуна едва ли не молящий, но мужчина понимает, что это не страх, а скорее опасение. — Нас уже видели вместе много людей вовремя нашего шоппинга и на мероприятии адвоката Кана тоже, О Сехун, — будто желая отрезвить, в голове звенит сталь, ударяя по нервам юноши. Мне было плевать, если меня запомнят с кем-то во время раутов, но мне не плевать на Вас. — Но если тебе так будет комфортнее, делай, Сехун. — Я просто привык быть осторожным всегда. Я пойду… собираться, — Сехун медленно хватается за мягкую спинку хокера и слезает. Мужчине лишь остается смотреть вслед спине. Что же, они из разных миров, и Чанёль не может винить Сехуна за опасения и неуверенность в себе. Солнце светит ярко и тепло, слепя — для начала марта — это необычно, хотя сухой ветер задувает полы пальто. Сехун запрокидывает голову, солнце касается его губ лёгкой улыбкой и глаз — юноша радостно щурится, вбирая в лёгкие больше воздуха. — Спасибо, что вытащили меня. Я, оказывается, не понимал, как хотелось на улицу подышать свежим воздухом, — щурится студент, взглянув на мужчину из-под козырька из своих ладоней. Маска сдвигается вниз, открывая солнцу заросший едва заметной однодневной щетиной подбородок. Мужчина останавливается, и Сехун замедляется вместе с ним, непонимающе хмурясь, а затем… Теплая ладонь трогает заалевшее от холодного воздуха ухо, и пальцы массируют хрящик. В ушах будто что-то хлопает: шар, наполненный водой, лопается, разбрызгивая всё вокруг и превращая в месиво внутри Сехуна. — Всё ещё холодно, а ты должен быть здоров. Мне следует купить тебе шапку или ушки? — Что? — смущается юноша, ощущая, как этот жест вгоняет его в краску, жар мгновенно распространяется на всему телу, хочется снять с себя всё. Одно прикосновение вызывает в Сехуне реакцию, которую он в себе никогда не замечал ранее. — Признайтесь, у Вас фетиш? Защищайся, О Сехун. Переводи тему! — Ты и правда считаешь меня извращенцем, — спокойно констатирует Чанёль, опуская руку. Но бровь едва дёргается, будто бы выдавая мужчину. Мол, вот, кто из нас тут извращенец. — Мало ли, может быть, Вы хотели со мной что-то такое попробовать… Я прошерстил несколько сайтов… — они продолжают свой путь бок о бок, и Сехуна эфемерно обволакивает тепло мужчины, хотя он понимает, что это — бред его воображения. — Даже знать не хочу, что ты там вычитал. Я не могу тебе запрещать делать что-то вне наших сессий, но не рекомендую читать тебе что-либо, касающееся БДСМ. Ты слишком непросвещен, запутаешься, напугаешь себя, прибавишь тревожности и не сможешь расслабиться и отпустить себя в мои руки, когда это нужно будет и тебе, и мне, — спокойно направляет мужчина, хотя так и не смотрит на него. Сехун украдкой смотрит в ответ: Пак Чанёль слишком привлекательный. И дело даже не в его внешнем виде, такой же однодневной щетине, а расслабленности и том, как он безмятежно говорит о таких вещах в воскресный день в начале марта. Будто Пак Чанёля ничего не гложет. Совсем ничего. Солнце красиво обрамляет черты, очерчивает линии лба, носа, мягких, Сехун уверен, губ, подбородка… Наверное, его можно было сравнить с Аполлоном, хотя Сехуна как-то посещала мысль, что он не всегда был таким. Складным, двигающимся изящно и уверенно. Сколько ему понадобилось время стать вот таким? Взрослым, твёрдо знающим, чего он хочет? Это везение или долгий, упорный труд над собой? Взгляд скользит дальше, золотистые лучи таят в тёмных волосах, и юноша молится, чтобы сейчас не прозвучало клишированного «Дыру протрёшь во мне», но вместо этого мужчина замечает: — Не хочешь сладкой картошки? Давно я не видел таких фургончиков. Они подходят к машине. Сехун тоже не помнит, когда в последний раз вот так покупал себе батат. Добрый, пожилой аджосси улыбается им, здороваясь. Юноша кланяется, мужчина — кивает и просит им две порции. Ловкие, покрытые сеточками морщин руки быстро берут свежезапеченную, горячую картошку и пакуют вкусно пахнущую еду в бумажные пакетики. Солнце, по-весеннему яркое и теплое, ласково ластится к Сехуну, сначала робко, заставляя прятать улыбку в уголках губ, затем — смело, обвивая жаром сухожилия. Солнце растапливает его тревоги, как масло тает на огне. — Если тебе так хочется что-то прочитать по поводу консенсуального согласия, мазохизма и садизма, я могу тебе отправить книги, в которых, описано всё нужное более или менее ясным языком, — ловит ниточку прерванной мысли Чанёль. Они постепенно отходят дальше, продолжая свой путь; в нескольких десятках метров бликами сверкает серый Ханган. — Моя главная цель сейчас: дисциплина и тренировки. И сексуальные, и физические. Сехун чувствует, как жар алой вуалью накрывает его, бежит горячей кровью от сердца к щекам, оседает потом на внутренней стороне ладоней, переворачивает нечто в желудке. И горячая сладкая картошка в руках с ярким небесным светилом тут ни при чём. — Я всё ещё думаю, что не слишком достаточен и хорош для Вас, господин Пак, — возражает Сехун, едва скрывая грусть в голосе. Прищур тёмных, сияющих на солнце глаз, заставляет юношу глотнуть воздуха. — Ты беспокоишься о моих личных предпочтениях? Если так, то ты полностью в моём вкусе, — одновременно дразнит и успокаивает мужчина, продолжив, отвернувшись. — Твоя худоба не проблема, если держать питание и тренировки под контролем. Ты молод, много