Wounds

Городская жизнь быстро пришлась ей по вкусу, как какой-нибудь сельской девчонке, впервые разглядевшей красоту в искусственном свете фонарей, освещающих улицы. Если подумать, Микаса и вправду отлично подходила под такое описание: её руки всё ещё помнили, как колоть дрова или полоть грядки, а в своё первое пребывание в Марли ей не выпало ни единого шанса оглядеться по сторонам, чтобы просто насладиться новыми впечатлениями. В тот раз всё действительно было иным, привычным в своей жестокости, но оттого не менее пугающим; она навсегда запомнила эту землю такой — и всё-таки ступила на неё снова, чтобы попробовать переписать собственные воспоминания с той самой точки, будто с чистого листа. Они гуляли нечасто, преимущественно по ночам, когда жара спадала и с приходом темени дома вокруг зажигались сотнями светящихся стеклянных глаз. Микаса с головой окуналась в отблески жёлтого света от них, ныряла, словно в другое измерение, попутно наблюдая, как появляются и исчезают две тени на недавно выложенном тёмном асфальте. Леви совсем не мешал ей любить эту жизнь, — в конце концов, они были ещё достаточно молоды, — и всё-таки она была искренне благодарна ему, просто за то, что он из раза в раз соглашался молчаливо сопровождать её в пути. Проспект, на котором стоял его дом, ветвился в стороны множеством мелких дорог, пересекаясь с другой крупной артерией города в нескольких километрах к югу. Микаса всегда хорошо ориентировалась на местности, так что спустя пару прогулок без труда запомнила ближайшие окрестности, совершенно не боясь заблудиться. Океан, как огромное спящее животное, лежал совсем неподалёку, мерно дыша, грудь его вздымалась и опадала с характерным шипящим звуком ударяющихся о берег волн. И хотя подобное зрелище многим показалось бы умиротворяющим, Леви, судя по всему, был не сильно впечатлён его терапевтическими свойствами, скорее наоборот — даже квартиру выбрал так, чтобы не видеть большой воды у самого горизонта. Микаса знала, что он не очень-то любил бродить по набережной, но по ночам всё под ногами сливалось в одно густое, монолитное полотно, не обозначая границ. Подобрав длинную юбку, она смело перешагнула через невысокую кованную ограду, спустилась по узким ступенькам вниз и остановилась у самой кромки, глубоко вдыхая солёный запах. Ненавязчивые повторяющиеся звуки удивительным образом усмиряли её беспокойный разум. Кажется, она и вправду начала понимать, что чувствовал вечно утомлённый собственными мыслями Армин, чуть ли не засыпавший в обнимку с драгоценной ракушкой. Недолго думая, Микаса выскользнула из летней обуви и потянулась вперёд — слабый ветер принёс долгожданную прохладу, но её было недостаточно, чтобы остудить нагретую солнцем воду. Леви осторожно следовал за ней, пускай и не так быстро, как мог бы: с его повреждениями можно было забыть о нормальном передвижении, и всё-таки он почти отказался от коляски и хранил её теперь только на случай какого-нибудь дальнего путешествия. Нельзя отрицать, что он был по-прежнему силён — и упрям по-прежнему тоже. Ступеней, ведущих к воде, было всего три, Микаса невольно прислушалась к стуку деревянной трости о бетон и совсем не удивилась, не расслышав последнего удара. Это был такой пустяк, совершеннейшая глупость, она всё отлично понимала, и всё же с трудом заставляла себя держать язык за зубами, глотая обидные слова. Леви неизменно останавливался за её спиной и никогда рядом, как будто внезапное осознание красоты этого мира, построенного на костях, могло бы лишить его излюбленной бдительности. Как будто это могла бы сделать сама Микаса, чтобы потом океан, смиренно лежавший у её ног, накрыл его с головой, поглотил, утащив на самое дно, тёмное и неизученное.  — Чего вы боитесь? — всё-таки спросила она. Отступила на пару шагов назад, не опасаясь испачкать мокрые ступни: песка на этом берегу не было, только галька. — Глубины? Неизвестности? Подол её юбки потемнел, впитав немного воды, Микаса наклонилась, чтобы отжать излишки, даже и не думая об ответе на прозвучавший вопрос. Леви довольно часто игнорировал неугодные замечания, за годы совместной работы эта его черта перестала быть чем-то раздражающим, а стала просто данностью, константой, которую неплохо было бы учитывать при каждом разговоре. Так он научил их быть краткими, говорить чётко и по существу, а ещё думать прежде, чем делать что-либо; последнего особенно недоставало Микасе, бросавшейся в самое пекло, не слишком-то задумываясь о последствиях. Вероятно, за это Леви и получил от неё бо́льшую долю презрения — за эту чёртову хладнокровность, за ту готовность, с которой он подписывал смертный приговор кому угодно, ни секунды не сожалея о содеянном. Осознание, конечно, пришло потом. Много позже, даже слишком поздно для того, чтобы взять все свои слова обратно. Микаса вынужденно примерила на себя его доспехи и согнулась вдруг под их невыносимой тяжестью почти к самой земле, почерневшей от крови. Всё вокруг растеряло свою яркость, став каким-то напускным, пустым и бессмысленным перед лицом подобной жертвы. А здесь и сейчас Леви всё ещё стоял позади неё, но теперь настолько близко, что она едва не задохнулась от неожиданности, обернувшись и обнаружив его прямо перед собой.  — Я видел ад, чего ещё я могу бояться, — с вызовом прошипел он ей в лицо. — К тому же, тут неподалёку порт, а я не горю желанием измазаться в топливных отходах. Что ж, он всегда был не в восторге от её прямых, провокационных вопросов, чего бы они ни касались, но сейчас его взгляд был другим, прожигающим насквозь горячо и целенаправленно. Становилось неуютно, Микаса молчала, поджав губы, пока её демонстративно оглядывали с головы до ног в поисках того, к чему можно было бы придраться. Происходящее напомнило ей досмотры в кадетском корпусе, когда капитан, не доверявший пятнадцатилетним соплякам, нацепившим на себя УПМ, собственноручно проверял на них всевозможные крепления и застёжки. Унизительно.  — Так я могу идти, сэр? — съязвила она первой и тут же метнулась в сторону, стараясь скрыть собственное волнение. Леви, впрочем, всё же успел ухватить её за руку, — его природной реакции всегда можно было позавидовать, — пальцы сомкнулись ровно на пульсе, недостаточно жёстко, чтобы сделать больно, но довольно убедительно.  — Не так быстро, — сказал он, посмотрев куда-то мимо неё, в сторону и вниз. — Ты же не собираешься добираться до дома босиком, верно? Она инстинктивно зажмурилась, уже понимая, что облажалась. Там, куда смотрел Леви, на камнях у линии берега стояли её потрёпанные сандалии на тонких ремешках.  — Спасибо за напоминание, — процедила Микаса сквозь зубы, перешагнув через собственную гордость, чтобы хоть что-то сказать, и запоздало одёрнула руку. Леви проследил за её действиями совершенно спокойно, ни один мускул не дрогнул на его безэмоциональном, красивом лице.  — Всегда пожалуйста, — ответил он, и одни только победные интонации в голосе, наконец, выдали его с головой.

***

После того позорного проигрыша, Микасе не оставалось ничего, кроме самого очевидного — смены линии поведения, ведь она всё ещё жила с этим невыносимым человеком под одной крышей и не сказать, что ей это не нравилось. А потому пришлось унять кое-как всю свою природную тягу к тому, чтобы действовать ему на нервы, и постараться не касаться щекотливых, острых тем. Кажется, за те несколько лет, что они не виделись, она почти позабыла о том, каким мог быть Леви, когда кто-то ненароком пытался залезть ему в душу; он и вправду хорошо оборонялся — но теперь уже слишком очевидно для её внезапно прозревших глаз. Она не могла знать наверняка, было ли это проявлением слабости или нежеланием сближаться именно с ней, читать его мысли всегда было нелёгкой задачей. Он мог просто пожалеть её тогда, в тот самый день, когда позволил остаться, приласкав, словно малое дитя, но от того его собственные раны не перестали бы напоминать о себе по ночам. Там, под старыми шрамами, под давно отпавшей сухой коркой, где-то очень глубоко хранились воспоминания — Леви всё ещё помнил о них, и Микасе, сбежавшей от себя точно так же, почему-то вдруг остро захотелось ему помочь. Для начала, ей совершенно не нравился его добровольный переезд в гостиную. После недолгих