Посреди нигде

      Я всунула пакет с продуктами в руки Иры и сбросила куртку, отряхивая её от налипшего снега.       -Зайчик, это невозможно же! Ты зачем печенье взяла, я же на диете!       -Как будто я не знаю, что ты по ночам всё равно курицу жареную в одного жрёшь. Всегда пожалуйста, подруга. Как горло, кстати?       Ира, не отрывая взгляда от экрана телефона и что-то недовольно пробурчав, крикнула:       -Нормально. Ангина – это говно, но вроде мне полегче, спасибо.       Я зашла вслед за ней на кухню, доставая кружки под чай:       -Смотри, а нужно было всего лишь перестать сосать члены на морозе!       Подруга показала мне средний палец. Я пожала плечами и поставила электрический чайник, рассматривая кружки. Достала свою любимую, которую Ира упорно называла «колхозаврской», подаренную мной на Восьмое марта в прошлом году. Кружка с нашей фоткой, на которой я в облезлых заячьих ушах, а подруга прячет бутылку водки под пальто, кося блядским глазом в камеру.       -Ты завтракала? – Ира оторвалась от телефона, ставя сковородку на плиту.       -Да.       -А если не считать сигарет?       -Всё равно да.       -А если чай с кофе тоже не считать?       -Хорошо, возможно, я не завтракала.       Ира закатила глаза, после чего мельком глянула на пришедшее сообщение и громко выругалась, переворачивая телефон экраном вниз.       -Душнила, - подруга разбила несколько яиц на сковородку, писклявым голосом передразнивая пришедшие сообщения, - «Туда не ходи», «С тем не общайся», «А зачем фотку в топике выложила», «А что ты так близко на общей фотке с однокурсником встала». Заебал, честное слово. Нет, главное, один раз ему сказала, что мне не нравится его передружба с этой тёлкой, так я сразу истеричка, надумываю лишнего и вообще, докажи, что ты не верблюд. Пидорас, бесит меня.       Я хмыкнула, наливая кипяток в кружки и бросая чайные пакетики:       -Зайчик, шли его на хуй. Скажи ему: «Мусьё, идите по дороге из белого кирпича в город Писек». А что, она там найдёт себе такую же наивную девочку, которая будет ему в рот заглядывать и слюнями капать при одном его слове. «Да, дорогой, да, милый, да, я оторву для тебя кусочек туалетной бумаги, ведь не мужское это дело по жопе бумажкой проводить!»       Ира заржала, подтягивая к себе коробку с купленным мною печеньем. Немного помолчав, она сказала:       -Ну, в остальном-то он хороший. Заботится обо мне, деньги мне скидывает на любую хотелку, возит меня по делам, секс у нас с ним классный. Бросать его как-то…       -Не выгодно? – ухмыльнулась я, ловко уворачиваясь от щелчка по лбу.       -Дура, я же не содержанка, чтобы делить парней категориями «Выгодно-не выгодно». Мне с ним хорошо, просто он меня бесит. Даже не то, что бесит, а как будто… как сказать-то. Душит своими правилами.       -Не, - я встала, выкидывая чайный пакетик в мусорное ведро около раковины, - шли его на хуй. Если отношения не в кайф, то они тебе не нужны. Ну, блин, бывают разные люди. Вот ему надо, чтобы дама сердца сидела в ежовых рукавицах, а тебе нужен кто-то, кто будет с тобой вместе во всех приключениях на жопу.       -Знаешь, чья бы корова мычала.       -Ира, какой ужас. Верни эту украденную фразу обратно бабушкам на лавочках, тебе не идёт.        -Ой, иди в жопу, ты же поняла, про что я. Как будто у вас с Лексом отношения – один сплошной кайф, ага.       -Нет, ну ты сравнила Божий Дар с яичницей. Сколько мы с Лексом вместе, и сколько ты со своим душнилой, - я прокашлялась, стараясь перевести тему в более отдалённое русло, в котором она не начнёт копать подо мной яму, я же и сама прекрасно знаю все свои проёбы, - наверное, я не права. Прости, твои отношения – это твои отношения, не стоит мне в них лезть.       Подруга подошла ко мне со спины, шутливо сжимая руки на моей шее:       -Кто ты и куда дела мою подругу-суку, которая за свою правоту готова бороться до конца?       Рефлекс на шутку сработал неожиданно резко – я развернулась, перехватывая её руки, после чего отпустила её и стыдливо отвела взгляд. Тихо прошептала:       -Прости, я нечаянно.       -За «нечаянно» бьют отчаянно.       -Ну, хочешь, в нос мне въеби, - горько усмехнулась я, отводя от лица упавшие на глаза пряди.       Широкие рукава кофты сползли вниз до того, как я успела их поправить. Ира округлила глаза и перехватила меня прежде, чем я прикрыла проходящие синяки на запястьях. Подруга встревоженно посмотрела, усаживая меня и садясь рядом, приобняла за плечи и тихо спросила:       -Зай, это что?       А что я могла ей ответить? Она терпеть не могла Лекса и всегда повторяла мне, что я найду кого-нибудь в сто раз лучше, стоит мне лишь перестать зацикливаться на нём. Я положила ей голову на плечо и начала медленно рассказывать, стараясь не вдаваться в подробности.