учишься, танцуешь, — перечисляет он. — Тренировки нужны не для того, чтобы стеснить тебя, а чтобы сделать тебя сильнее. А сделать я с тобой хочу очень много всего. Ты нужен мне выносливый. Это признание выбивает воздух из лёгких, будто в первый раз. О Сехун когда-нибудь привыкнет? Вряд ли. Пустота внутри из-за этих слов разрастается в огромный воздушный шар, которые пережимает лёгкие в желании закричать от восторга и боли одновременно. — Полностью новый распорядок дня, — тихо выдыхает Сехун, всё ещё держа в руках недоеденную картошку. — Дело привычки. А ты привыкнешь, — и больше жизни своей без этого не будешь представлять, — убеждает Пак, и мысли Сехуна улетают совсем в другую сторону. Он думает вовсе не о тренировках. Что если он привыкнет к этим прикосновениям? Что если он привыкнет к этим обедам и ужинам вместе? Что если он привыкнет к этим взглядам? Что если позволит этому мужчине полностью завладеть собой? Не только телом. Сехуну страшно. — На самом деле, я правда очень давно не занимался физической активностью, — признается юноша. — Ничего кроме периодических танцев вместе с Чонином в моей жизни нет. — Ты ведь чувствуешь, как управляешь телом лучше, когда занимаешься танцами? — спрашивает мужчина, прежде чем откусить от картошки, останавливаясь. — Да, определенно. Вы ведь сами занимаетесь спортом, господин Пак, — удивляется Сехун. — Я уверен, на Вас оборачиваются, куда бы Вы ни пошли. У Вас такие широкие плечи. Сильные руки. — Я ведь это делаю не для того, чтобы на меня смотрели, — серьёзно взглянув в сияющие янтарём из-за падающего солнца глаза уточняет мужчина и хочет сказать: «Ты ещё сам не понимаешь, насколько красив, мой мальчик, как привлекаешь внимание, как приковываешь к себе взгляд», но удерживает эти мысли в клетке своего разума. — Я знаю, — кивает Сехун. — Просто, наверное, надо привыкнуть к этой мысли. — К тому, что я для тебя открыл, ты тоже привыкал? — заинтересованно и одновременно будто нет смотрит Чанёль. Сехун смущённо отводит взгляд, резко желая выпить что-нибудь, потому что этот разговор и сладкая картошка в руках вызывают жажду. — Я всё ещё привыкаю, честно говоря. Не то чтобы я об этом не слышал, да?.. — Сехун молчит некоторое время, пребывая в своих мыслях, и следом признается, — Вы правы, моё воображение правда иногда рисует картинки того, как я корчусь от боли, и это не приносит мне ни грамма удовольствия. И я знаю, что это отягощается пережитым негативным опытом… Но одна моя сторона… Всё ещё хочет узнать, что Вы со мной хотите сделать. Мне тоже хочется этого. — Полагаю, ничего такого, что тебе не понравится. Ты ведь знаешь, что всегда можешь отказаться от чего-то, остановить одним своим словом или движением, — напоминает мужчина. — Да, — нервно зарывается в отрастающую длину волос, кивает Сехун и натягивает маску до глаз в следующее мгновение, будто скрываясь. — Сложно поддаться искушению, Вы знали? — поднимает взгляд юноша, и Чанёль может поклясться, что он закусил губу за этой проклятой маской. — Не понаслышке, — усмехается мягко Чанёль, промолчав некоторое мгновение, словно вспоминая что-то, и Сехун удивляется тому, как мужчина красив даже с морщинами, ложащимися лучиками солнца вокруг глаз. — Однако мы с тобой обсудим кинки, фетиши, девайсы, сексуальные практики, — обещает мужчина, и Сехун напоминает себе, что он имеет дело с едва ли не профессионалом, за плечами которого очень много сессий и опыт сабмиссива. Что он нашёл в Сехуне? Эта мысль грызёт студента будто изголодавший мелкий зверёк. Противно. Неприятно. Заставляет сомневаться в самом себе. — Наверное, полюбить кого-то во времена Вашей молодости было очень сложно, — предполагает Сехун, когда они продолжают шагать дальше, всё ближе подбираясь к сияющей реке. — Разве это зависит от времени и не от человека? — поддевает Чанёль: в своей манере. Казалось бы, серьёзно, но одновременно расслабленно. — Но Вам есть с чем сравнивать… — теряется на мгновение юноша, потому что, да, мужчина прав, но ведь время тоже оставляет свой отпечаток. — Возможно, ты не согласишься, с чем я сейчас скажу, но во всем времена бывают свои сложности. Сехун мысленно соглашается, но не перебивает и ждёт продолжения мысли. — И с одной стороны, сейчас повышается осведомленность о людях с нетрадиционной ориентацией, но сейчас и внимание слишком пристальное, лет тридцать-двадцать же назад к тебе никто не лез, пытаясь разглядеть под микроскопом. — Вы сейчас звучите как старик, правда, — смеется Сехун, расслабившись от приятной погоды, тёплого солнца и спокойствия идущего рядом человека. — Но ты ведь понял, что я хотел сказать, — едва заметная, скрытая под мимолётным движением губ улыбка мелькает, будто вспышка, и исчезает. — Да, господин Пак. Но, допустим, повышение осведомленности служит, скажем, источником того, что люди тоже расширяют свои знания, а не просто навешивают ярлыки. — Я не отрицаю этого, но тебе не кажется, что всё зависит от семьи? — дёргает бровью мужчина, повернувшись на мгновение в сторону Сехуна, чтобы наградить его тем самым тёмным взглядом, будто говорящим «задумайся, взгляни глубже». — Естественно! Но, допустим, в наших школах ведь проводятся уроки полового воспитания. Сомневаюсь, конечно, что делается акцент на нетрадиционных отношениях, но, сейчас, в условиях современных