препираний, она всё-таки настояла на том, чтобы он хоть изредка ночевал в собственной комнате. В конце концов, все его вещи, личные и не очень, по-прежнему оставались там, а копаться в них, пусть и во время уборки, было бы для неё совершенно неприемлемо. Последний аргумент, как и предполагалось, сыграл заготовленную ему роль на отлично, Леви обдумал его особенно тщательно, повертел в голове с минуту, остановив взгляд на сцепленных в дипломатическом жесте пальцах Микасы, и нехотя согласился. Так они разделили одну комнату на двоих, словно престарелые супруги, не связанные уже ни романтикой, ни страстью, а одной только общей фамилией. Смешно, конечно, но они даже не пересекались на этой общей территории в одни и те же промежутки времени: когда Леви возвращался в кровать, Микаса уже засыпала на диване, накрывшись лёгким покрывалом; когда Микасе нужно было переодеться, Леви уже умывался, стоя у раковины в ванной. Они почти идеально синхронизировали свой быт, сработались так, будто никогда и не покидали поле боя, где каждое движение, жест или взгляд обретали, порой, критически важный смысл. Микаса предпочла бы забыть об этом — о тех сражениях и тех жертвах, что им пришлось понести, — но то, что осталось ей от былых взаимоотношений с капитаном, теперь действительно здорово помогало в повседневной жизни.  — Я послал письмо в королевское казначейство, — как-то сказал ей Леви между делом. Косой луч света отделял тот угол кухни, в котором он сидел, от остального помещения. Микаса стояла чуть поодаль, орудуя кухонным ножом, в делах кулинарных она имела явное преимущество перед сильнейшим воином человечества.  — Зачем? — машинально спросила она, не особо вникая в подробности. Нож в её руке поднимался и опускался раз за разом, едва касаясь разделочной доски, с какой-то невероятной скоростью.  — Не знаю, о чём ты думаешь, — проворчал Леви, подперев щёку рукой, — но кто-то из нас всё же должен заботиться о финансовой стороне вопроса. Я попросил, чтобы впредь твоё жалованье высылали на новый адрес, ты и здесь сможешь ни в чём себе не отказывать и ни от кого не зависеть. Кроме того, — он остановился, отпивая чай, потом сделал в воздухе какой-то неопределённый жест рукой, Микаса подметила его краем глаза, — скоро все твои юбки окажутся застиранными до дыр. А их всего две, как я насчитал. Лезвие ножа прошло всего в нескольких миллиметрах от пальцев, когда до отстранённого сознания Микасы дошёл смысл последнего предложения. Она и вправду взяла с собой совсем немного одежды — оставаться в гостях надолго не входило в её изначальные планы.  — Не знала, что вас так интересуют мои юбки, — тут же нашлась она, но осеклась, как только встретила его абсолютно не удивлённый взгляд. Леви был отличным притворщиком, но в этот раз он и в самом деле не был удивлён, вовсе нет — он был заинтересован. И что того хуже, в его голове уже наверняка успел сформироваться ответ не менее двусмысленный, чем её собственный. Микаса не планировала переходить эту черту так быстро, у неё всегда хватало осторожности, чтобы соблюдать дистанцию подобного рода, но совместное проживание, очевидно, сбило её с толку. Трудно было сказать, что смутило её больше: то, что она позволила себе такую фамильярность, или то, что Леви, в итоге, так ничего и не сказал, как будто это всё равно было неизбежно. Нарезанные овощи отправились в кипящую воду вслед за зеленью и кусочками курицы.  — Я собиралась пойти, — пробормотала Микаса, копаясь в шкафу в поисках нужных специй. — Завтра. Мы, мм, договоримся с Габи. Вы же не…  — О нет, — фыркнул Леви, выставив свободную ладонь, будто защищаясь, — избавьте меня от походов по магазинам. Это уже переходит все границы. Его невинная шутка внезапно оказалась именно тем, что было жизненно необходимо, чтобы снять повисшее в воздухе напряжение, вмиг превратив его в ничего не значащее, излишнее волнение. Микаса растёрла засушенную мяту между пальцев, вдохнув её слабый ментоловый аромат, — оставшегося в банке должно было хватить на сегодня, — и мысленно добавила ещё один пункт к тому, что ей предстояло купить. Помимо новой юбки.

