Посреди нигде

      Проснулась я с чётким ощущением, что всю ночь по мне ездили мотоциклисты, решив, что моё бренное тело – это лучшая площадка для мотофестивалей всех времён и народов. Повернула голову, дабы понять, что это не извне кто-то сошёл с ума и с утра пораньше бьёт ложками по кастрюлям в стиле лучших рок-барабанщиков десятилетия, а мерзкий гул упорно доносится откуда-то из моей головы. Хотя, с чего вдруг ему не доноситься? Возможно, это крик о помощи, сигнал SOS и одиночный пикет моего мозга, в поддержку ЗОЖа и всего, что предполагает отсутствие похмелья как такового.       Я попыталась разлепить засохший рот, в котором ночью, кажется, пришло умирать минимум стадо слонов. Пиздец. Кто-то активно атакует мою голову, и это раздражает. Моя квадратная башка на данный момент не является ни Хиросимой, ни Нагасаки. За что, сука, бомбёжка?       Медленно, чтобы не травмировать свою психику окончательно, я приподняла одеяло. Я в штанах – это хорошо. Только в штанах, остальные предметы одежды я не засекла. Я всё ещё помню, каким трудом достались мне эти штаны. А дальше что было? Почему дальше в чертогах памяти зияет одна большая чёрная дыра, из которой слышится только злобное хихиканье и подъёбы сознательного из серии “Чё, напилась до беспамятства, лохушка? Ты хоть точно у Кадзу? Проверь и не позорься”.       Пришлось слушать внутренний голос, по совместительству главную суку сегодняшнего утра, которая меня гнобила. Гнобила притом за то, чего я не могу помнить вследствие праздника. Ладно, возможно, дело не в празднике, а в том, что я вливала в себя всё, что горит. Был бы боярышник – и им бы накидалась, чтоб падать ниже было некуда. А, нет, дальше упасть можно только в пару литров незамерзайки, но, увы, вряд ли я её найду в ближайшее время.       Пару раз моргнув опухшими веками, я окинула взглядом дом. Ну, я хотя бы у Кадзу, а не в канаве, это не может не радовать. Другой вопрос, откуда у меня синяк на плече? Кадзу меня всё-таки отпиздил? Я исполняла шоу-программу “Голые и смешные”? Я падала и вставала, по заветам чётких пацанских пабликов? Откуда, блять, синяк? И ведь даже не спросить у Кадзу – рядом его не наблюдалось, а, прислушавшись, поняла, что его в принципе дома нет. Класс. Я упала плашмя обратно на подушки и тупо смотрела в потолок.       Кажется, это третий раз, когда я напиваюсь до состояния дырки от бублика, вместо воспоминаний о вчерашнем дне. Обычно я всё помню и обычно мне стыдно, но чтоб полнейшая пустота – это редчайшее явление. Допустим, я могу простить себе первый раз такого пития: мне было четырнадцать, бутылки на даче одноклассника так вызывающе блестели, а разговоры знакомых о том, что водка без пива – это деньги на ветер, придавали мне уверенности в собственных решениях. Как меня тогда не выебли? Как мы тогда дружно не отравились пойлом из ларька “Алёнушка”? Хорошие вопросы. До сих пор думаю, что всю удачу я истратила в ту ночь: не отравилась палёной водкой, насильно не лишилась девственности и не спалилась перед родителями. Хотя с последним спорно – думаю, мама точно догадывалась, что не от привокзальных беляшей у дочери лицо отливает всеми оттенками серо-зелёного.       Второй раз был уже на выпускном, но и там меня можно оправдать. По законам всех клише был Лекс, я, бутылка коньяка, распитого для хорошего настроения на двоих, кабинка мужского туалета и пьяный петтинг в этой пресловутой кабинке. Нет, здесь ещё не было причины напиваться, но она появилась ровно в тот момент, когда мы с Лексом вышли из одной кабинки, а завуч вышел из соседней. В тот вечер у меня не было варианта не нажраться в хлам – я оттирала клеймо позора спиртом. Мы с моими одноклассницами мешали Лимончелло, абсент и спрайт. Такое хрючево не внушало доверия, но помогало избавиться от понимания, что завуч всё слышал. И это же хрючево давало надежду, что он хотя бы не сильно слушал.       Лекс тогда пил со мной скорее не от стыда, а из идейных соображений, потому что в паре должны быть общий интересы, так пусть наши хотя бы базируются на совместном алкоголизме. По-моему, со слов Лекса, в тот день я докопалась до завуча пьяная, прося прощения за собственную похоть. Почему у него? По совместительству он вёл Основы православной культуры в младших классах, так что перед ним я чувствовала себя минимум грешницей на Страшном Суде и считала, что именно он должен отпустить мои туалетно-сексуальные грехи. Кажется, я в этот момент курила и выдыхала сигаретный дым прямо в его раскрасневшуюся морду. Пиздец. Как вспомню, так вздрогну.       И всё. Две истории: слабоумие и отвага. Больше пить до состояния похмельной амнезии мне не хотелось никогда. Во-первых, приходится тратить слишком много времени на то, чтобы восстановить события вчерашнего дня по рассказам, видео и фото. Во-вторых, приходится тратить слишком много времени на то, чтобы попросить каждого сделать вид, что меня на этом празднике жизни не было, и не я ссала за кустами, распевая “Течёт ручей” Кадышевой, думая, что это верх комедии. Так что третьего выхода шальной императрицы никогда не должно было быть. Ладно, я была готова выпустить её исключительно на свадьбе Иры, но так как той в ближайшее время не предполагалось, то и позора, соответственно, не предполагалось тоже.       От весёлого утра воспоминаний, которые не стёр алкоголь, меня отвлёк звук открывающейся двери и ухмыляющееся лицо Кадзу. Красивый, свежий. Никаких отёков, никакого страдания на лице. Тот, сука, даже не скрывал своего гаденького веселья, прислонился к дверному косяку и сказал:       – Доброе утро. Выспалась?       – Убей меня, пожалуйста, чтоб не мучаться.       Кадзу хмыкнул, поставил на тумбу рядом графин с водой, какой-то из Чонгановских бутыльков и ничего не сказал. Блин, надеюсь, что это антипохмелин. Или цианид. Про графин с водой и говорить нечего: послав на хуй приличия и стаканы соответственно, я присосалась прямо к носику и начала жадно дуть воду. Пиздец. Почему так плохо? И почему так хочется сраного говяжьего “Доширака”, да чтоб поострее? Это что, в культурный код вписано? Пить чай с тортиком после двадцати рюмок водки и жрать пластмассовую лапшу с похмелья – вот, собственно, и вся моя культура пития. А папа приучал пить проверенный мартини и закусывать. Прости, пап!       Отставив наполовину пустой (или наполовину полный? Я скорее оптимист или пессимист после таких слов?) графин, я упала обратно лицом в подушку, поглядывая одним глазом на Кадзу. А ему ебать весело! Конечно, он же не пил, наверное. Хотя почему наверное – точно не пил. По крайней мере в том промежутке, который у меня всё ещё присутствует в памяти, он не пил. Возможно, забухал потом, когда увидел мои выкрутасы. От безнадёги. Возможно, даже закурил. Я бы не удивилась. Но на его месте я бы скорее пустырник попробовала. Жрать. Из земли и сразу с корнем, чтоб наверняка.       