реалий… Если ребёнок спросит — ему ответят… — размышляет Сехун. — Слышу формулировки истинного журналиста, — усмехается вдруг сухо Чанёль, но Сехун удивлённо округляет глаза, восторженно глядя на мужчину. Почему из его уст такие слова звучат как похвала?.. — Что касается общества. Если ребёнок себя не полюбит и не примет, вряд ли слова стороннего человека помогут ему принять свою сущность, и не важно, чего именно это касается, — спокойно подводит итог, будто бы для самого себя. — Любовь — это социальный конструкт, господин Пак! — восклицает юноша и не замечает глубокого, жадного взгляда мужчины; Чанёль думает, что Сехун забывается, если увлекается чем-то. И это не считая его обострённого чувства справедливости и правильных, конструктивных суждений. Юноша действительно был умён, и это нерациональным образом порождало в мужчине чувство гордости, будто он был его. Уже. — Вот, например, дети в домах для сирот, — продолжает Сехун, не замечая, как взгляд углубился, когда Чанёль погрузился в омут мыслей на мгновение, а потом вновь начал со внимательным спокойствием слушать его. — Если им не говорить, что они любимы, разве они полюбят себя? друг друга? Хотя это очень жестокий пример, есть нюансы, да? А дети, у которых есть родители? Они смотрят на свою маму, а потом на её отношения с отцом. Если она им говорит, что любит их, значит, они знают, что такое любовь. А если не говорить… То как он научится любить себя? Я где-то слышал фразу: «Отношения между отцом и матерью — третий родитель для ребёнка». Мы ведь все смотрим на мир сначала через отношения родителей, эти паттерны заложены в нас едва ли не с начала эволюции, — задумчиво выдыхает Сехун. — И что делать таким детям, у которых нет этих опор? Есть дети, которые росли с единственным родителем. «Как я», — думает Сехун. «Как ты», — мысленно подмечает Чанёль, чувствуя сожаление, хоть и не знает всей истории юноши. Однако он лишён и никогда не сможет восполнить одну часть своей жизни. — Пока мы не взрастим в себе эту опору, нам будет сложно. О видах поведения людей можно говорить бесконечно, О Сехун. Кто-то становится абьюзером, а те, кто послабее — жертвами абьюзера. К тому же, необязательно семья должна быть гетеронормативной, чтобы вырос физически и психологически здоровый человек. Тишина растягивается между ними будто жевательная резинка, тягучая и одновременно будто на волоске, вот-вот уронят, и она разобьется. Мысли о том, какой он в глазах мужчины, заполняют внезапно оказавшиеся пустыми залы разума. Сехуну не нравится мысль, что он мог бы быть чьей-то жертвой. — Не хочешь выпить кофе? — мужчина останавливается спиной к минималистично украшенному маленькому кафе, разглядывая сияющий огнём янтарь глаз. — Хочу вернуться домой, начинает холодать, — не задумываясь, тихо роняет Сехун, не понимая, что именно в словах мужчины задело что-то глубоко внутри. Он понимает, что мужчина ни при чём, это его, что-то внутри, что-то с чем ему придётся мириться всю жизнь, может быть. Дом встречает их уютной тишиной. Солнце вовсю согрело каждый уголок, бликами расцветая то на полу, то на комоде, то на диване. Везде, куда могло дотянуться, и уже готовилось окунуться в глубины горизонта, багровыми красками расползаясь по зданиям, стеклянным высоткам, ласково касаясь людей. — Я приготовлю нам что-нибудь поесть, а потом мы обсудим с тобой сессию, которую я хотел бы провести на следующей неделе с тобой, — обращается мужчина к затихшему на диване Сехуну со скрещенными руками на коленях и получает лишь едва повернувшуюся в сторону его голоса голову и кивок. Перекус проходит в тишине, потом Чанёль уходит в кабинет, возвращаясь с листами. Он кладёт их на столик, садясь по диагонали от Сехуна. Юноша хмурится и берёт бумагу в руки, перебирая и вчитываясь. Пара копий для каждого из них. Программа тренировок и список… кинков. Чёрт возьми. Жар стремительно невесомой вуалью прикасается к скулам, скользит вдоль шеи, лижет затылок, царапает каждый острый позвонок. Сехун поднимает сконфуженный взгляд. — Что из списка тебе известно? — издалека начинает Пак, и Сехун вновь пробегается взглядом по списку. — Чрезмерная стимуляция, — признается Сехун, сглатывая, а затем снова поднимает голову, чтобы поймать взгляд тёмных, внимательных глаз. Мужчина сидит расслабленно, закинув правую руку на спинку дивана. — Есть ли у тебя фетиши? То, что тебя возбуждает и должно обязательно присутствовать во время ванильного секса, чтобы ты смог кончить? Сехун стопорится. Что ему на такое ответить? Примеры секса, когда ему было хорошо, и он не ощущал себя игрушкой для самоудовлетворения, можно было посчитать пальцами одной руки. Такой скудный опыт мало что давал юноше в познании не только своих желаний и интересов, но и тела в принципе. Сехун привык делать хорошо чужим людям, но не себе. — Я… — прочищает горло юноша, захрипев, и облизывает пересохшие губы. — Я не думаю, что у меня есть какой-то определенный фетиш. Честно говоря, я не совсем понимаю разницы между кинком и фетишем, — признается Сехун, ощущая некий стыд за незнание такого. — Ты не должен стыдиться того, что чего-то не знаешь, — словно прочитав мысли, подмечает спокойно и коротко Чанёль. — Кинк — это то, что добавляет остроты в секс. Завязывание глаз, например, — объясняет мужчина, и Сехун