***

      Я сидела и красилась в клуб на следующий день, после несостоявшейся нашей с Лексом годовщины. Идти одной изначально мне не хотелось, но Ира галантно и вежливо меня послала. В итоге я приняла решение не откисать дома на кровати, а всё же сходить, пускай и в одиночку. Ночью я бросила Лекса в чёрный список везде, где только было можно, хотя сначала просто и пыталась игнорировать постоянные звонки и сообщения, борясь с желанием его выслушать. А что я могла услышать от него? Очередное «прости»? «Прости, кот, шёл-шёл, упал, очнулся в притоне, уже нанюханный»?       В планах на вечер было пить, много курить, ещё больше танцевать, болтать с теми, кто попытается залезть под юбку и отшивать их. Мне нужна была разрядка от серых и однотипных будней, где под светом стробоскопов такие же потерянные и мёртвые души, как я, глушат текилу под музыку.       В дверь позвонили раз, второй, третий. Я встала, подошла к двери и посмотрела в глазок прежде, чем открыть. За дверью стоял Лекс. Я аккуратно, на цыпочках, пошла вглубь квартиры, стараясь сделать вид, что дома никого нет. Всё, меня нет, я не существую, Киры вообще никогда не было, ему почудилось, он ебал всё это время воздух. Прогрессирующая шизофрения, пусть так и запишут.       -Кира, - за дверью страдальческий голос умолял открыть, стучал в дверь, не переставая попутно ещё и звонить, - открой, прошу. Я же знаю, что ты там.       Голова начала раскалываться от мешанины звуков. Я со злостью распахнула дверь, вставая в проходе тем самым не давая возможности ему пройти.       -Что надо?       -Я пройду?       Я окинула взглядом представшее передо мной жалкое зрелище. Полностью адекватный Лекс, до невозможности бледный, что уже почти полупрозрачный, слезящиеся глаза и пересохшие губы.       -У меня нет желания с тобой говорить, ты это и сам знаешь. Поэтому быстро и по делу, иначе опять по лестнице тебя спущу.       Я выучила все повадки Лекса, и хоть нервничал он не часто, сейчас же невооружённым взглядом можно было понять, насколько он стрессует - прикусил щёку изнутри, убрал руки в карманы спортивных штанов и откровенно мялся. Продолжая смотреть на соседскую дверь, проговорил:       -Прости, я повёл себя как идиот.       -С общеизвестными фактами, надеюсь, ты закончил? Это всё? Потому что если да, то ты свободен, – я прислонилась к дверному косяку, сложив руки на груди.       Лекс прикрыл глаза, пару раз порывался что-то сказать, но словно сам себя останавливал. Вот тебе и цирк на дому с клоуном. У меня в голове множились вопросы, о том, почему он так поступил, почему пришёл в невменяемом состоянии, за что он так со мной. Но я продолжала держать лицо суки, которой нет дела до эмоций и чувств.       И, наконец, он произнёс на выдохе:       -Я к тебе поехал, мне соседка деда позвонила. Дед вчера… Всё.       Я схватила Лекса, затаскивая его в квартиру, закрывая за ним дверь. Он начал оседать на пол, а я вместе с ним, крепко его обнимая. Лекса невозможно было сломать, он сам всегда себя одёргивал, если думал, что начинает ныть. «Жизнь, кот, не заканчивается, нужно жить дальше!». Он считал, что никому в мире нет дела до его проблем, и только я с парой его друзей знала о том, какая жесть творилась в его жизни.       Мы оба сели на пол посреди коридора. Я чувствовала, как Лекс., крепко сжав зубы, старался держать лицо, но в какой-то момент я поняла, что он не рыдает, скорее, воет, как подстреленный зверь в предсмертной агонии.       -Соседка… соседка его позвонила… Говорит, он у неё казан брал, она пошла вернуть… А он… Он там. Лежит. И не дышит, – он трясся под моими руками, крепко схватившись за голову, - Блять. Я не знаю, Кира, я не знаю, что делать, я не понимаю, он же обещал, сука, он был неубиваемым. Этого быть не может. Не могло такого случиться.       Я поняла, что по моей щеке скатилась слеза. Дед Лекса, тот, кто воспитывал его всю жизнь, приучил его к порядку. Он не был идеальным и сам всегда это повторял. За время службы получил квартиру, в которой сейчас жил Лекс, а сам переехал на дачу, подальше от города. Он не выпускал самокрутки из мозолистых пальцев ни на минуту и говорил, что будет делать, когда мы помрём. Он был крепче всех, кого я знала, словно сам и не знал, что такое смерть.       -Кот, я… Блять, мне не нужно было. Надо было прийти к тебе, но я встретил Серого и…       -Замолчи, пожалуйста, ничего не говори, - я сняла с него кутку, после чего взяла его лицо в руки, заглядывая в красные и опухшие глаза. Я спросила первое, что пришло на ум, - ты матери звонил?       Он дёрнулся, пряча лицо в раскрытых ладонях:       -Я бы этой суке не позвонил, даже если бы сам подыхал. Уже даже догадываюсь, что она скажет и сделает. Первым делом займётся завещанием, если оно есть. Меркантильная тварь.       Я поцеловала его в мокрую от растаявших снежинок макушку, крепче обнимая:       -Я сама потом позвоню, всё равно нужно, это и её родственник тоже. Когда ехать собираешься?       -Я не знаю. Бабушку хоронили, когда я мелким был, я не представляю, что вообще нужно, - такой дезориентированный и потерянный, - я ничего не знаю, кот. Совершенно ничего.       Я приподняла его и усадила на кушетку в коридоре, тот не сопротивлялся, сел, словно безвольная кукла. Я скинула клубные шмотки, быстро натянула джинсы, свитер, собрала волосы в высокий хвост, стёрла одним движением влажной салфетки помаду. Накинула куртку, надела ботинки и, взяв Лекса за руку, взяла сумку с ключами:       -Поехали.       -А как же…       -Лекс, потом со всем разберёмся, хорошо? Деньги у меня с собой, и наличка, и карточка, паспорт тоже, твой у меня на телефоне сфотканный. Я не пущу тебя одного, слышишь? Я не брошу тебя. Лекс?       Тот просто прислонился лбом к моему лбу, тяжело дыша:       -Я тебя не достоин, кот. Прости, за всё, что наговорил. Я подонок, и я…       Я быстро чмокнула его в губы, протягивая куртку:       -Думать даже о таком не смей, ясно? Я люблю тебя, я тебя не брошу, и ты самый достойный и лучший из всех, кого я знаю. Пойдём. Пожалуйста.       Он натянул куртку, тыльной стороной ладони утирая мокрые дорожки слёз. Я на секунду залюбовалась им, длинными и мокрыми чёрными ресницами, сочетанием покрасневших глаз и холодной серой радужки. Он мой, весь, без остатка. Он мой со своими психами, вредными привычками, той жизнью, от которой он так старательно прятался. В наших отношениях он всегда мог разрулить проблему, какой бы сложности она не была, и теперь я не могла бросить его, когда ему было так плохо.       Мы сели на электричку и ехали в тишине. Он положил мне голову на плечо, потёрся носом и, кажется, уснул, пока мы не приехали.       