Кадзу сел на кровать и провёл по моим волосам. Я, понимая,что знание неизбежно, сразу спросила:       – Я вчера чудила?       Он усмехнулся:       – А ты не помнишь?       – Нет. И меня бесит, что, судя по твоему довольному еблу, помнишь ты. Всё совсем плохо? По шкале от одного до десяти?       Он прилёг рядом со мной и уточнил:       – А что последнее помнишь?       Я потёрла глаза, осознавая, что вчера не смыла макияж. Господи, убей меня:       – Помню, как переодевалась после неудачного файер-шоу имени Мэй: Великой и Ужасной! Это ещё отдаленно, но припоминаю. А дальше чёрная дыра, размером с моё лицо опухшего Смешарика.       Я заметила, что Кадзу смотрит на меня с нечитаемым выражением лица. Я что-то не так сказала? Мне пиздец? Подождите, он же должен был знать, разве нет? Или как я ему объяснила причину, по которой праздничное кимоно теперь навсегда пропахло угольком и копчёной бабой? Или я ничего не объясняла? Зная себя, последний вариант слишком вероятен.       – Так вот оно что. Ты вчера предпочла не рассказывать.       – Блять, – я тяжело выдохнула. В голове отдалённо, фоновым шумом, пронеслись мои крики “Никому не говорим о произошедшем! Никому!”. – Кажется, мне не стоило этого говорить?...       Вчера мне, Мэй и Сатоши показалось прекрасной идея устроить шоу. Я настаивала, что для молодых-брачующихся необходима крутая культ-программа, в крайнем случае хотя бы эффектный тост. “Свадьба должна запомниться на всю жизнь” – повторяла я, предполагая, видимо, что потом молодые при воспоминаниях об этом дне должны вздрагивать и креститься. Мэй на тот момент уже была согласна на всё, лишь бы я перестала ей подливать, а Сатоши просто не мог пропустить парад безумия.       Изначально Азуми не участвовала в плане, пока Сатоши не взял её за воротник и не повёл с нами. Нам он объяснил, что, во-первых, она может быть очень полезной и милой, если повезёт, а во-вторых, кто знает, вдруг её начнут пытать, когда увидят, что нас нет. Думаю, со стороны это выглядело как самый настоящий захват заложников, с тем лишь отличием, что вряд ли заложники так рьяно пытаются проклясть, не боясь террористов от слова совсем.       В доме Сатоши чего только не было. В таких ситуациях говорят обычно “от гандона до батона”, но я скажу, что там были стаканы, так что мы по-тихому успевали подбухивать, пока уговаривали Мэй на фаер-шоу. Ну, по крайней мере вчера я верила, что у нас есть полный набор выездного цирка для бедных. Мэй, как главный факир и фокусник в одном лице. Я, как главный клоун современности, для образа не хватает только красного носа, но ещё не вечер, я могу и подраться с кем-нибудь. Сатоши, как шпагоглотатель, потому что я не слепая и спалила вещи Хонга, а ещё потому что я не теряла надежды, что после всех своих шуточек он подавится каким-нибудь острым предметом. Потом я начала предлагать Азуми вылезать из какого-нибудь мешка под флейту, потому что нам не хватает заклинателя змей и змеи соответственно. После того, как мне достаточно доходчиво объяснили кинутым в меня стаканом, что змеёй быть не хотят, Азуми мы разжаловали до гимнастов.       Забавно, что она кинула в меня стаканом, в котором всё ещё был алкоголь. Спирт потёк по кимоно, оставляя не самые симпатичные пятна. Я только отмахнулась: не сахарная, не растаю, а алкоголем от меня и так за три километра пасёт, так что тем более не страшно. Не страшно это было до того момента, пока Мэй всё же не решила выебнуться, благо на улице, своим владением огнём. Нет, огонь до меня не долетел. А вот искры, которые вскакивали то тут, то там на земле задели проспиртованное кимоно. Зато уроки ОБЖ в школе пригодились. Каталась по заснеженной земле как бешеная. Кажется, даже протрезвела от адреналина. Пришлось догоняться в моменте. Из горла. Под одобрительный вой Сатоши.       Сатоши начал искать мне какое-нибудь кимоно на замену, а я на замену спиздила какие-то штаны, которые были мне велики, но не критично. Просто свободно. Просто это рэп. В таких штанах хочется записать свой первый альбом про бывшего, который в меня не верил, а теперь жалеет, ведь я стала крутой и богатой. Ах да, богатой я не стала. Крутой тоже. Рэп, как жанр, здесь ещё не придуман. Грустно. И никаких тебе песен про красивых мальчиков и меркантильных девочек. Или мне стать первооткрывателем?       Так что я благодарила судьбу, что надела трусы. Кажется, ржала как конь, пока Сатоши пытался всеми силами засунуть пьяную меня в штаны, Азуми страховала нас сзади, а Мэй сидела на полу и говорила, что всю вину за поджог возьмёт на себя. Не помню, взяла она по итогу всю вину на себя или нет, но в голове точно присутствует картина, как я смотрю на безэмоциональное лицо Такао через дырку в кимоно. Блять, я серьёзно так вчера сделала? Вот пиздося.       Кадзу, слушающий признание с поличным, только и успевал прятать улыбку, параллельно протягивая мне стаканы с водой. Золотой мужик. Господи, если у нас когда-нибудь будут дети, то пусть пойдут характером и выдержкой в него. Если пойдут в меня, то их ёбнут за первым поворотом. При том я же и ёбну. Я б себя не вытерпела.       – А что дальше, хоть убей, не помню. Скажи, что ты сразу же меня отвёл спать.       – Почти, – он выдохнул, лёг на спину и посмотрел на меня, следя за реакцией. – Ладно, с сожжённым кимоно разобрались. Потом ты пришла и стала пытать Масамунэ. Исковеркала его имя раз десять. Потом не отстала, пока он не ответил тебе, какой идеал женской красоты.       – Ну, это не так и страшно.       – Ещё пожелала ему долгих лет жизни.       – Погоди, он же ронин? Он же…       – Да.       – Пизда. Надо будет извиниться.       – Потом ты потащила Мэй и Азуми танцевать. Заставила играть музыкантов свою музыку. Не до конца понимаю, как ты им объяснила мелодию, но зато текст ты орала славно.       – Имеешь в виду, что я пела славно?       – Нет, родная. Орала ты славно.       – Блять. И потом я легла спать?       – Нет, потом нам пришлось вас растаскивать силой. Азуми записала тебя в хорошие люди. Удивила этим. Повёл домой. Ты порывалась пойти плавать. Обиделась, что я не дал тебе поплавать в ночи. Оказалось, что украла бутылку сакэ. Вступила в бой с обувью, потому что не смогла развязать шнурки с первого раза. Упала с кровати, – он провёл по моему синяку и сдержал смешок. – Думаю, сама заметила. А, рассыпала везде табак, когда падала. Точно. Спела мне все песни… Забыл. На “В”.       – ”Виа гра”?       – Их ты тоже упоминала, но нет. “Винтаж”, вспомнил. Пару раз ударила меня, когда я попытался уложить тебя спать. Потом, правда, всё же уснула. Пару раз ударила во сне пятками.       – Да пиздец, – я накрылась одеялом с головой и громко застонала, понимая, что вообще за вчера успела натворить. – Я больше никогда не буду пить. И курить. И ругаться матом. И выходить на улицу. Короче, теперь я принципиально не выхожу дальше этой кровати.       Кадзу, хмыкнув, стянул с моей головы одеяло и прищурился:       – Придётся выйти. Хотя бы умыться. От тебя очень мило пахнет…       – Перегаром?       – Именно им. Ничего против не имею, – он повернулся и поправил мне волосы. - Но от тебя идёт шлейф уставшего алкоголя.       Я заржала, прячась обратно под одеяло. Господи, какой лютый кошмар. Попыталась спихнуть Кадзу с кровати, потому что говорить девушкам, пусть и с похмелья, что от них воняет – это некрасиво. Даже если от них и правда воняет. Он в долгу не остался, сначала забрал одеяло, потом начал красть подушку. В конце феерии клептомании с кровати спихнули меня и отправили умываться. Спасибо. Надеюсь, пункт выдачи пары-тройки порций аспирина находится прямо рядом с тазами для умывания. Я же не одна, наверное, нажралась. Надо проверить Мэй. И Азуми, наверное, тоже стоит, как бы та Богу душу не отдала.       Пункт выдачи аспирина я не нашла, но зато быстро нашла Мэй. Та в отличие от меня, кажется, вчера даже пыталась смыть макияж. Другой момент, что у неё не получилось, потому что остатки былой красоты были пятнами размазаны по лицу. Класс. Хотя бы не одна я выгляжу плохо. Мы посмотрели друг на друга. У той в глазах читалось всё, что она думает обо мне и о моей матери, которая, уверена, увидев меня смотрела бы точно также.       Видимо, теперь у нас традиция – встречать вместе похмелье и грустно кривить лица на помятые рожи в отражении. Она, кстати, тоже ни черта не помнила со вчерашнего вечера. Пересказала ей то, что мне рассказал Кадзу. Мэй ужаснулась, а потом силилась вспомнить, что было после того, как её увёл Такао. С условием того, что проснулась она у Чонгана, даже одетая и слегка умытая, могу предположить, что примерно ничего интересного, что можно было бы перетереть.       Умывшись, Мэй уточнила:       – Получается, нам сейчас следует сходить к Азуми?       – Ага. Все прелести похмелья со мной ты уже познала в прошлый раз. Пошли её чаем отпаивать.       – Думаю, что всё её вчерашнее, по рассказам Кадзу, дружелюбие испарилось. У тебя нет ощущения, что она в нас чем-нибудь кинет и прогонит?       Я пожала плечами:       – У меня такое ощущение каждый раз, когда я иду на встречу к Азуми. Просто оно меня не останавливает.       Мы дошли до Азуми. Дошли очень медленно, потому что обе боялись лишний раз сделать резкое движение. Мэй ради приличия постучала. Я без приличия сразу открыла дверь и застала картину, как две грустные, похмельно-помятые рожи подняли на нас глаза и в унисон устало вздохнули. Сатоши и Азуми. С удовольствием приняла их в свой кружок “Сладкий чай с похмелья”. Когда Азуми достала рисовые лепёшки, послав нас в пешее эротическое всего лишь три раза вместо предполагаемых изначально тридцати, я поняла, что это если и не дружба, то уже крепкое товарищество.       Из нас четверых всё от начала и до конца помнил только Сатоши. Воспоминания Азуми были от начала праздника и до конца, как её вёл Масамунэ до дома, но с пробелами. Именно этим она и объясняла нам факт, что никогда не примет историю, где я хороший человек, а мы втроём стояли и распевали Меладзе в обнимочку.       – У твоего Меладзе, кстати, идиотские стихи, – поспешила меня уведомить Азуми. Чтоб я не расслаблялась, видимо.       – Так ты же не помнишь, что мы вчера танцевали, значит, не помнишь и под что, – я поправила её версию происходящего. Азуми смутилась и принялась пить чай, просто с более недовольным выражением лица. Ну, а что, не одной же мне проёбываться?       – Штаны мне, как я понимаю,никто не вернёт? – Сатоши лениво жевал, запивая лепёшку чаем. И всё-таки нам всем бы не помешал старый-добрый “Доширак”.       – А тебе они сильно нужны? – Вопросом на вопрос ответила я.       – Нет, но я б из вредности забрал.       – Можно я из вредности тебя на хуй пошлю?       – У меня от вас двоих болит голова, – Мэй сжала виски и посмотрела на меня. Кажется, взглядом просила прекратить пререкаться.       – А у меня от твоего грустного вида болит сердце, – я прислонилась к Мэй и вымученно улыбнулась.       Азуми, сжав зубы, сунула нам ещё жранины и бросила:       – Боги, ну, может, хоть так вы заткнётесь?!       Мы переглянулись с Сатоши. Ладно. Еда – это то немногое, в чём мы единогласны. То есть живём и жрём по принципу “Дают – бери, не дают – отбери”.       После непродолжительного чаепития мы с Мэй вышли из дома Азуми и снова медленно потопали по дороге. В этот раз идти медленно нас заставляли булькающие животы, заполненные чаем до отказа, а у меня ещё и разбухшие лепёшки. Мэй, кстати, тактично отказалась от еды, чему никто не удивился. А чему удивляться? Её зеленоватый оттенок лица говорил громче, чем она уверяла, что просто не голодна. Ага, конечно, не голодна. Сыта по горло собственным похмельем, я бы даже сказала.       Мы дошли до развилки, на которой нам следовало пойти в разные стороны: ей к Чонгану, а мне домой. Странно это звучит, разве нет? Называть дом Кадзу своим домом даже звучит как-то нелепо. Я квартирантка! Приживалка! Эскортница! Содержанка! Давайте определимся на берегу, как мне следует себя обозначить, чтобы никто не думал, что я теперь живу в доме Кадзу на правах хозяйки. Хотя какая, к чёртовой матери, из меня хозяйка? Я до сих пор уважаю растворимый кофе именно по причине того, что кофе из турки не уважает меня и убегает прямо на плиту каждый раз, а для кофемашины слишком нищая. Хозяйка – это же кто-то, кто умеет поддерживать семейный очаг. А я? А я с семейным очагом могу провести только одно действие – прикурить от него.       – Как планируешь провести день? – Мэй посмотрела на меня и зевнула.       Я пожала плечами, улыбаясь:       – Сейчас приду и буду спать. Я ни хрена не выспалась.       – Интересно, почему? Мы спали часов десять, если не двенадцать.       – Потому что пьяный сон не считается. Если спишь пьяная, то можно считать два часа за час.       – Думаешь? – с сомнением уточнила Мэй.       – Уверена!       Мы стояли на улице и не спешили расходиться. Во-первых, погода была недостаточно мерзкой, чтоб от неё прятаться, но достаточно мерзкой, чтобы протрезветь окончательно. Не то противная морось, не то рассол: вроде как-то фу, а вроде с похмелья спасает.       Мэй стояла, запрокинув голову к небу и прикрыв глаза. Глубоко дышала и, немного выждав, снова спросила:       – А после того, как выспишься?       