опускает взгляд на листок, чтобы увидеть среди списка этот кинк. О чёрт. — А фетиш — продолжает глубокий бархатный голос, — это определенное действие, часть тела, некий предмет, без которого ты не сможешь достигнуть кульминации, если у тебя уже есть такая потребность. Необязательно, чтобы у тебя был определенный фетиш, но если он у тебя есть, то ты не сможешь не то чтобы получить удовольствие, но и возбудиться в первую очередь, если этого самого в сексе или сексуальной сцене или игре не будет. — Например?.. — тонкая ниточка появляется между сведенных бровей. — Фут-фетиш, — подсказывает Чанёль. — Или фетиш на чулки. Тебе же нравятся женщины тоже? Сехун краснеет и лишь не сводит глаз с тёмных напротив. Мужчина словно знает, куда именно нажимать. Они не обсуждали ориентацию Сехуна. Он сам ещё толком не понимает, что ему нравится, но, кажется, он играет за обе команды. Вопросы к своей ориентации и самоанализ были последними вещами, на которые юноша в принципе обращал внимание из-за специфики этой работы и нужды, в которой он оказался. — У кого-то есть фетиш на то, как женщина носит капроновые колготки или чулки, — считывая молчание юноши за согласие, продолжает мужчина. — Не важно, кто носит этот элемент одежды, ему нравится, он или она могут возбуждаться из-за любого человека, кто так или иначе надевает эту одежду. Ко мне приходили люди, которые не могли кончить, пока их не ударишь плетью или не наступишь на них. Фетишем может быть что угодно, кинк же пришло из суб-культуры БДСМ, хотя на данный момент необязательно, чтобы что-то было из нашей суб-культуры, — добавляет следом он, наблюдая, как расширяются глаза Сехуна в ответ. — Да, не удивляйся так, малыш. — То есть каждый сексуальный фетиш является кинком, но не каждый кинк может стать фетишем, — делает правильный вывод Сехун, вчитываясь в список, силой пытаясь отвлечь самого себя от этого взывающему к греху обращения. Жар облизывает хрящи ушей, вызывая ёрзанье. Эротическое словесное унижение и оскорбления. Кинк на похвалу. Dirty talk. Связывание. Полное обездвиживание. Шибари. Фистинг. Фингеринг. Вуайеризм. Daddy и mommy kink. Ролевая игра. Шлёпанье. Игры с дыханием. Господство. Овеществление. У Сехуна голова идёт кругом. И это не весь список. — Верно, — подтверждает Пак. — Те, кто довольствуется какими-то кинками, не обязательно фетишизируют их, чтобы кончить. Так же и кинк необязателен, он лишь привносит нечто новое в обычный ванильный секс, как бы дополнительно стимулируя, добавляя эмоций, чувств. Смотря у кого какой запрос или потребность. — На некоторое время нависает тишина, которая прерывается вкрадчивым тоном. — И я хочу попробовать с тобой одну из практик. Сехун в то же мгновение резко поднимает голову. — Знаешь, что такое edging? — Чанёль сухим тоном пытается выяснить уровень осведомлённости юноши; отсутствие стеснительности и строгий тон говорит Сехуну о том, что он настроен серьёзно. В его голосе чуть ли не проскальзывает напускная скука, а Сехун лишь едва заметно машет головой из стороны в сторону, мысленно выделяя слово edge. Грань?.. — Управление оргазмом. Сехун нервно кусает губу и мягко, но заметно снимает бумагу в руках, чувствуя, как сердце в груди начинает биться быстрее то ли от страха, то ли от предвкушения. Ловит тёмный взгляд, весь силуэт мужчины подсвечивается утопающим солнцем. — Насколько это приятно? — решается юноша. — Ты кончишь не сразу, но ярко, — и в глазах мужчины он видит обещание. — Начнём с пятнадцати минут, в последующих разах, — сердце в груди Сехуна делает кульбит, — будем увеличивать время и оттягивать процесс. Если будешь чувствовать, что ты близко, предупреждаешь меня, и я даю время на передышку — объясняет Чанёль. — Думаю, тебе понравится. Контроль оргазма хорош для самодисциплины. Необязательно связывать кого-то, хотя я хотел бы ограничить твои движения. Однако ты будешь контролировать сам себя, полностью, но доверившись моей руке. Сехун сглатывает, отводя взгляд. Его возбуждает эта мысль. Рука мужчины будет касаться его. Мастурбировать ему. Как… Как это было у него дома в первый раз. Юноша мысленно матерится. Насколько его хватит? Под этим взглядом. В этих руках. Уже сейчас он уговаривает себя продержаться эти пятнадцать минут. Возбуждение приятной болью устремляется от горла к низу живота. — Когда? — задает один единственный вопрос Сехун. Все внутренности Чанёля иррационально для него самого сковывает и отпускает как по щелчку из-за одного этого вопроса. Хищник внутри урчит от этого ещё небезграничного, но уже расширяющегося в своих полях доверия. Остальное время они обсуждают детали, индивидуальное меню, которое Чанёль уже приготовил для него. Программу тренировок они состыковывают с расписанием Сехуна в университете, договорившись, что будут переносить или менять местами дни по договорённости. Чанёль напоминает ему о системе светофора, которой они будут пользоваться, пока не придумают свое, особенное стоп-слово, оставив светофор для таких долгих игр, как управление оргазмом. Сехун лишь мысленно повторяет: зелёный — всё хорошо, можно продолжать, жёлтый — медленнее, красный — остановитесь. — Есть что-то, что я должен знать о твоём здоровье? — уточняет Чанёль, взглянув на мгновение в карамельные глаза, подсвеченные светом по периметру, который мужчина