***

Габи было не остановить. Она болтала без умолку, рассказывая о том, как её мир перевернулся с ног на голову, при этом не упуская из виду ни одной симпатичной вещицы с прилавка. Ей было что-то около восемнадцати, и Микасе, невольно представившей себя на её месте, показалось, будто в свои восемнадцать она-то уж точно была куда более сосредоточенной. В Габи всё ещё было так много от ребёнка, непосредственного и открытого, и так мало от взрослого, словно всё её прошлое осталось где-то за кулисами той войны, а будущее непременно должно было быть светлым и долгим, потому что именно таким она себе его и представляла. Она считала их обоих старомодными, — и Микасу, и Леви, конечно, — что, в общем-то, было недалеко от истины. Микаса долго отнекивалась от каких-то новомодных фасонов и тканей, которые никогда не казались ей особенно удобными, но в итоге сдалась под напором чужих аргументов, закупаясь цветастыми платьями, совершенно не понимая, когда они смогут ей пригодиться. Были ещё туфли, пара простых футболок, даже солнечные очки… Всё закончилось тем, что на обратном пути, проходя через рынок со свежими продуктами, ей пришлось протискиваться между рядами с многочисленными пакетами в руках, ужасно шуршащими от каждого движения. Такое количество вещей больше не помещалось в её небольшую дорожную сумку, а платяной шкаф в спальной комнате был наполовину пуст, так же, как и его хозяин. И внутри у него всё было таким же чёрно-белым: одинаково-белоснежные рубашки с отглаженными воротниками, ровные стрелки на классических чёрных брюках, осенний плащ без единой отвалившейся пуговицы. Леви всегда был аккуратистом, стремящимся к идеальному порядку, а теперь его непоколебимая строгость соседствовала с хаотичными цветными пятнами сатина и органзы. Теперь он был не одинок — Микасе нравилось это новое для неё знание, нравилось быть его первопричиной, хотя порой именно это и стесняло её больше всего. Со временем её память стала менее избирательной, и за всеми пресловутыми фразами и действиями, из-за которых она так жгуче возненавидела капитана Леви, проступили его истинные мотивы и намерения. Он ведь неустанно заботился о них, даже когда так отчаянно отбивался от этого чувства в самом себе; Микасе вспомнилось тепло его ладони на собственном затылке, и это воспоминание заставило её грустно улыбнуться, осознавая, что ничего не изменилось с тех самых пор. Она бы никогда не сказала ему, что хотела остаться, ровно как никогда и не поблагодарила бы, потому что они и в этом оказались поразительно похожими — их можно было только разгадать, общаясь слепыми полунамёками. По-обыкновению, они делали больше, чем говорили, так что вместо прямого, высказанного желания оставались только уродливые обрубки слов вперемешку с неуклюжими попытками облегчить чужие страдания. Леви по-прежнему слишком мало спал, заменяя полноценный отдых тремя часами беспокойной дрёмы, как будто кто-то всё ещё мог нарушить его покой, сообщив о внезапном нападении врагов посреди ночи. Старые привычки поддавались с трудом — Микаса знала не понаслышке, а потому заваривала успокаивающий травяной чай, неизменно помогавший ей заснуть когда-то в детстве, по одному из рецептов доктора Йегера. Запах у отвара, прямо сказать, был специфическим, и Леви поморщился, когда она впервые протянула ему чашку.  — Если бы я тебя не знал, подумал бы, что это зелье, — недовольно пробормотал он, но всё же унёс горячий напиток с собой. Ей льстило его неприкрытое доверие, проявляющееся в подобных мелочах, но непременно уходившее корнями куда-то вглубь, в их прошлую жизнь, где никакого иного выбора просто не могло существовать. Зато жизнь теперешняя предоставила его с лихвой: Микаса давно переросла ту стыдливую девчонку из 104-го кадетского корпуса, а Леви мог бы просто выслушать её и отпустить, пожав руку на прощание, сухо и скупо. Они могли бы не затягивать этот узел ещё сильней, но каждый новый день уводил всё дальше от исходной развилки, и невидимая красная нить, тянущаяся из темноты, врезалась в запястье чуть выше семейного герба Хизуру. Микаса неосознанно потёрла эту руку, прежде чем тихонько постучать в чужую дверь, почти неслышно, боясь разбудить. Повернула ручку, чуть подтолкнула плечом и протиснулась в образовавшуюся щель, словно кошка. Свет в комнате уже не горел, даже небольшой ночник у кровати оказался выключенным, тёмно-синие тени расползлись по углам, напоминая большие чернильные кляксы. Растущий месяц потонул в затянувшемся облаками небе, окно было плотно прикрыто, и только отблески от фонаря неподалёку кое-как пробивались сквозь шторы, вспыхивая на полу тут и там. Темнота обступила Микасу со всех сторон, но отнюдь не испугала: тут же схлынула вниз, едва коснувшись плеч, и примостилась у самых ног, — шагнуть вперёд оказалось легко, прямо как окунуться в спокойные воды ночного океана. Зрение вернулось спустя пару секунд, очертив чужую голую спину. Судя по мерному дыханию, Леви всё-таки удалось заснуть, и он не расслышал постороннего шума. Надо признать, Микаса нечасто принимала столь импульсивные, не поддающиеся логике решения, но места для двоих было достаточно. Она быстро окинула взглядом спальное место, не вполне поспевая за собственными мыслями, откинула покрывало и устроилась почти на самом краю, не издав ни единого звука. Казалось, пространство вокруг дрогнуло и прогнулось под её весом, разойдясь в стороны когерентными волнами, словно какая-нибудь жидкость, но стены быстро погасили лишний импульс, оставив только тишину, абсолютную и пустую. Впрочем, и она тоже оказалась недолгой.  — Я ещё не настолько стар, Микаса, чтобы кто-то мог без последствий залезть ко мне в постель. Глухой мужской голос за спиной, конечно, принадлежал Леви, как и эти интонации, и эти слова, окатившие Микасу кипятком с головы до ног, вмиг обострив её рассредоточенное внимание. Она судорожно перебирала в голове всевозможные аргументы, и все они звучали неубедительно — Леви мог быть наставником, боевым товарищем, старшим по званию, но он был мужчиной, а она, так или иначе, находилась с ним в одной постели. Дерзить ему в любой непонятной ситуации было её единственной верной стратегией со дня их первой встречи.  — Я вас не боюсь.  — Это я знаю, — усмехнулся он в ответ. И пускай Микаса не видела его лица, она живо представила себе, как он вздёрнул брови и уголок его рта тоже дёрнулся вверх, совсем чуть-чуть. Места для двоих действительно хватало, правда не настолько, чтобы нельзя было дотянуться друг до друга рукой — и Леви попробовал, обернувшись, матрас под ним ощутимо прогнулся. Шорох простыней не предвещал ничего хорошего, Микаса почти приготовилась к ответному маневру, но его рука упёрлась в кровать прямо перед ней, не позволяя подняться. Тем не менее, он совсем не касался её, хотя мог просто подвинуться ближе и опустить эту самую руку ей на талию; вместо этого она ощутила лишь его дыхание, щекочущее и горячее.  — Ты всегда была такой, — продолжил он. — Никакой дисциплины. Никаких границ. Микаса едва расслышала его слова за шумом собственной крови, отдающейся в ушах.  — Вы мне больше не капитан, вы сами сказали.  — И ты всё-таки обращаешься ко мне на «вы».  — Не говорите, что вам не нравится. Она понятия не имела, откуда у неё столько смелости, чтобы играть в эти взрослые игры, — Леви только беззвучно рассмеялся в её плечо, задев шею кончиком носа, чем вызвал волну мурашек, скатившуюся вдоль позвоночника до самой поясницы. Чёртов Леви, ему всегда удавалось вывести её из себя, заставить усомниться в каких-то фундаментальных представлениях, спутать мысли в голове так, что на обдумывание уходили дни.  — Ладно, — вдруг сказал он совсем по-другому, привычно и холодно, как будто вспомнил что-то; отстранился, позволив ей выдохнуть. — Это была неудачная шутка. Не дрожи так. Извини. Отчаянная злость закипела в ней мгновенно, подменив собой и долгожданное облегчение, и внезапное колкое разочарование, от чего собственное дыхание показалось Микасе слишком громким. Она всё-таки развернулась к своему собеседнику, совершенно не заботясь о том, как выглядит — возможно, её щёки раскраснелись, но в темноте этого не заметишь, да и какая разница, когда ей наконец хватило дерзости спросить, что, чёрт возьми, происходит. Леви ожидаемо не смотрел в её сторону, — никогда не смотрел, когда следовало, — напряжённо вглядываясь в пространство перед собой, в ту самую черноту, которую избегал. Потом цокнул языком и неохотно произнёс:  — Я тебя не трону, вот что. И добавил, чуть погодя:  — Ты можешь уйти, если хочешь. Микаса уставилась на него, будто впервые видела, не в силах подобрать нужных слов. Им обоим определённо было, что сказать, и теперь она особенно остро ощущала эту недосказанность, сдавливающую горло.  — Вы повторяетесь, — только и пробормотала она в конце концов. Леви коротко выдохнул, пригладив надоедливую чёлку назад:  — Не совсем. Странное ощущение бессилия перед очевидностью всего происходящего очень раздражало. Микаса открыла было рот, чтобы возразить, но тут же осеклась, словно на неё вдруг снизошло озарение — у неё был выбор. И хотя Леви обозначил его границы довольно размыто, имея в виду собственную кровать, дом или, может быть, жизнь, он, по-видимому, всё ещё сомневался в принятых ею решениях. Микаса не намеревалась потакать ему, нет, он ещё не знал, какой она может быть. Она подтянула покрывало на себя, будто в отместку, поудобнее расположилась на подушке и твёрдо сказала:  — Я не собираюсь никуда уходить, чтоб вы знали. Пожалуй, такой ответ должен был утроить их обоих, поскольку Леви повернул, наконец, голову, посмотрев ей прямо в лицо.  — Хорошо, — сказал он ровно, будто его это совсем не интересовало. — Тогда спи уже наконец, Аккерман.