Я снова пожала плечами:       – Не знаю. Возможно, помоюсь целиком. Или поем. А к чему вопрос? Есть какие-то конкретные предложения? Ну, там, девичник или пижамная вечеринка? Выселим Кадзу к Чонгану, запрёмся в доме и будем обсуждать, какие же “мальчишки – дураки”?       Мэй улыбнулась и покачала головой:       – А почему именно Кадзу к Чонгану выселим, а не наоборот?       – Потому что Кадзу спрятал в доме бутылку, которую я вчера случайно прихватила с собой. И вдвоём мы быстрее её найдём.       Побледнев от упоминания алкоголя, она выдавила сквозь измученную улыбку:       – Случайно?       – Что бы там не говорил Кадзу – да, случайно. Наверное. Не помню, но буду думать, что я не виновата. Но вообще вопрос остаётся открытым – у нас какие-то планы на вечер или ты просто ради интереса спрашиваешь?       Она справилась с накатившей тошнотой и глубоко вдохнула носом прохладный воздух. Посмотрев на меня, улыбнулась и отвела взгляд в сторону, куда ей предстояло идти:       – Никаких. Просто интерес. Встретимся позже?       Я кивнула и направилась в сторону дома. Блин, забыла спросить, какие планы на вечер у Мэй. Вот же эгоистка! Лишь бы о себе поболтать и о том, как сладко я буду спать и какие у меня будут яркие сны. Хотя я себя знаю: с похмелья никаких снов не бывает, а те, что бывают больше похоже на бред под температурой сорок. Вечно куда-то падаешь, обо что-то спотыкаешься, где-то тонешь. Может, это один из признаков, что печень начинает отказывать?       Дойдя до дома и открыв дверь, заметила, как Кадзу сидит, греет воду и достаточно нервно дёргает изредка щекой. Твою мать, что-то случилось? Опять? Вот здесь я точно не виновата, меня не было от силы час. – Кадзу? – Я аккуратно подошла к нему со спины. Знаю же, что он сразу услышал, как я вошла. Просто не повернулся. – Всё в порядке?       Мне нравилось находиться с ним в вечном тактильном контакте. Очертить мышцы спины, провести ладонью по волосам и зарыться пальцами в пряди. Приобнять, провести по ключицам и груди. А ещё мне нравилось, что он не воспринимает это как заигрывания. Не флирт, не прелюдия. Он просто успокаивался под моими руками. Не нервничал, переставал дёргать щекой. Его дыхание выравнивалось. Приятное чувство.       – Кира, – его тон был спокойным,но серьёзным. – Если бы все, кого ты знаешь, покинули клан, то покинула бы ты его следом, зная, что это приведёт к… Плохим последствиям?       Я присела уже рядом с ним и аккуратно, но требовательно развернула его голову в свою сторону за подбородок. Глубокие и злые глаза. Злые как факт, всегда немного с претензией, с угрозой, с молчаливым обещанием убить одним взглядом. Меня или за меня?       Я даже не стала долго думать:       – Конечно. Плевать на последствия, мне важны мои близкие. Без вас я сдохну. К чему вопрос?       А, действительно, к чему вопрос? Что он хочет услышать от меня? Мне плевать на клан, как таковой. Плевать на пейзажи, дома и людей, с которыми я и словом не перекинулась. Возможно, это прозвучит жестоко, но мне действительно плевать на всё и всех в этом клане, кроме моих близких. Это не моя жизнь, но люди в ней – мои, от и до, от макушки до пяток, со всеми своими секретиками и внутренностями. Вряд ли я осталась в клане, если бы забрали всех-всех. Оставьте хотя бы Чонгана, я люблю этого деда. Или оставьте Азуми – это же ей нельзя покидать клан.       Кадзу снова дёрнулся от моего ответа. Да что происходит-то? Что я говорю не так? Он ведь сам это всё прекрасно знает. Для меня клан – это не более, чем декорация. Ну, можете на фоне поставить постапокалипсис, египетские пирамиды или храмы Индии, какая разница-то для меня?       – Прости, – он взял мою руку и нежно прижался к костяшкам пальцев. – Уточнил.       Я подняла на него взгляд и слегка сощурила глаза:       – Кадзу, если мне что-то нужно знать, то ты скажи, пожалуйста, сейчас, пока я не надумала какой-нибудь херни. Нам пиздец?       Он выдохнул и, качнув головой, постарался улыбнуться:       – Вечером дойду до Такао. Не потеряешь?       Я фыркнула и откинулась на спину:       – Во-первых, мне не пять лет, чтобы я тебя потеряла. Во-вторых, я буду отсыпаться. Так что, прости, милый мой, но тебе попалась на редкость чёрствая девушка, которая не будет бегать в слезах по клану, если её мужик вышел из поля зрения.       Он рассмеялся, но как-то невесело. Будут обсуждать с Такао, какой погром мы вчера устроили? Готов взять за меня ответственность перед другом? Какая прелесть. Вот за это он мне и нравится. Я обвила руками его шею и прижалась к нему ближе. Уткнулась лицом и глубоко вдохнула его запах. Ради этого можно жить. Мне с ним очень повезло.

***

      Сон – это всё ещё лучшее лекарство. Нет, правда, по-моему, хороший сон не сможет вылечить только совсем уж смертельные заболевания, но так как от похмелья только хочется сдохнуть, то, в принципе, меня сон вылечил.       Я валялась и самым наглым образом ничего не делала. Лень – это мой лучший друг и соратник, тем более когда я лежу под мягким одеялом, на чистых простынях. Хотя, конечно, иногда мне приходилось снимать с себя маленькие кусочки табачных листьев, как напоминание, что я вчера творила. Ну и ладно. Зато сегодня я ничего творить не собираюсь. Наверное. Предпосылок для пиздеца, в любом случае, не было.       Правда, минут через тридцать просто лежать стало скучно. Оно и понятно: дома я могла пару часов залипать в телефон, наблюдать за тем, как чистят ковры, режут мыло и радоваться жизни, скидывая дерущихся маргиналов Лексу с подписью “Мы”. У меня был ежесекундный доступ к огромному количеству информации, что не могло не радовать. Другой вопрос, конечно, что я предпочитала читать сплетни, кто с кем из звёзд расстался, но тут уже вопрос приоритетов.       Короче, мне стало скучно. Я встала, налила себе остывший чай (греть чайник я не рискнула – ещё пожара нам не хватало). Походила из стороны в сторону, вспомнила стихотворение про Бычка, который идёт, качается и вздыхает на ходу. Очень теперь понимаю Бычка. У него, наверное, тоже не было вай-фая.       Я допила чай, в который раз удивившись, как мы с Кадзу идеально подходим друг друга: оба в рот ебали нормальный, вкусный чай. Он заварил скорее чифир, но это было всяко лучше той ослиной мочи, которую заваривала я. Главное, чтоб к нам в гости “на чай” не заглядывали. У нас тогда друзей не останется. В беде друг, конечно, не бросит, но после такого сказочного гостеприимства кинет и будет прав.       Я забралась в штаны, которые вчера отжала у Сатоши и быстро их затянула. Вот это я понимаю – вещь! Основная проблема кимоно заключалась в том, что всем и каждому было видно что я, блять, кривая, а узлы - не мой самый отточенный навык. Здесь же всё было проще: натянула сверху толстовку, накинула поверх кимоно вместо плаща и можно идти.       