включил, когда совсем потемнело. — Я сдавал анализы месяц назад, перед тем как согласиться стать Вашим протеже. Результаты хорошие. Я регулярно сдаю анализы и проверяюсь после каждого контакта, — объясняется Сехун спокойно, хоть и ощущение, что он защищается, в чём нет абсолютно никакой нужды, мужчина лишь хочет убедиться в своих выводах, не покидает его. — Я не об этом спрашивал, О Сехун. Вся эта информация есть в твоём профайле, стоит лишь попросить посмотреть подробную информацию о вас, как ваши менеджеры, дабы угодить клиенту и уверить в вашей чистоте, выкладывают всё по мановению, — что-то в тоне мужчины заставляет юношу напрячься. — Есть ли у тебя проблемы с дыханием? Давлением? Сердцем? Панические атаки? Может быть, склонность к обморокам, травмы из-за танцев или чего-то другого. Что-либо, о чём я должен знать и учесть. Anything. — Нет, ничего, — бормочет Сехун, умалчивая некоторые моменты, и получает кивок в ответ, пока тяжёлая, но удивительно изящно скользящая кисть делает заметку в своих записях тоже. — Как насчёт среды? Дыши, О Сехун. — Сехун ненавидит, что он настолько очевиден. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, как напряжён юноша, как скован и не может расслабиться. Плечи опускаются, слюна чуть ли не застревает в глотке, но Сехун силой заталкивает это чувство вниз по горлу и размыкает пальцы, оттопыривая жгуты суставов в успокаивающем жесте. Откуда это волнение? Желудок туго сводит от фантомного ощущения тошноты. — Я согласен, — кивает юноша, проводя по губам языком, и мнется, не замечая, как кисти сжимаются в кулаки. — Мне нужно принять тщательный душ перед этим, господин Пак? — Не забегай вперед, — предупреждающе оглядывается на мгновение мужчина, вновь возвращаясь к бумагам, которые лежат на ноге, перекинутой через бедро. Сехун вдруг усмехается от знакомой фразы, и его отпускает: расслабляется, заметив, как черты лица напротив тоже смягчаются и взгляд теплеет. Он, кажется, начинает привыкать к этому чувству рядом с мужчиной. Бархатная ткань облегает узкие, худые бедра, скрывая молочно-мраморную кожу, покрытую румяным блеском после душа. «Среда наступила слишком быстро», — думает Сехун, разглядывая скользящие по коже росинки. Мужчина сказал ему принять душ и прийти в комнату, не надевая ничего, пока сам тоже принимал душ и готовил всё для сессии. Сердце бьётся в глотке, несмотря на ту уверенность, что осела в нём давным-давно. Мужчина собирается помучить его, а потом вознаградить сильным оргазмом. Тело дрожит лишь от одной мысли, а голову заполняет бело-сизая дымка. Солнце уже садится, когда он проходим мимо диванов и панорамных окон, направляясь к той самой комнате. Мужчина сидит на ярко-бордовом кресле, которое светится из-за приглушенного света и тёмно-синих оттенков, которые так оттеняют все предметы в комнате. В отличие от нарисованных воображением картинок, на мастере джемпер, рукава которого закатаны до локтей, и тёмные брюки. Он встает и делает шаг, будто хищник, а Сехун замирает и не может сделать даже шаг назад, ощущая себя той самой ланью под прицелом дула, хотя внутри всё безрассудно кричит бежать. — Боишься? — задает уже привычный вопрос мужчина, подойдя вплотную. Юноша чувствует этот сумасводящий аромат чистой кожи, геля для душа и парфюма, и внизу живота сладко тянет. — Нет, — шепчет Сехун, не сводя глаз с тёмных обсидианов напротив, и он честен. Он так хочет, чтобы к нему прикоснулись, приласкали, погладили по щеке… Чёрт. Призрачные ощущения оседают тяжёлым, тянущим ощущением в груди и желудке, устремляясь прямиком в пах. — Ты всегда можешь остановить всё, — напоминает мужчина и скользит взглядом по нему. Сехун кивает. Тонкий как тростинка. Хрустальный и безбожно нежный. Так легко сломать. — Я надену на тебя ошейник, — протягивая руку шее, Чанёль гладит бархатную, тёплую кожу под пальцами, ощущая бешеный ритм, когда слегка касается яремной впадины под острой косточкой подбородка. Ошейник другой. Это ощущается по тому, как он второй кожей прилипает к шее. Не слишком мягко, но уже не так жёстко, как было в первый раз. В ушах звенит, и Сехун едва прикрывает глаза, отдаваясь во власть этому человеку. Предвкушение возбуждением расползается под кожей. — Посмотри на меня, — зовёт хриплый голос, и Сехун распахивает глаза, падая в омут напротив. — Цвет, Сехун? — Что? — непонимающе хмурится юноша, облизывая губы. — Твой цвет, Сехун, — спокойно требует мужчина и терпеливо ждёт ответ. — А… — тянет гласные юноша, сглатывая. — Зелёный, Мастер. — Отлично, — кивает мужчина довольно, что видно его дёрнувшимся в порыве улыбнуться губам и довольному взгляду. — Помимо ошейника, я расскажу тебе об одном девайсе, которое будет сдерживать тебя. — Сехун лишь наблюдает, как мужчина отходит от него к комоду. На нём, вымытый, лежит поверх раскинутого полотенца стержень, на конце которого с двух сторон — кольца, явно не предназначенные для щиколоток… Но тогда?.. — Распорка, — поворачивается мужчина, показывая девайс в руках. — Для твоих бёдер, — разглядывая вопрос в глазах Сехуна, объясняет он. — Если я привяжу тебя за лодыжки к ножкам стула, ты всё равно сможешь двигать бёдрами и инстинктивно закрываться от меня. Любой, кто так или иначе знает анатомию человека, понимает это, хотя использовать распорку можно абсолютно на