Я никогда никого не хоронила, да и если кто-то умирал, то очень дальние родственники. Мы дошли до дома деда Лекса, аккуратно открывая железную калитку, выкрашенную в зелёный. Дед Лекса был строг в плане быта, всё лежало на своих местах, словно он сейчас вернётся от соседа и, вытирая руки о выцветшую тельняшку, полезет обниматься. Но в доме было тихо, не было табачного дыма от самокруток, не было шуток и фраз в мой адрес «Такая девка, ну угораздило же в моего обалдуя вляпаться!», не было запаха мяты, которую тот добавлял в чай, ожидая нашего приезда, как праздника. И хоть он был нам всегда рад, не позволял Лексу ездить слишком часто, приговаривая, что помирать он в ближайшее время не намерен, а молодёжи стоит лучше своей жизнью заниматься.       Лекс снял куртку, обессиленно рухнув на кровать, потирая опухшие глаза ладонями. Я прошла на кухню, ставя старый облезший чайник на газовую плиту, попутно протирая стол, который и так почти блестел. На столе стояла тяжёлая стеклянная пепельница, рядом граненый стакан с остатками воды. Я машинально взяла стакан, сполоснув его и поставив к другим. Нужно было сходить к соседке, узнать, что и как, а я опёрлась на стол и быстро смахнула выступившую слезу. Кто-то в паре должен оставаться сильной и непоколебимой скалой, когда второму плохо.       Лекс сидел в комнате, криво ухмыляясь и пролистывая какие-то бумаги, которые он достал из секретера, судя по незакрытым дверцам:       -Кот, он такая старая перечница.       Я подошла, приобнимая его со спины, заглядывая в мелко и ровно исписанные листы бумаги:       -Что это?       -Завещание, что ещё, заверенное даже, документы все в папке, хренов педант.       -И?       Лекс отложил листы, опустив голову, его плечи снова затряслись:       -Придурок, на меня всё завещал, а чтобы мать завещание не оспорила, ей положены три гранёных стакана, один со сколом. А мне и эта дача чёртова, и квартира, и развалюха-запорожец. И записка: «Лексей, если с моей ласточкой что-то случится, я тебе с того света пиздюлей навешаю». И бабки на похороны он тоже отложил.       -Я один стакан вымыла, кстати.       -Не надо, я бы плюнул в него. Подарочек от сынишки. Тебе вещи дать какие-нибудь, переодеться?       Я покачала головой, целуя его в макушку:       -До Зои Павловны дойду, спрошу, как и чего. Я скоро вернусь, хорошо? Ложись пока, - я провела рукой по выбеленным волосам, - люблю тебя.       -И я тебя люблю, кот. Сильнее всех на свете.       Зоя Павловна, соседка деда Лекса, распереживалась, суматошно теребя в руках фартук. Сказала, как сильно ждала, когда Лекс приедет, чтобы уже к похоронам всё готовить, а то она не может ничего без него делать. Она консультировала меня, что нужно, где всё купить, сказала, что уже забронировала необходимое в похоронном бюро, нужно будет только оплатить, а ещё много плакала, отмахиваясь, словно сама себя останавливала. Кто-то бронирует номера в гостинице, а кто-то гроб. А смерть, судя по выписке врачей, была безболезненная и скоропостижная. У него оторвался тромб во сне.       На следующее утро я пошла в похоронное бюро, оплатила всё, что нужно с денег на похороны, вернулась домой, обзвонила все номера из телефонной книги, лежавшей в секретере, оповещая о смерти и о похоронах. Зоя Павловна хлопотала со мной по дому, натирая полы до блеска, после чего выкинула и ведро, и тряпки. И хотя этот божий одуванчик предлагал сходить до церкви и пригласить батюшку, Лекс наотрез отказался:       -Дед верил в светлое коммунистическое будущее, а не в бога. Будь его воля, то спал бы, наверное, под флагом СССР. Меня же им и придушил, если бы узнал, что священник с кадилом будет ходить вокруг него и отпевать. Он молитвы-то все на матерный лад переделывал, какой там батюшка.       Я не спорила с ним. Ему лучше знать.       