Идти я, понятное дело, решила к Такао. Условно, если у них свои секретики, то я просто пошла бы к Мэй. Зайти к Такао – это скорее мило улыбнуться, попросить прощения за вчерашний дебош, сказать Кадзу, куда я свалила, если меня прогонят или посидеть в мужской компании, если не прогонят. Одна из немногих возможностей не сдохнуть со скукоты.       Собственно, это ещё одна причина, по которой я не представляю, как все уедут в столицу, а я… Останусь здесь. Дни превратятся в вязкую рутину. Ежедневно я буду наблюдать только за сменой дней. Временами буду болтать с теми, кто остался. А если уйдут в последствие и они? Я же повешусь на собственной ремне у первого дерева в лесу. Скука – вот причина, почему я сейчас не хочу оставаться одна. Ладно, плевать. Не хочу об этом думать дольше минуты.       Я быстро взлетела на порог, ради приличия постучала пару раз, оповещая о своём прибытии и решительно вошла к Такао. Увидела на лицах присутствующих лёгкую смесь стыда, удивления, сожаления и чего-то ещё, что испытывают тараканы, когда резко включаешь свет на кухне. “Нас спалили, валим под кухонный гарнитур, братья, она всё равно там не никогда нормально не мыла!” – что-то такое.       Все сидели и не до конца понимали, на кого смотреть: на меня, друг на друга, на какую-то сраную орущую птицу за окном. Мэй, Сатоши, Масамунэ, Такао и, конечно же, Кадзу. Перед ними были какие-то карты, какие-то свитки, какие-то свитки, в которых я понимала примерно ничего, но подозревала, что вряд ли эта компания решила поиграть в местный аналог “Монополии”.       Честно, изначально я ничего страшного в этом не увидела. Я бы могла свести всё к шутке, посмеяться, что меня не позвали на самую лучшую в мире тусовку, обратиться с наигранной обидой к Мэй, что та устроила свою пижамную вечеринку без меня и… Всё. Я бы смогла замять конфликт, но моя чувствительная жопа мне шептала, что дело пахнет писюнами. Потому что это непохоже на просто посиделки. На “просто посиделках” не изучают карты и свитки. На “просто посиделках” выражения лиц не могут быть настолько сосредоточенными.       – Здесь происходит что-то, о чём я не должна знать или что-то, о чём мне забыли сказать?       Я следила за ними. За их грёбаными реакциями на слегка виноватых лицах. Мэй быстро переглянулась с Такао, тот метнул недовольный взгляд в Кадзу, а сам же Кадзу смотрел вроде и на меня, и мимо меня одновременно.       – Кира, – начал Такао, но был резко прерван жёстким голосом Кадзу.       – Домой иди. Пожалуйста. Объясню потом.       Я стояла и не понимала, что происходит. Знаете же это гаденькое чувство, когда все в курсе, о чём идёт речь, кроме тебя? Вот умножьте его раза в три, за каждую карту, раскрытую перед этой компанией. Получится примерно нужный уровень недовольства.       – Давно мы на приказной тон перешли? – Я сложила руки на груди и приподняла одну бровь. Обожаю эту позу. Всем своим видом говоришь “А сам-то понял, что ты только что сказал, идиот?”. В этой позе яд на кончике языка сам скапливается. – Я задала конкретный вопрос.       – Кира, послушай, – Мэй. А голосочек-то какой тонкий. Не девочка, а блядский звонкий колокольчик. – Мы знаем, что Кадзу не рассказал тебе всё, но, послушай…       – Как красиво звучит. “Не рассказал тебе всё”. Кажется, мне никто ни хуя не рассказал. Что происходит?       Все молчали, уперев взгляд в пол. Только Масамунэ и Сатоши не сверлили взглядом дырки в досках: Масамунэ просто не лез и смотрел в сторону, а Сатоши поднял на меня глаза, хмыкнул и быстро раскидал всё по полочкам. “Мы долго молчать будем? Спалились вы, конспираторы” – так она начал свой короткий и лаконичный рассказ, что завтра им предстоит идти туда, не знаю куда, к каким-то войнам, которые ищут Мэй. Идут все, кто присутствуют в этой комнате, за исключением главы клана и, конечно же, меня. Нет, конечно, это не так опасно, ведь там, с огромной вероятностью, войны достаточно пьяные, чтобы разобраться с ними быстро.       Я кивнула Сатоши и усмехнулась. Хотя бы ему спасибо. Посмотрела на Кадзу, который с вызовом не сводил с меня взгляда. Мне не хотелось обращаться к нему. Слишком много яда скопилось во рту. Как бы не прожечь ему лицо, выплюнув пару-тройку фраз. Я глянула на Такао:       – Получается, что я с ними, конечно же, совершенно точно и абсолютно стопроцентно, никуда не пойду?       – Нет, Кира.       – Потому что это, конечно же, ясно как день, очень опасно, я буду мешаться, и куда меня такую? Потому что в клане, кто бы сомневался, мне будет лучше и безопаснее. И это нужно скрывать? Ничего нового и непривычного. Как неожиданно и…       – Нет, – Кадзу. – Потому что я попросил, чтобы ты не шла.       Такао развёл руками, поясняя ситуацию:       – Я не был против. Это одна из немногих твоих возможностей с минимальным риском и хорошей защитой выйти за пределы клана. Но Кадзу просил.       – Ну, раз Кадзу попросил…А вы мне, кстати, когда сказать собирались? Перед тем, как уйти или решили, что мне Такао всё прояснит после вашего ухода?       – Кира, – Мэй постаралась улыбнуться мне, но не встретила никакой ответной реакции.       – Я просто спрашиваю. Хотя, наверное, похуй. Вы так дружно решили не посвящать меня в планы, так дружно решили за меня и так дружно попытались скрыть свой, сука, уход, что у меня есть к вам ещё одно предложение, – в ответ мне раздалась напряжённая тишина. – Сходите дружно на хуй.       – Кира, прошу, давай поговорим. Спокойно поговорим, – вымученно произнесла Мэй, но я отмахнулась.       – Охуенно мы утром поговорили, зайчик. Ну, знаешь, когда ты мне ничего не сказала. Или что? Ты мне очень хотела сказать, но обещала Кадзу, что не скажешь? Спасибо. Очень честно с твоей стороны. Как же меня это всё достало…       – Успокойся. Прошу.       Это сказал Кадзу. Я развернулась и улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой. Прямая осанка. Гордый взгляд из-под полуопущенных ресниц:       – Да пошёл ты. Прости, что так мало поспала и испортила тебе весь план, в котором ты наёбываешь меня за спиной, решая, что мне будет лучше. Как же вы меня все заебали со своими интригами, блять. Я вообще в этой херне принимать участие не должна. Но вы… Блять, всё.       Я развернулась и собиралась выйти за дверь, как почувствовала, что Кадзу схватил меня за запястье Не сильно, но сам факт.       – И только попробуй за мной пойти. – Я повернула к нему голову, с силой скинула его руку и вышла. Так, как задумывала изначально.       