Wounds

Вторая дверь справа оказалась ничем не примечательной, почти не отличающейся от трёх остальных на площадке: деревянная обшивка с выбитым на ней незамысловатым прямоугольным узором, глянцевая ручка, вся в мелких царапинах от ключей или чего-то похожего. Микаса занесла было руку, чтобы постучать, но позади послышался шорох и щёлканье чужого замка — дверь напротив отворилась, кто-то переступил собственный порог и стремительно прошмыгнул мимо, бодро подпрыгивая на ступеньках. У этого кого-то была грубая спортивная обувь на шнуровке и мешковатые штаны; большего разглядеть не удалось, да и не нужно было, Микаса склонила голову ниже, так, чтобы широкие полы шляпы скрывали её от любопытных взглядов. Вряд ли бы её узнали тут, да ещё и пару лет спустя, никто не стал бы ожидать, что одна из героев той битвы, затворница, отрекшаяся от участия в каких бы то ни было официальных мероприятиях, однажды сама прибудет в Марли. И всё же, не лишним было проявлять осторожность, оставаясь кем-то рядовым из толпы, чтобы в случае чего легче было бы затеряться в ней же. На сей раз ей никто не помешал, и глухой стук костяшек о дерево откликнулся чьими-то тихими шагами по ту сторону преграды. Времени на то, чтобы постыдно сбежать, оставалось совсем мало — Микаса успела подумать только, что могла бы спуститься по этим лестницам куда быстрее, чем тот парнишка в спортивной обуви, — но когда дверь, наконец, отворилась, все лишние думы вмиг улетучились из головы. Пара зелёных глаз уставилась на неё в лёгком недоумении.  — Кто там, Фалько? — послышалось позади. Голос принадлежал женщине — нет, скорее, молодой девушке, — и как будто в подтверждение этих мыслей неугомонная Габи тут же материализовалась за спиной своего лучшего друга. Микаса сняла головной убор и поздоровалась, улыбнувшись вполне дружелюбно, Габи еле заставила себя собраться, сделав вид, будто они и вправду готовились к приходу подобных гостей. Дверь за ними затворилась с характерным хлопком, таким неожиданно громким, что звук его разнёсся эхом по всей квартире, достигнув каждого её уголка. Леви, терпеливо дожидавшийся развязки всё это время, не смог пропустить такое событие мимо ушей, и Микаса, конечно, узнала его недовольные интонации с первых же слов, невольно усмехнувшись собственной привычке.  — Что там такое? Кого принесло с утра пораньше? Да, подумалось ей, время и действительно довольно ранее. Не такое, правда, как когда они собирались на тренировку или готовились к вылазке, но для светской жизни вполне себе утреннее. Завтрак был уже сервирован, она заметила его на столе, когда заглянула дальше: сковороду с омлетом, пиалу с маслинами, небольшой чайник, — Леви сидел спиной к двери, так что нельзя было сказать, изменилось ли в нём что-либо за эти годы. По крайней мере, к причёске он явно относился с той же педантичной точностью, что и раньше.  — У нас гости, — сказал Фалько и первым прошёл на кухню. Леви свернул газету, которую читал минуту назад, аккуратно сложил её по швам, ловко управляясь даже пострадавшей рукой, и обернулся. Один его глаз прикрывала чёрная повязка, прямо как у Ханджи. Микаса посмотрела ему в лицо, не пряча взгляда, прямо, как смотрела когда-то в гигантском лесу и ещё много раз после, абсолютно не боясь наказания или осуждения. Осуждения не было — ни тогда, ни сейчас, — было только удивление, надёжно скрытое где-то далеко за радужками, спрятанное за холодной стеной из напускного раздражения. Та стена пала, конечно же, как пали Мария, Роза и Сина, теперь в ней не было совершенно никакого толка, да и выглядела она совсем не устрашающе. В конце концов, они ведь и вправду вернулись туда, откуда пришли: неделю назад Микаса самолично отрезала все пути к собственному отступлению, попросив Жана поделиться с ней адресом их бессменного капитана. Нет нужды притворяться, решила она для себя, скомкав в руках клочок бумаги с расплывающимися по нему чернильными буквами, когда алое солнце у самого горизонта окунулось в бескрайние солёные воды с головой. То, что пришлось пережить разведкорпусу, по-прежнему казалось ей непреодолимо близким, тёмным и залитым кровью, словно багровый закат над крышами домов в том самом городе, где каждый из них упокоил с миром свои самые страшные секреты. Усталость с дороги окатила её внезапной тёплой волной, приласкав, будто нагретое за день море. Микаса прислонилась плечом к дверному косяку, длинная косая чёлка упала ей на глаза.  — Здравствуйте, капитан, — просто сказала она, пожав плечами, и Леви не осталось ничего, совсем ничего, кроме гостеприимства. Он не стал расспрашивать с порога о причинах её неожиданного бегства, это было вполне в его духе, за этим она и приехала в такую даль — за его мрачным, молчаливым присутствием. В конце концов, слыть самыми сильными людьми человечества вовсе не означало быть свободными от слабостей, и когда война изнурила их настолько, что не оставила на телах ни единого живого места, она, в довершение, навсегда поселилась в головах. Изгнать её из подобного убежища оказалось куда трудней, чем наскоро заштопать раны, пусть даже и такие серьёзные, как у Леви. Застарелый его шрам, косо перечеркнувший правую половину лица, немного побелел и казался теперь менее заметным.  — Аккерман, — выдохнул Леви наконец, — я давно уже не твой капитан, прекрати называть меня так. Микаса, впрочем, ожидала другого, но и такая реакция устроила бы её поначалу. Она попыталась отгородиться от внешнего мира за низеньким деревянным забором своего сада, но и садоводство перестало помогать со временем, превратившись в рутинную, механическую работу, которая совсем не занимала мыслей. Ей нужно было что-то, что подстегнуло бы её снова, укололо легко, но больно, заставив переключить внимание, а Леви был просто блестящим профессионалом в данной сфере.  — Верно, — почти смиренно согласилась она, — но и я не ваш солдат больше. У меня есть имя. Леви хмыкнул и поднялся, проехавшись ножками стула по деревянному полу.  — Теперь я тебя узнаю, — пробормотал он еле слышно.

***

Фалько всё-таки утащил Габи куда-то, несмотря на все её препирания. День стоял ясный, жаркий даже, улицы заполнялись людьми неохотно, хотя город и оживал постепенно после всех случившихся с ним бедствий. Микаса не считала себя повинной в чём-либо, но и амбиций спасительницы человечества на себя не примеряла — не от скромности, скорее, от нежелания ассоциировать свою дальнейшую жизнь с тем, что и без того настигало её в ночных кошмарах. Единственное, от чего она не отказалась после, так это от положенного королевского жалованья, оно было ежемесячным, довольно солидным и доставалось каждому. Микаса приобрела один из новых домов в Шиганшине, завела небольшое хозяйство, Жан вернулся в родной Трост, периодически посещая Марли, Конни покинул разрушенную деревню и перебрался в город, Леви предпочёл остаться за океаном, снимая апартаменты. Они стали по-настоящему свободными, как всегда и мечтали, так почему же, чёрт возьми, почему легче от этого совсем не становилось? В гостиной Микаса позволила себе бегло оглядеть комнату и присесть на чужой мягкий диван, обитый велюром. Квартира была небольшой, но уютной, мебели не так много, никаких излишеств, что наверняка устраивало Леви. Ну а хозяйка, очевидно, только радовалась его безудержному желанию поддерживать чистоту: её старая хрустальная ваза в стенном шкафу оставалась нетронутой, словно музейный экспонат, блестя своими начищенными гранями на свету. Леви вошёл тоже, прошёлся по гостиной туда-сюда, сам не зная, с чего начать, — они не виделись достаточно давно, не говоря уже о том, чтобы общаться. И хотя почтовое сообщение было восстановлено, та пара писем, что он нацарапал когда-то в полусонном бреду, мучаясь бессонницей, так и осталась пылиться в его рабочем столе, в безликих белоснежных конвертах без подписи.  — Итак, я тебя слушаю, — только и сказал он в итоге, остановившись у одного из окон, выходивших на широкий, некогда оживлённый проспект. — Что-то случилось?  — Ничего, в том и дело, — легко ответила Микаса, будто готовилась. Потом, правда, замолчала, разглядывая собственную плиссированную юбку, расправляя её так и эдак. Тишина затянулась, грозясь перерасти в характерную драматическую паузу перед чем-то по-настоящему оглушающим. Времени на то, чтобы придумать какую-нибудь дурацкую причину вроде дипломатического визита, было почти в обрез, да и Леви, скорее, заподозрил бы что-то неладное, чем поверил в её глупые россказни, плохо сочетающиеся с её же собственным характером. Гром прогремел бы всё равно, собравшись над их головами в тяжёлые, тёмные тучи. Нужды притворяться больше не было, — вспомнилось вдруг Микасе, — как и сил.  — Мы оба совершили кое-что, — произнесла она наконец. — Оба так или иначе виновны в убийстве тех, кого должны были защищать. Деревянный узор на досчатом полу расплывался, стоило ей сосредоточить на нём взгляд. Она бездумно проследила за линиями, за полосой тени в обрамлении светящегося прямоугольника окна. Спина Леви показалась ей напряжённой, выверено–ровной, как во время построения, бледные пальцы сомкнулись на наконечнике трости, помогавшей ему при ходьбе. Микаса хотела сказать ещё что-то, что вертелось у неё в голове назойливой, больной мыслью, но во рту пересохло, и все слова застряли в горле непроходимым, царапающим комом. Ей не следовало бередить чужие раны. Глупая, эгоистичная девчонка! Думала, что только капитан сможет понять и направить, разложив всё по полочкам в очередной раз, что только у него оставался ещё этот ресурс и эта сила, способная обернуть время вспять, отпустить ей все грехи, простить вместо самой себя… Но он был пуст. Пуст, словно опустошённый до самого дна кувшин, в котором не осталось ни капли воды, и как она раньше не заметила?..  — Простите, — выпалила она, поднявшись со своего места.  — Не дури, — тут же оборвал её Леви, строго и безапелляционно. Посмотрел поверх плеча, то ли предупредил, то ли предостерёг. — Дорога тебя утомила, и голову явно солнцем напекло. Можешь отдохнуть в моей комнате. Ванная смежная, если захочешь принять душ. Это всё, — заключил он тоном, не терпящим никаких пререканий. Его взгляд смягчился, белый солнечный свет бил прямо поверх макушки, Микаса сощурилась, подумав ещё: а как же вы? — но покорно промолчала, как молчит подчинённый, приступивший к исполнению приказа. В его комнате не пахло ничем, кроме накрахмаленных простыней и мыла — наверное, это и был его запах, — никакого парфюма, ничего постороннего, что могло бы хоть как-то передать характер или привычки. Леви, если вдуматься, был почти безликим: в армии они знали о нём только то, что он не терпит грязи, ну и ещё, конечно, что он просто невероятный зануда, вечно недовольный всем и всеми. В остальном же, он никогда не говорил с ними о большем, о своей семье, о том, что привело его в разведку, о целях или мечтах; капитан Леви — всегда только железный солдат, несгибаемый воин человечества, одарённый сверх меры, бесстрашный и правильный до тошноты. Микаса разместила свою небольшую сумку в кресле у стола, расстегнула, отыскав в ней пару нужных вещей, а затем уверенно повернула ручку ванной комнаты. Разделась быстро, почти по привычке укладываясь в положенные секунды, сложила всё ровной стопкой на тумбочке у раковины, и застыла вдруг, не сумев пройти мимо висевшего на стене зеркала. Ей и вправду никогда не приходила в голову эта мысль. О том, насколько они похожи — Аккерманы, с тем же острым взглядом исподлобья, с той же упругостью мышц, с тем же молчаливым нравом, — они могли бы быть друг другу кем угодно, но были просто никем. Она пригладила мокрой ладонью свои по-прежнему короткие волосы, заправив выбившуюся прядь за ухо, и впервые за долгое время подумала о том, чтобы пустить всё на самотёк. Довольно примитивно, надо сказать, но теперь мечты о нормальной жизни и не искалеченной памяти больше не казались ей чем-то унизительным. Когда волосы отрастут, отражение в зеркале станет даже немного похожим на ту Микасу из детства, которой ещё не нужно было заботиться об исполнении долга или клятвы, если такое время вообще существовало когда-нибудь.