И всё таки, как не противился Лекс, я позвонила его матери, стараясь помягче сообщить о смерти родного отца. Та, напустив на себя наигранную печаль, театрально проговорила:       -Ой, правда? Бедный папа, земля ему пухом! Когда там, говоришь, похороны? Прости, Кирочка, не успею совершенно, мы сейчас в Египте, смогу приехать только попозже! Как там Лёшенька?       -Лекс нормально. Не беспокойтесь, я ему передам привет.       -Передай-передай, золотце, а то он вообще трубочку не берёт! Всё-всё, я побежала, какая же жалость!       Похороны проходили как в тумане. Сослуживцы деда Лекса, соседи, его близкие друзья, даже пьяницы, которым он продавал самогон, и те пришли, не скупясь на венки с копеечных зарплат. Я крепко держала Лекса за руку, не стараясь утешать его или ходить со скорбным лицом, потому что он терпеть это не мог. За последние дни из него словно выкачали все жизненные соки, он был бледен, и пока мы с Павловной бегали, занимаясь похоронами, разбирал дедовские вещи.       -Дед всегда говорил, что он говнюк, каких поискать, - сквозь всхлипывания послышалась пара смешков, - а ещё он не понимал традиции говорить мёртвым только хорошие слова. Поэтому, дед, я терпеть не мог футбол, который мы с тобой смотрели. Твои дешёвые самокрутки воняли, а самогон временами был просто отвратительнейшей бодягой, которой можно было морить тараканов. Но я люблю тебя, старый чёрт, и ненавижу, что ты так рано ушёл из жизни. Мне будет тебя не хватать.       Многие высказывались в стиле Лекса, словно перенимая последнюю просьбу покойного материть его последними словами. Потом дошла и моя очередь, после чего я, со слезами на глазах и грустной улыбкой, проговорила:       -Спасибо, что научили меня варить самогон, хотя он у меня никогда не получался, а вы не подавали виду, что я только продукты перевожу. А ещё спасибо, что пытались научить меня ездить на мотоцикле, хотя после вас я его боюсь в два раза больше, потому что вы всегда водили, словно в Формуле-1, доводя бедную Зою Павловну до слёз моими криками.       Вечером с Лексом мы приехали домой, попрощавшись со всеми, успевая на последнюю обратную электричку. Его словно подменили, вытравив из него любое подобие эмоций. Видимо, дыра, что образовалось в нём со смертью деда, разрасталась всё больше и больше. Я предложила некоторое время пожить у меня, понимая, как ему сложно. Тот не отнекивался, а остался. Никакого подобия улыбки или хотя бы малейших чувств. Просто факт, который он принял, положившись на мои решения.       Я пошла на кухню, включая свет и музыку , тихо играющую на фоне, потому что слышать тишину, когда болтун-Лекс рядом невыносимо. Я услышала, как он тихо зашёл за мной, обнимая меня со спины и целуя, выдыхая в шею. Его руки спускались всё ниже, задирая чёрный свитер.       -Лекс, я не хочу. Давай не надо.       Я выставила руки вперёд, развернувшись, в попытке оттолкнуть его. Он меня не слышал, а может и не хотел слушать. Настойчиво стянул с меня свитер, бросая его на пол, не обращая внимания на то, что я вырываюсь. Песня, поставленная на повтор, клещами вцепилась в мозг, смешиваясь с моим протестом. Я не играла с ним, как обычно, я правда не хотела. Но ему было плохо, было больно, может, он не знал, куда деть накопившиеся эмоции. Я не знала, но мне было неприятно и тревожно осознавать, что я для него сейчас лишь фоновой шум.       