Буквально слетела со ступенек, спасибо, что хоть не навернулась. Не удивилась бы вообще, но сейчас при всём желании упасть бы не получилось. Гнев просто подталкивал в спину, не давал ногам сгибаться, как положено, и грел изнутри. Внутренняя злость подгоняла: просто вперёд, к тому краю, где виднеются крайние дома клана. Быстрее. Просто выпустить пар. Пару раз даже оглянулась: никто ли не идёт за мной. Никто даже и не думал идти. В другой день, при других обстоятельствах я бы даже расстроилась, обиделась, может разозлилась бы, но не сегодня и не сейчас. Сейчас понимание, что никто за мной не идёт по пятам, не просит успокоиться, не требует разумности только бодрило. Быстрее.       Я не знаю, что меня злило больше. Мэй, которая решила, что подруга – вещь хорошая, но врать ей в лицо можно и даже нужно? Интересно, а если бы, к примеру, Кадзу мне изменял и просил не говорить, то также поступила бы? Сделала бы вид, что ничего не было, что всё в порядке, что всё, блять, под полным контролем?       Такао злил тоже, хотя не так, как остальные. Почему прогнулся под него? Почему не отстоял своё мнение? Он же грёбаный глава грёбаного клана, он может диктовать правила. Но нет, ведь Кадзу – друг, а значит прислушаемся к нему. Выполним его сраную просьбу. Надеюсь, в следующий раз, когда Кадзу ёбнется и попросит ошпарить меня кипятком, то Такао и здесь ему на уступки пойдёт. Друг же, что такого. Я-то ведь не друг. Таких, как я, друзей, только за хуй и в музей.       И Кадзу. Вишенка на торте. Об одной только мысли о нём сейчас у меня горела жопа так, что озоновый слой истончился до критических значений, а таяние ледников неминуемо стало наступать по всей Империи. Грёбаный, сука, Кадзу. Я не до конца понимала, что в его поведении хуже всего, потому что тошнотворным и мерзким казалось всё. То, что он ничего не сказал – раз. То, что он соврал, мол, нет ничего такого, что стоит говорить – два. Приказной тон – три. Просьба, чтоб Такао изменил своё мнение, дабы я осталась в клане – четыре. Конечно, пятым пунктом можно было бы вынести попытку схватить за руку, задержать, но здесь я нарывалась сама. И если бы он попытался преградить мне дорогу, то, наверное, я бы его ёбнула. Бой бы не выиграла, но ударить по яйцам пару раз смогла бы. В воспитательных целях.       Я шла всё дальше, практически бежала. Это нечестно. Единственная мысль, которая крутилась в голове – это мысль о том, как же всё, сука, нечестно. От начала и до конца, с самого первого идиотского дня. Нечестно, что я попала в клан. Нечестно, что я не смогла вернуться. Нечестно, что я вынуждена сидеть в пределах клана, только потому что так “безопаснее”, так же “правильнее” и всем так будет “спокойнее”. Ебучее лицемерие. Потому что в клане ровно столько же опасностей,сколько и за его пределами. Сдохнуть я могу и в клане, и в каком-нибудь городе. Нарваться на проблемы я могу и в клане, и за вне клана. Только все либо не хотят это понимать, либо снова что-то от меня скрывают. Внешность отличается? Плевать, замаскируйте меня как-нибудь. Пакет на голову мне наденьте. Готова молчать, изображать из себя немую. Но не готова я всю жизнь провести в клане, зная, что его не покидают два человека: Азуми и я. Предательница и… Заложница обстоятельств.       Я шла по долбаному лесу, которому не было ни конца, ни края. Кадзу как-то говорил, что территория клана достаточно протяженная, лес – это тоже земли клана. Всё, до куда я могла дойти являлось собственностью клана. Интересно, а если я буду идти только прямо и никуда не сворачивать, то как далеко я уйду? Я вообще куда-нибудь выйду или просто навсегда потеряюсь в лесу? Может, проверить?       При этом я понимала, что проверять не буду. Я не хотела теряться. Не хотела нарываться на неприятности. Я вообще ничего этого не хотела. Я хотела за пределы клана, посмотреть, как может течь жизнь не в тихой деревне, но чтоб рядом был хоть кто-то. Хотя бы Кадзу. Чтоб он был рядом, рассказывал о вещах, которых я не знаю. Чтобы он показал мне мир, в котором я готова жить, но с ним. Это же честно, разве нет? Не нужно ему меня оберегать, спасать, держать под стеклянным колпаком. Немного свободы и крепко держать за руку. Вот и всё. Я бы не вырывалась.       В носу снова неприятно защипало, а глаза начало жечь. Какие-то злые слёзы обиды потекли по щекам, а я только и делала, что успевала их смахивать. Это так жалко. Я ненавидела лес. Ненавидела природу. Ненавидела всё, что подразумевало натуральность и экологичность. Я выросла ребёнком из поколения кока-колы и самой яркой рекламы,от которой у детей всех возрастов плавился мозг. И после этого мне предлагали съездить в лес? Спасибо, но нет. Всегда больше предпочитала асфальт и радужные разводы бензина. А теперь что? Сидеть всю жизнь на ебучих брёвнах? С мужиком, пусть и любимым, но конченным? А если он помрёт, то что тогда я буду делать? Вешаться? Так давайте сейчас, чего ждать?       Выдохлась, потому что не заметила, сколько прошла-пробежала. Понимала только, что достаточно темно, но огней клана уже не видно. Развернулась, чтобы понимать, куда идти. Я шла только прямо, так что пойду прямо, но в противоположную сторону. Чтобы потеряться на прямой дистанции нужно быть совсем невменяемой.       Я села прямо на землю, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом, как делала это всегда в детстве. Да и в подростковые годы. Как делала это на протяжение всей своей жизни, когда понимала, что всё идёт не так, а я в очередной раз оказалась за бортом. Почему-то на ум упорно шёл Лекс: наши ссоры, стычки, скандалы, примирения и огромное количество вопросов друг к другу. Признаться честно, я думала, что с Кадзу всё будет по-другому. С ним и так, конечно, всё по-другому, но ссоры и стычки из отношений со мной никуда не делись.       Может, я зря наговаривала на Лекса? Может, не совсем он был мудаком всё это время? Вдруг понял, что со мной так можно и нужно. А даже если был мудаком, то вдруг мудаковатее его сделала я, а сейчас в мудаческую веру обращаю и Кадзу? Если я и есть корень всех проблем и того, что мои отношения катятся под откос? Наверное, даже если бы я вступила в отношения с праведником, то и того бы испортила. Меня бы и святой безгрешный хорошенько отдубасил, чтоб знала своё место. Кажется, я стала захлёбываться уже своими соплями-слезами. Пиздец.       Почему с Кадзу всё так? Мне хорошо с ним. Не так, как с Лексом, по-другому хорошо. Когда мы ругались с Лексом, а после я себя жалела, но так или иначе мне тоже было хорошо. Мне казалось, что это яркая любовь. Больная. Красивая. Про такую снимают фильмы и пишут книги. Сид и Нэнси. Идеальная пара, настолько ебанутая, что ни для кого больше не подойдёт, только друг для друга. А с Кадзу не так. Мне не нравится с ним ругаться. Когда мы ссоримся с ним, то я не чувствую себя девушкой звезды или главной героиней в фильме – я просто чувствую, что всё летит в пизду с неконтролируемой скоростью. И никаких тебе американских горок. Только вниз, в самый ад.       