любой части ног. — Он делает паузу, замечая, как напрягается всё тело Сехуна и добивает. — А я не хочу, чтобы у тебя была возможность двигаться. Ох. — Хорошо, — кадык дёргается, пока Сехун мучает нижнюю губу, к которой прилила кровь. — Сними с себя полотенце, расстели на стуле и садись, — кивает головой Чанёль на обитый везде мягким велюром стул по диагонали от винтажного бордового кресла. — Сегодня Вы не будете завязывать мне глаза? — нерешительно задает мучающий его вопрос Сехун, усаживаясь на стуле. Тонкие пальцы цепляются на высокие бортики стула, служащие подлокотниками. — Нет, — опускается на одно колено мужчина, полностью сосредоточив взгляд на теле перед ним; крепкие пальцы оглаживают острые косточки лодыжек, тонкие жгуты мышц ног, тощие бёдра и, приподняв каждую ногу на секунду, закрепляют распорку чуть выше коленных чашек, подложив перед этим мягкое полотенце под каждым кольцом. — Удобно? Не пережимает? — Сехун лишь кивает, когда тёмные глаза пересекаются с его снизу вверх; будто две параллельные прямые всё-таки встретились. Он опять раскрыт донельзя, уши загораются от стыда, а дыхание учащается, как только он чувствует, что мужчина всё ещё не встал с колен, и рука как змея скользит дальше, вверх, к самому язвимому. — Тебе нравится, — констатирует хриплый голос, а глаза прикованы к наливающемуся, твердеющему под этим же взглядом члену. Сехун приказывает себе молчать, вжимается головой в спинку, избегая взгляда, перед которым он словно открытая книга. Благо спинка мягкая. Он лишь слышит, как кресло придвигают ближе, а рядом со стулом, на тумбочке, ставят смазку. Шлёпают перчатками. Сехун удивляется, но всё ещё пытается сосредоточиться на том, что его ожидает. — Это нитриловые перчатки, — подсказывает тихо мужчина. Щёлкает колпачок, и он слышит, как жидкость растирают меж пальцев, но прикосновения Сехун не ощущает и ёрзает от нетерпения, а в ушах кровь отбивает набатом. — Следи за руками, Сехун. Я не хочу пережимать твои запястья и пугать тебя. Я же могу тебе довериться, малыш? — вкрадчиво уточняет Чанёль. — Д-да, — шепчет, заикаясь юноша. — Да что, Сехун? — требует разрезающий будто бумага терпение Сехуна голос. — Да, Мастер, — жмурится юноша, не сдерживая сдавленный стон в глотке, когда ощущает, как к нему наконец-то прикасаются влажной ладонью, скрытой перчаткой. На грани сознания Хун отмечает, что мужчина ждал, пока смазка согреется. Чёрт. Сехун душит стон в горле, когда большой палец обводит нежную, покрасневшую головку, дразнит, и, не давая передышки, длинные пальцы сжимают плоть, скользя до основания. Сперва медленно, почти невесомо, а потом с каждым разом наращивая темп и сжимая сильнее. Мало. Мало. Мало. Сехуну мало! Всё тело горит, будто удар тысячи солнц; натягивается, словно он — железо, которое должно сгореть, чтобы приобрести нужную форму. Рука такая мокрая. Держать свои при себе становится всё сложнее. Дикая мысль простреливает его всего, когда он прогибается в пояснице и рука останавливается. Лучше бы ему связали руки. Сехун делает глубокий вдох, его бедра подрагивают от прикосновений — он становится невыносимо твёрдым. — Близко! — почти отчаянно предупреждает Сехун, и рука замедляется, но не останавливается. — Умница, малыш, — хрипят совсем близко. Это. Ради этого Сехун готов растоптать свою гордость ещё раз, забыть про стыд, отдаться в эти руки без раздумий. Похвала диким водопадом проходится по всему телу, заставляя его всего замереть. — Нннгггхх… Сухие пальцы подбираются выше и касаются сосков, и Сехун распахивает глаза. Боже, только не это. Он так не сможет продержаться! Дыхание толчками покидает его лёгкие через сжатые зубы, Сехун медленно вдыхает, ощущая, как голова начинает кружиться. — Никто никогда не игрался с твоими сосками, да? Чувствительный мальчик. Я постараюсь не допустить такого упущения, — многообещающе звучит рядом с ухом, заставляя зажмуриться. Плечи напряжены, будто на нём — неподъёмная ноша, будто он готовится сломать стул под ним. Невыносимо… Чанёль будет мучить его до тех пор, пока его собственные мысли не перестанут контролировать его движения, пока тело Сехуна не начнет реагировать не на его разум, а только на руки мужчины. — Мастер! — паника в голосе настолько осязаема, что Чанёль едва сдерживает в себе порыв не остановиться, но он не хочет, чтобы этот опыт покрылся клеймом провала в разуме Сехуна. Не хочет, чтобы первый раз был связан с чем-то плохим, как уже было в его жизни. — Не зажимайся, Сехун, иначе я остановлюсь, — предупреждает хрипло мужчина и вновь медленно продолжает скользить вдоль пульсирующей, покрасневшей плоти. — Твой цвет? — З-зел… Зелёный! — тяжело дыша, выдавливает сквозь зубы Сехун, дрожа от попыток сдерживать накатывающий волнами, щекочущий пятки оргазм. Он не сможет продержаться все пятнадцать минут. Он не верит в себя настолько сильно. Не тогда, когда эти умелые руки доводят его до точки невозврата, дразня мягкую, набухшую точку. — Fuck! Гортанный стон вперемешку с этим задушенным ругательством отзывается дикий пульсом в теле мужчины. Рука замедляется, давая время на передышку. — Грязный рот. Мне стоит тебя наказать за это ругательство, Сехун, как думаешь? — пальцы раздвигают мягкие губы, Сехун дышит через рот, сосредотачиваясь на тяжести на языке. Мужчина замирает в