***

День прошёл на удивление быстро, закатился раскалённым жёлтым облаком за горизонт, просочившись наружу сквозь еле заметные щели в оконных рамах. Лёгкие шторы на окне ходили туда-сюда — Микаса приоткрыла одну створку, чтобы ветер, дующий с востока, принёс с собой запах ночной прохлады. Нагретые за день стены отдавали жар вовнутрь, так что липкий воздух вокруг казался почти ощутимым, оседая на коже невесомой, тонкой пеленой. От духоты невозможно было заснуть, Микаса вертелась в постели, поворачиваясь с боку на бок, пока наконец не бросила все попытки, уставившись в потолок и раскинув руки. Хотелось пить, настенные часы показывали что-то около двух, их тиканье раздражало — в абсолютной тишине дома только они одни и казались теперь живыми. Она поёжилась от пришедших на ум ассоциаций, внезапно всплывших с самого дна её подсознания, подобно пузырям в кипящем чайнике. Потом всё-таки поднялась, накинув рубашку поверх спортивного топа, и отворила дверь. От кухонного окна тянулась длинная серебристая полоса света, расплывающийся конец её выглядывал за порог на противоположном конце коридора, Микаса направилась туда же, почти бесшумно ступая по полу босыми ногами. Леви, впрочем, всё равно поймал её на полпути, не за руку, правда, — зацепил взглядом, вмиг среагировав на движение. Спросонья впервые позвал по имени, и Микаса отчего-то вздрогнула так, будто проникла в чужой дом без разрешения, собираясь украсть какую-нибудь драгоценность под покровом ночи, а её застали врасплох.  — Я вас разбудила, — озадаченно констатировала она. — Хотите воды?  — Если бы я спал, так просто ты бы меня не разбудила, — заверил Леви, потерев затёкшую шею. Он ночевал на том самом велюровом диване, любезно уступив ей собственную кровать, хотя, кажется, совсем не выглядел изнурённым или уставшим. Гладкое стекло приятно холодило пальцы; вернувшись с двумя стаканами, Микаса протянула один наугад, и Леви, ничего не возразив, отпил немного.  — Садись, — сказал он вместо благодарности. Аргументов против подобного незамысловатого предложения не нашлось ни единого, и хотя в темноте всё вокруг казалось другим, призрачным и сотканным из теней, Микаса расположилась рядом, забравшись с ногами, почему-то совсем не испытывая неловкости. Она не видела чужих глаз: повязка сливалась с тёмными волосами, будто приросла, став частью лица, но даже так черты его оставались на удивление правильными и гармоничными.  — В вашей спальне много книг, — вспомнила она, повертев в руках полупустой стакан. Комната в нём исказилась совсем несущественно. — Можем включить свет, я почитаю что-нибудь вслух…  — Я взрослый мальчик, Микаса, — съязвил Леви по обыкновению, — и это не мои книги, как ты могла догадаться. Откуда у тебя эти родительские инстинкты? Азиатская кровь?  — Не только азиатская. Ну да, — продолжила про себя, — ещё тех, кто рождён, чтобы служить кому-то со дня своего сотворения и до самого конца, не в силах избавиться даже от собственных воспоминаний. Такое себе преимущество. Её досаду, в общем-то, можно было понять — и Леви понимал, как никто другой, и потому останавливал из раза в раз, преграждая путь ко всевозможным безрассудствам, как будто знал все неправильные ответы заранее.  — Уже поздно, — произнёс он наконец, — почему не спишь? Спать совсем не хотелось, Микаса могла бы слукавить, сказав, что не терпит жару или что матрас показался ей непривычно мягким после казарменных досок, но все её отговорки были бы пусты и напрасны.  — От усталости, — честно ответила она, уместив все свои ощущения в одно ёмкое, хорошо знакомое им обоим слово. Леви вздохнул и обернулся к ней, казалось, абсолютно незапланированно, вытянул руку по спинке дивана позади. Коснулся шеи и выше, запутавшись пальцами в волосах, а затем потянул на себя в неловком, обманчиво-непринуждённом жесте, которого Микаса всё же вряд ли могла ожидать. Чужое плечо было твёрдым и сильным, она прислонилась к нему щекой, ощущая тепло даже сквозь одежду, но теперь, здесь и сейчас, подобное взаимодействие больше не казалось ей чем-то неправильным.  — Тогда не возвращайся туда больше, — его голос звучал ровно, хотя он, судя по всему, не стал бы говорить то же самое, глядя ей в глаза. — В каком смысле?   — Во всех смыслах, — сказал Леви. Потом пропустил пару секунд, будто подыскивая самые неочевидные синонимы к слову «останься», прежде чем добавить: — И не заставляй меня повторять. Его ладонь всё ещё лежала у неё на затылке, не позволяя подняться. Микаса рассмеялась, мягко и тихо, так ничего и не ответив — в конце концов, все правильные ответы Леви и так знал заранее.