Я утёрла слёзы и откашлялась. И что мне со всем этим делать? Что? Есть какой-то вариант, при котором мы не ругаемся? Снова говорить? Переливать из пустого в порожнее? Обсуждать проблему по сотому кругу, когда проблемы по сути и нет? Какое же это всё дерьмо. Понимаю теперь, почему мы могли подраться с Лексом: так легче выплеснуть пар. Потом можно спокойно извиниться, замять проблему и классно потрахаться. Проблема не уйдёт, но зато минимум рефлексий, бонусом парочка оргазмов. А здесь эти ваши здоровые отношения, которые только всё усложняют. Стреляйте, я больше этого не вынесу.       Откинулась на спину, чувствуя, какая земля холодная, но уже по-другому. Не как в первый день, когда я сюда попала. Тогда она была остро-холодная, а сейчас словно готовилась оттаять, сама уставала от своей холодности. Как же долго я в этом клане и как же странно здесь ощущается время.       Со спины раздался какой-то шорох. Я обернулась, но ничего не заметила, так что списала всё просто на ветер. Наоборот, пусть будет шорох – так выше моя вероятность представить себя героиней какого-нибудь малобюджетного кино. Вот я сижу, на фоне бушует ветер, я в слезах, а потом приходит Он, светит солнце и птички свистят, рыбки нам песню спели. Заебсиь же было бы? Жаль, что в паспорте у меня чёрным по белому написано “Кира”, а не “Ариэль”. Да и рыжий мне точно не пойдёт. И пиздеть я люблю, притом много, так что хер бы что Урсула получила, а не мой голос. Хотя я и жестами всех утомить могу.       Всё с той же стороны снова раздался шорох, но уже более громкий и резкий. Я недовольно повернулась: блять, могу я хоть в лесу пострадать? И тут же застыла, надеясь, что я всё ещё на свадьбе и просто допилась до белой горячки.       Из темноты на меня глядело два огромных, ярко-зелёных глаза. Почти что изумрудных, если не светящихся в темноте, как светофор. Это какое-то животное, да? Дикое, наверное, да? И сытое, надеюсь, да? Но почему-то чувствительная жопа намекала всеми своими нервными окончаниями: что-то здесь не так. Довыёбывалась? Иди, покорми кису. Заодно и проверишь, киса ли это.       – Лис-сичкина подруж-шка.       Да хуй знает, чья я подружка. Застройщиков и строительных компаний, наверное, иначе объяснить такое готовящееся производство кирпичей я не могу. Мне пиздец. Определённо. Кто бы это ни был, я не чувствую себя в безопасности. Тем более одна. Ночью. В темноте. В лесу. Помогите?       – Молчиш-шь. Молчиш-шь и боиш-шьс-ся. З-сря.       А я вот как бы не до конца понимаю, как не молчать. У меня язык к нёбу прирос и высох. Опять же, организм решил тратить все силы на то, чтобы я не моргала и не срала кирпичами от страха, хотя очень уж хотелось.       Мы часто смотрели с Лексом фильмы ужасов, особенно он любил те,которые связаны с паранормальными явлениями и монстрами под кроватями. Ему нравилось, что мне становится не по себе, а ночью я прижимаюсь к нему ближе. Он-то думал, наивный, что это для защиты: сильный и смелый Лекс защитит меня от всех напастей. На самом деле прижималась я к нему с одной единственной целью: если на нас нападут, то хуй он куда убежит. Я буду крепко его держать и отдам монстрами, а пока те подъедают моего мужика, съебусь в окно. Мне казалось это гениальным решением. А сейчас мне кого бросить чему-то,что палит на меня из темноты зелёными зенками?       Тут случилось то, чего вообще случиться было не должно: тучи открыли яркую луну и она стала освещать всё, что я вижу. А видела я полную срань. Что-то трупно-бледное. Рёбра наружу. Тонкие и редкие волосы, чёрные и грязные. Когти.       Пиздец. Теперь уж точно.       Я – тот чувак, который сдохнет в фильме ужасов если не первым, так вторым точно. К этому пиздецу можно поворачиваться спиной? Или нет? Или бежать? Стоять? Мне что-то сказать? Я помню, что страшилки из Японии в школе казались самыми жуткими, потому что гробик на колёсиках – херня по сравнению с разрезанными ртами замученных женщин, которые неверно ответили на вопрос. Это из той же серии? Мне сейчас будут задавать вопросы на выживание? Я тупее пробки. Моя сообразительность раскрывается только в шутках про еблю, но не в вопросах, от которых зависит жизнь и смерть.       – Будеш-шь и дальш-ше молчать?       “Пожалуйста, не спрашивай, красивая ли ты. Я не помню, как нужно отвечать, чтобы не сдохнуть” – пронеслось в голове. Но вслух пришлось сдавленно протянуть:       – А что… Говорить?       – Имя хоть с-скаж-ши. Лис-сичка говорила о тебе, а имени не наз-сывала.       – Кира? - Блять, а почему я отвечаю-то вопросами? Типа, если ей не понравится Кира, то стану Машей или Настей, пусть только скажет, что мне продлит мою тупую жизнь.       – Кира. Пугаю тебя, Кира? Не крас-савица?       Всё, она спросила. Теперь мне точно пизда. Я не хочу разрезанный рот!       Но тут произошло достаточно странное: ужас на ножках достал откуда-то не то заколку, не то расчёску, всадил её себе в волосы и передо мной оказалась обычная девушка. Даже, наверное, достаточно милая. Но оценить по достоинству её привлекательность я не могла, потому что сидела в тотальном ахуе.       – Лисичка - это Мэй? – быстро спросила я.       – Конечно! Ты Кира, лисичкина, то есть Мэй подружка. – У неё был тонкий, звонкий и достаточно мелодичный голос.       Что ж, теперь мне точно пиздец. У меня до этого не все дома были, а теперь оставшиеся жильцы пакуют чемоданы. Одни тараканы в голове только и радуются. Суки. Всегда они на стороне моего приближающегося дергающегося глаза и хронического невроза. В любом случае, меня не съели. Пока что. Достаточные ли это основания для того, чтобы плюнуть на всё, а потом ёбнуться окончательно и бесповоротно?       Да, я видела, как Мэй превращается в лису. Я её заставила превратиться, потому что, камон, вы бы отказались от такого шоу? Сами-то каждый день оборотней в жизни встречаете? Ой, простите, ёкаев. Как я могла забыть. Только вот передо мной нихрена не лиса была, а ебучий ночной кошмар. Наверное, что-то похожее люди и видят при сонном параличе.       – Ты потерялась, – резюмировало… резюмировала? Половая принадлежность у бабаек какая?       – Нет.       – Потерялась-потерялась, – закивала головой девушка. Буду воспринимать нечто, как девушку. Если буду воспринимать иначе, то от страха насру целое корыто. – Ты собиралась идти туда, – она указала в одну сторону, – а клан там! – и показала в другую сторону.       