восхищении: этот мальчик такой настоящий и искренний в своём желании. Не сосёт, а позволяет исследовать его границы. Позволяет взять всё, что хочешь. — Открой глаза, Сехун, — хрипит тихо Чанёль, придвигаясь ближе. Ресницы — мокрые от слёз, собравшихся в уголках глаз, взгляд плывёт от возбуждения и желания прекратить эту сладкую-сладкую-сладкую горячую пытку, марево, наваждение. И Сехун глотает, не сумев совладать с рефлексом, пока слюна стекает вниз по подбородку и шее. Костяшки пальцев соприкасаются с твёрдым нёбом, он мычит, закатывая глаза, когда рука продолжает сжимать его, скользя вверх-вниз, кружится вокруг головки, палец прижимается к уретре, гладит набухшие вены. Внимательные, пожирающие глаза следят, как он весь каменеет, живот дрожит и бёдра напрягаются в предоргазменном спазме, пытаясь вывернуться вовнутрь, тяня его вниз, поясница упирается не на спинку, а на сидение, и… Рука исчезает. По точёным скулам прокладывают дорожку горькие, первые слёзы. Сехун весь горит. Он тянется к себе дрожащей кистью, и его запястье сжимают. Не сильно, но ощутимо, чтобы испуганно посмотреть то на себя, то в горящие глаза. — Что я говорил про руки, Сехун? — Простите, я… Я-я не должен был. Пожалуйста, — хрипло молит юноша, когда тяжёлые пальцы выходят изо рта, но в следующую секунду вскрикивает, когда хлюпающие звуки заполняют комнату, а кисть продолжает своё движение. — Пожалуйста что? — требует хрипящим голосом Пак. Ему действительно нравится управление оргазмом. Эта практика не настолько «хардкорная» по сравнению с другими кинками; люди не пытаются убежать от неё, даже не попробовав, как от спанкинга, подвешивания на верёвках и уретрального проникновения. Но этот кинк откровенный, безжалостный и неумолимый. — Д-дайте мне кончить, Мастер, п-пожалуйс-т- — невнятный набор звук перетекает в протяжный, звонкий стон, разбивающийся в полное мольбы хныканье. — Я попросил тебя говорить мне, когда ты будешь близко, — безжалостно напоминает мужчина, и Сехун всхлипывает, откидывая голову на спинку вновь, жмурясь, словно это поможет циркуляции крови, которая вся будто собралась в одной точке его тела. — Я не могу знать твоего предела, если ты сам ещё не понимаешь его, — шепчет мужчина в налитые кровью, измученные губы, наклонившись ближе. — П-простите, я не... — с заставшим в горле стоном хрипит Сехун, уже не понимая, что делать. Подаваться руке, которая его мучит, или отстраниться, вжаться в спинку стула, уйти, остановить? Нет. — Ш-ш, мой мальчик, — ох! — ты учишься, — успокаивающе шепчет мужчина, считывая состояние своего сабмиссива. Он всегда старался брать под крыло людей, которые так или иначе знают, чего хотят. По крайней мере, приходят к нему с запросом заранее: желания боли, утешения, подвешивания, унижения в сцене и весь тот список, среди которого они могут выбрать, что им по душе. С Сехуном всё по-другому. Чанёль сам затягивает их в этот омут, но Сехун охотно идёт, соглашается, позволяет собой управлять, раскрывать себя, узнавать потайные желания себя и своего тела, хотя в жизни этот мальчик совсем не такой. Сехун не ломается сразу. Это Пак Чанёль осознал с первого же знакомства. В этом есть особенный шарм, нечто, что делает человека почти зависимым: впервые учить кого-то быть сабмиссивом, вводить в курс делать, впитывать эти эмоции первым, изучать, направлять, брать ответственность. Пак Чанёль получает удовольствие от доминирования. Но не потому, что адреналин и эндорфины накрывают волной, а потому, что ему позволяют вести, управлять собой. Пак Чанёль не получает удовольствия от контроля Сехуна вне сцены. Удовольствие и удовлетворение ему приносит именно факт того, что его не нужно контролировать вне сцены. Он получает удовлетворение от доминирования, в котором он контролирует человека, которого невозможно контролировать. Поэтому ему нравятся выносливые и сильные сабмиссивы. Ему нравится видеть, как жгуты их мышц натягиваются под тонкой кожей, увитой венами, когда они пытаются сопротивляться завязанным с ювелирной, придирчивой точностью узлами Чанёля, когда они подчиняются и преклоняются перед властью своего доминанта, пресекая в себе порыв взбунтоваться. Пак Чанёль любит проводить чёткую границу между жизнью и играми в этой комнате. — Мастер, — хрипит Сехун. В горле пересохло, он, не отдавая себе отчёт, облизывает свои губы и сглатывает. Эти ощущения похожи на словно гуляющий по венам ток — слишком хорошо, тело дёргается против его воли, уже не подчиняясь ему, только бы заполучить ускользающий, сладкий оргазм. Мужчина едва останавливает свой порыв расстегнуть ширинку. Сейчас не время. Это не про него, а про Сехуна. Влажная от смазки рука скользит теперь по всему телу, задевает напряжённые мышцы пресса, ползёт выше и сильно зажимает соски, сначала один, потом второй, пока комнату не заполняет громкий, протяжный стон. Пытка длится не долго. Бутыль со смазкой щёлкает ещё раз, и Сехун в ужасе распахивает глаза, чтобы увидеть, как жидкость льётся на его покрасневшую плоть. Ч-ч-чёр-р-р-т… Слишком влажно и мокро. Сехун весь вздрагивает, душа низкий стон в горле. — Боже, — выдыхает Сехун, втягивая воздуха в лёгкие через нос, когда тяжёлая кисть сжимает его сильнее и двигается быстрее, обводя мягкую кожу головки. Чанёль следит за его состоянием будто коршун, ни