Я попыталась оттолкнуть его, но он перехватил мои руки, больно заломив их над головой. Я дёрнулась и постаралась вырваться, когда он начал целовать меня, больно закусив губу, отчего я отчётливо почувствовала металлический привкус крови. Я пыталась его просить остановиться, но он был в своих мыслях, а не со мной. Я стояла, словно кукла, у которой заболели запястья, а вырваться из цепкой хватки не было сил. Лекс придавил меня весом своего тела, почти не давая сдвинуться с места.       Я почувствовала, как он больно прикусил кожу на шее, ключицах, в районе груди, оставляя там засосы. Я всегда просила его не оставлять засосы, потому что это не признак страсти, а признак неуважения, словно я помеченная вещь. Но сейчас он забыл обо мне, о моих табу и моих принципах. Боль смешалась и стала словно константой в тот момент, не прекращаясь под прокручивающуюся раз за разом песню.       Свободной рукой он стянул с меня джинсы и белье, входя сразу во всю длину, отчего на глазах снова выступили слёзы, потому что было больно и неприятно. Но понять я не могла, больнее морально или физически. Он отпустил мои онемевшие руки, и когда я в очередной раз просила прекратить, просто сжал мне горло одной рукой, опираясь второй на стену. Мне не хватало воздуха, а вместо слов вырвался сдавленный хрип.       Я закрыла глаза и перестала сопротивляться, ожидая того момента, когда это всё закончится. Слова песни врезались в память навсегда, со сбивчивым дыханием на кухне. И в какой-то момент это закончилось также резко, как началось. Он отстранился, тяжело дыша, прошептав на ухо:       -Прости, мне это было нужно.       Я аккуратно его оттолкнула, выворачиваясь и стараясь выдавить подобие улыбки:       -Всё нормально. Правда.       Я подняла с пола вещи, быстро скрываясь в ванной. Включила воду в душе на максимум, а вещи бросила в стирку. Под шум воды боязливо посмотрела на своё отражение в зеркало. Засосы по всему телу, алеющая струйка крови на губе, следы, которые завтра проявятся на шее и запястьях. Поставила стирку, понимая, что завтра придётся натянуть водолазку и нанести побольше косметики. Я стёрла кровь, прикрывая глаза. Ему было плохо. Мы в отношениях. Такое бывает. Я его люблю. Просто нужно залезть в душ, постоять под кипяточными струями воды и немного оттаять.       Мысли путались, руки дрожали, сколько я не пыталась унять внутреннюю дрожь. Мочалкой больно тёрла кожу, словно тем самым могла смыть синяки и засосы, которые я и сосчитать-то не могла. Вода откровенно обжигала, но мне было плевать. Я села, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом. Я так не могу. Но и бросить его не смогу, потому что нужна ему. Потому что люблю. Мания. Иррациональная любовь.       Я вышла из душа, завернувшись в полотенце, незаметно ложась в кровать. Лекса в комнате не было, и я только услышала крики, доносящиеся с балкона:       -Ты, блять, только попробуй приехать, поняла меня? Как я с тобой разговариваю? Да потому что ты другого отношения и не заслужила, кукушка. Или ты чё думаешь, что сейчас приедешь, мило похлопаешь глазками, а я на тебя всё перепишу? А хуй с маслом тебе не надо? Поздно спохватилась с воспитанием, мамуля, – на том конце провода что-то прощебетали, прежде чем Лекс взорвался окончательно, - её приплетать не надо только. Тебе, блять, ещё раз повторить?! Чтоб ты, сука, номер этот забыла, а если Кире позвонишь со своими претензиями, то я тебя придушу. Да, да, именно вот так. Всё, я сказал хорош орать!       Балконная дверь хлопнула, а под одеяло ко мне залез Лекс, обнимая. Я содрогнулась, поплотнее прикрыв глаза.       Это отношения, и так бывает. Мы же все неидеальны. Только почему тогда так плохо?