разу не дав слабину: румянец, вуалью накрывший его всего, дыхание, которое меняется, сбивается, становится более учащённым против воли, член, дёргающийся и пульсирующий в руке. Обсидианы сужаются, когда Сехун начинает выгибаться в пояснице, голова запрокидывается назад, пальцы ног подгибаются… — Рано, — одёргивает руку мастер буквально за момент до, вырывая из груди Сехуна вой, нажимая большим пальцем на его уздечку, указательным пальцем прижимая с другой стороны. Он сжимает член; не настолько сильно, чтобы стало больно, но достаточно, чтобы прервать оргазм, который определенно вот-вот должен был наступить. С губ слетает сдавленный звук... Это уже не стон. Теперь, когда Сехун едва ли не кончил в первый раз, каждое прикосновение будет подобно ожогу, который причиняет боль и удовольствие одновременно. — М-астер, мастер, ах-ах, ынгггххх, — предупреждающе всхлипывает Сехун, когда Чанёль невесомо прикасается к нему и изящно, почти лениво убирает руку, слыша панические нотки в голосе. Член настолько твёрдый, что хватит едва ли пару прикосновений. Мужчине всегда нравилось, как непристойно выглядит такая эрекция: красная, с побагровевшей, текущей, гладкой, мокрой от предэкулята головкой, выпирающими венами. Нужно просто дать это сабмиссиву, который в его милости, дать коснуться той самой грани, довести его до предела, не дав кончить. Из горла вырывается рычанье, когда его бёдра дергаются в поисках утраченной стимуляции, которая могла бы довести его до грани. — Ты справляешься отлично, малыш, ещё три минуты, — хрипло шепчет в ухо мужчина, и жаркое дыхание ощущается ударом тока для покрытой потом кожи. Так близко и так далеко. У Сехуна кружится голова. — Посмотри на себя, — дразнит Чанёль, проводя по покрасневшей скуле, сняв с левой руки грязную перчатку. Это унизительно и отвратительно: как ресницы намокли от слёз, слёзы застыли сухими дорожками, как слюна корочкой покрыла кожу вокруг подбородка, как он весь — пульсирующий комок в его руках, и Чанёль чувствует голод, наблюдая за ним, отчаянно желая сделать больше — настолько, насколько Сехун позволит ему. Он создан быть сабмиссивом, и мужчина хочет узнать, сколько Сехун может выдержать. Он продолжает мучить член, двигая кистью уже быстрее, не останавливаясь, слушая отчаянные стоны, которые переходят в сухие хрипы, едва вырывающиеся из горла. — Стоп-стоп-стоп, Мастер, я с-сейчас…! — молит Сехун, уже не осознавая, что слёзы скользят вдоль засохших линий вновь. — Как ты себя чувствуешь, Сехун? — тихо осведомляется мужчина больше, чтобы держать Сехуна в сознании, нежели чтобы правда понять, как он. — Больно, — хнычет юноша. — Мне очень нужно, Мастер. О-очень-очень нужно кончить. — Ему так хорошо, чертовски, сильно, безумно, ещё чуть-чуть… — Я! Я… Я больше не м-м-ог-у-у… — всхлипывает он, не соображая, вжимаясь в спинку стула. — Кончай, Сехун. Сейчас, — приказывает хрипящим голосом мужчина. Провал. Полностью. Оргазм такой сильный, что он сжимает челюсть и рычит сквозь зубы, сжимаясь и натягиваясь будто тетива, кончает без единого звука, его будто сносит горячей волной, окунают в лаву, он изливается, изливается, изливается толчками, пока до побелевших костяшек пережимает крупное запястье мужчины, которое он поймал в бреду накатывающего мощнейшего оргазма. Он чувствует себя пьяным, когда ощущения чуть утихают, оставляя за собой приятное, едва осязаемое чувство. Его будто накрывает мягким покрывалом. — Хороший мальчик, — довольный тон не остается незамеченным, и на пухлых, искусанных губах расцветает мягкая улыбка, когда мужчина снимает вторую перчатку, отстёгивает ошейник и окунает свои пальцы в отрастающие, мокрые от пота волосы, но глаза Сехун всё ещё не хочет раскрывать. — Полежи здесь, я принесу мокрое полотенце, чтобы почистить тебя, а потом отнесу на кровать, малыш. — Простите, — тихо шепчет юноша, раскрывая сияющие глаза, и Чанёль, готовящийся уйти в ванную, замирает. — Я больше не мог сдерживаться. — Ты отлично справился для своего первого раза, — успокаивает его мужчина и тянется, чтобы погладить пальцами его правое ухо. Что-то в груди Сехуна вновь щемит от этого жеста и от искренности в его голосе. — В следующий раз, — прикрывая глаза, шепчет юноша. — В следующий раз я справлюсь ещё лучше. И Пак Чанёль не сомневается в этом ни на мгновение. Кёнсу сидит за кухонной стойкой и пьёт свой любимый зелёный чай, когда раздается звонок в дверь. Кому в голову придёт приезжать в эту квартиру вечером пятницы? Юноша замирает и пытается вспомнить, не заказывали ли что-нибудь он или Чонин за те две недели, пока Кима не было. Однако… Нет. Ничего такого. Чонин бы написал. Странно. Кёнсу оставляет кружку на столешнице и идёт открывать. Кто бы там ни был, везде есть камеры. Мало ли. Глаза До расширяются до невероятных размеров, когда за дверью стоит его парень, перекинувший за плечо свою сумку, с которой уезжал к родительский дом. Она выпадает из рук в прихожей части, пока дверь захлопывается, и Чонин судорожно выдыхает: — Кёнсу… И прижимается к пухлым губам. — Не задавай вопросов, — просит тихо Чонин, оторвавшись на мгновение, касаясь лбом мягкого лба своего парня, и что-то в его тоне говорит Кёнсу повременить. — Эй, — тихо смеется Су в пухлые губы. — Я скучал. — Я тоже. Безумно, — выдыхает Чонин и углубляет поцелуй.