***

      Кажется, я плакала на плече Иры. Суки тоже ломаются. Просто на глазах у тех, перед кем не стыдно. Она ничего не говорила, только хмурила брови, размеренно поглаживая меня по волосам. Дала мне стакан воды, который я залпом выпила. Как же я устала.       -Прости, что ною.       Ира села передо мной на корточки, вглядываясь в лицо и, наверняка, распухшие глаза:       -Ты же понимаешь, что это было?       Я пожала плечами, крутя стакан в руках:       -Ему было плохо, а я была рядом. Просто секс, ничего более.       -Зайчик, это изнасилование.       -Ира, ну какое изнасилование, мы же с ним в отношениях.       -Ты просила остановиться. Ты всем видом давала понять, что не хочешь. А ему было плевать. Я не знаю, что сказать, кроме того, что я сейчас приеду к нему в квартиру и въебу. Тварь, блять дрожащая.       Я засмеялась, откидываясь на спинку стула:       -Понимаешь, Ир, в чём суть. Я не лучше. А иногда даже и хуже. Мы с ним оба не белые и пушистые, но он любит меня. Любит, понимаешь? Меня, мои истерики, он поддерживает меня, когда надо. Ну да, ссоримся. А у кого ссор не бывает? Он просто сорвался, это было первый и последний раз. Я же его тоже люблю.       Ира резко встала, нервно расхаживая по кухне:       -Ебала я такую любовь, зайчик. Я понимаю, что лезть в твои отношения не должна, ты взрослая девочка, сама принимаешь решения, тебе с этим жить. Но ты самый светлый человек из всех, кого я знаю, и ты уж точно такого не заслуживаешь, никто в принципе такого не заслуживает. И меня бесит, что ты это понимаешь, но не хочешь бросать. Потому что ему, видите ли, плохо. А тебе, зай? Тебе не плохо?       Я помолчала, понимая, что если сейчас скажу то, что думаю, то будет больно, въебёт мне ужа Ира.       -Не ругайся только, хорошо? Я просто… не знаю, как сказать. Во мне уже человека, как такового не осталось. Пустая оболочка. За что меня можно любить, Ир? А он ведь любит. Нам херово. Я знаю, что это иррациональная любовь. Но поделать ничего не могу. Может, я бы и рассталась с ним. Но не сейчас. Не когда ему плохо и близких у него, кроме меня не осталось.       Я достала смятую пачку сигарет, вспоминая, что Ира бросила, а теперь и мне запрещает в пределах её квартиры курить. Та, стоя ко мне спиной, бросила:       -Да кури. Курилка картонная.       Я ухмыльнулась, подтягивая к себе пустую тарелку, поджигая сигарету. Сколько мы с ним так ещё продержимся? У всего есть свой срок годности, значит, и у отношений он тоже есть. Где будет та черта, после которой мы окончательно разойдёмся и больше никогда не встретимся? Я жду этого момента или боюсь его, как огня? Почему внутри так много чувств, но их так сложно сложить во что-то понятное?       -Знаешь, зайчик, за что тебя можно любить? – Ира провела пальцем по запотевшему стеклу, - за то, что ты красивая и ухоженная. За то, что ты умная и стремишься узнавать новое, если тебе это интересно. За то, что ты стараешься оставаться честной и за то, что ты никогда не бросишь. Ты всегда берёшь всю вину на себя, потому что думаешь, что всесильна. У тебя хорошее чувство юмора и харизма, и я не знаю, как тебя можно не любить. Я не понимаю, как один человек может быть настолько эгоистом и альтруистом одновременно, а ты доказываешь, что может.       Она села ко мне, выхватив сигарету из пальцев, затягиваясь.       -Ир, ты же бросила.       -С вами со всеми бросишь, как же.       У Иры на телефоне заиграла та самая песня, пока Ира не вырубила её. Это был будильник, чтобы подруга выпила таблетки, а меня словно окунули лицом в ледяную воду. Эту песню скинула ей я, как одну из своих любимых, но сейчас продала бы всё, лишь бы никогда её не слышать. Песня, которая теперь вызывала во мне только желание разбить телефон.       Этот день с Ирой я запомнила надолго. Я запомнила его, как день, когда призналась, что произошло насилие. День, когда я поняла, что у нас с Лексом есть срок, который рано или поздно истечёт. И что делать с этими двумя фактами, я совершенно не представляла.