Неуютненько. Я поёжилась. Ну, во-первых, она права – я действительно собиралась идти в ту, как оказалось, неправильную сторону. Но я же оттуда и пришла, разве нет? По крайней мере, мне кажется, что пришла я именно оттуда. Видимо, пока я валялась на земле, проклиная всех и все, попутно наматывая сопли на кулак, то сбила внутренний компас. Не удивлена. В пятом классе я умудрилась потеряться, когда были школьные соревнования по ориентированию на местности. Сука, никакого развития в этой башке. Я-то предполагала, что дальше города лишний раз никогда не выйду, да и даже если выйду, то навигатор в помощь. Никто меня не предупредил, что я попаду в другой мир, в котором нет навигаторов, но есть какие-то бабайки. Это даже звучит как неравноценный обмен.       А вот и во-вторых, эта девушка кто? Я силилась вспомнить, что Такао мне рассказывал про всю магическую братию, но по-моему я в тот раз рисовала чёртиков на бумаге. Так что опираться приходилось на русский-народный фольклор. Она может быть лешим, желающим меня запутать? Вполне. А Бабой Ягой? Да хуй её знает. Водяным, думаю, точно нет – не та фактура и никаких жабр. Кикимора? Если я спрошу, мне сразу ёбнут или подождут, пока я начну убегать в ужасе?       – Молчишь и молчишь, молчишь и молчишь. Со мной разговаривать не хочешь? Я же слышала, что ты всё время болтаешь. А сейчас молчишь.       – А откуда ты знаешь Мэй?       – Лисичку? Она помогала мне. Она мне гребень, а я синоби мост.       Тут до меня дошло, что это одна из тех хтоней, к которым когда-то уходила Мэй. Не знаю, ходила ли она к другим, но что-то про гребень я краем уха слышала. Так это с такими существами Мэй водит знакомства? Господи, надеюсь, подруг она набирает себе не по внешнему признаку. Не хочется думать, что моя внешность где-то на уровне первой формы данной особы.       Я выдохнула. Нет, не то чтобы я расслабилась, но перестала ждать, что меня сожрут. Надеюсь, в голове у этой… Девушки? Ладно, надеюсь, что в голове у этой девушки присутствует мысль “Друзья Мэй – мои друзья”, так что и жрать своих друзей она не будет.       – Ладно. Прости, я… Не знаю, как к тебе обращаться.       – Сино-Одори. Можешь обращаться ко мне так. Так что, потерянная лисичкина подружка, ты идти назад собираешься?       – А у меня есть выбор? – Хмыкнула я. Блин, я вроде не собиралась это вслух говорить.       – А не хочется?       Класс. Давайте я ещё буду делиться своими душевными переживаниями с лесными обитателями. Это же так и работает: сначала я буду сетовать на жизнь Сино-Одори, потом буду обсуждать с белками внутреннюю политику Империи. Охуенно. Выкройку смирительной рубашки сейчас нарисовать или сами разберутся?       – В любом случае, мне в ту сторону?       – Да. Давай доведу? А то опять заплутаешь, опять тебя направлять. И так твой синоби места себе не находит, а ты ещё и задерживаешься, меня ещё задерживаешь.       – Мой синоби?       Сино-Одори загадочно и хитро улыбнулась. Понятно. Теоретически – лесная хтонь, фактически – Штирлиц в кустах. Классно устроилась. Вуайеризм не практикует, случаем? А то не хочется перед сексом потом окна занавешивать, словно кто-то помер.       – Я сама. Спасибо. Можно один вопрос только?       – Смотря какой. Задавай, а там посмотрим.       – Ты сама решила за мной понаблюдать или с лёгкой подачи кого-то из клана?       Та фыркнула:       – Да заметила, что Лисичка с твоим синоби носятся по лесу, интересно стало, кого выискивают.       – Добрая душа?       – Они мне мешали заниматься своими делами.       Я улыбнулась, попрощалась со странной обитательницей леса и пошла обратно, в сторону клана. Пару раз обернулась: Сино-Одори стояла и кивала, мол, всё правильно, ты идёшь в верном направлении. Господи, а это точно не сон? Может я грибов галлюциногенных нажралась где-то? Хотя, даже не это интересует.       Переполох из-за меня? Серьёзно? За последние десять минут как-то мои переживания и обиды ощутимо поутихли. Возможно, здесь сработала старая фраза о том, что всё познаётся в сравнении. Завывания о том, что меня, бедную несчастную, в хуй не ставят, ощутимо померкли на фоне переживаний, что меня убьёт монстр. Как-то, знаете, разная степень переживаний. Вся эта ажурно-кружевная хуета из страданий не так ярко выделяется, когда от страха через несколько минут потечёт тёпленькая по ляжкам.       Шла я минут пятнадцать, чему сама удивилась: я на какой тяге так далеко от клана смываться решила? Неужели делала вид, что бесконечность – не предел, а сверхзвуковая скорость – это моя разминка? Спортсменка.       Я уже заметила огни клана, но остановилась и тяжело вздохнула. Я не хотела обсуждать ничего с Кадзу. Я не хотела видеть Мэй. Тем более я не хотела разбирать эту ситуацию с Такао. Последнее, чего мне хотелось – это выслушивать, что их решение правильное. Объективно, блять, правильное, но для них, не для меня. Меня стошнит им всем под ноги, если придётся в очередной раз доказывать, что я скорее сдохну от тоски, чем от врагов.       – Кира! – Со стороны донёсся оклик. Мэй. Взволнованное выражение лица, перепуганные глаза, красные щёки. – Мы думали, что ты сбежала! Думали, что…       – Что я от вас, пиздаболов, ушла?       – Кира, – Мэй неуверенно взяла меня за руку, а я достаточно флегматично за этим наблюдала. Сейчас мне, правда, было насрать. Излишне много впечатлений для одного вечера. – Прости. Пожалуйста, прости, оно не должно было так получится.       – А как должно было? Мэй,пожалуйста, у меня сейчас ужасное настроение. Не вынуждай меня сказать какую-нибудь хуйню, на которую можно обидеться, а я потом буду об этом виноватой. Просто отъебись. Умоляю. Хотя бы на сегодня.       Я посмотрела на неё и невесело улыбнулась: она вся сжалась, потупила взгляд и, кажется, не понимала, как себя вести. Но проблема в том, что и я не знаю, как ей вести себя. Она проебалась. Может, не как заказчик, не как гейша, не как кицунэ. Она проебалась как подруга. И мне чисто по-человечески обидно.       Мэй выдохнула и подняла на меня глаза:       – Понимаю. Но с тобой хотя бы всё… Нормально?       Я пожала плечами и развернулась в сторону дома Кадзу:       – Я не сдохла и не потерялась. Спасибо Сино-Одори. Тебе от неё привет, кстати.       – Погоди, ты…       Я не дослушала, направляясь в сторону дома. Я устала. Этот день меня выебал. Сейчас мне нужно решить, что делать, как быть, как не начать выяснять отношения с Кадзу. Вот поэтому я и не хотела жить с ним. Я как чувствовала, что мы поссоримся. Конечно, я могла бы переночевать у Чонгана, но у Чонгана ночует Мэй, которую я тоже послала. Не послала я только Азуми, но и та не настолько ко мне прониклась, чтобы пустить на ночь. Пришлось пойти всё-таки к Кадзу. Не знаю, зачем. Не хочу его пока видеть. Воздухом одним дышать не хочу. Не хочу криков, ссор и ругани. Ничего, если честно, уже не хочу.       Дома его не было: понятно, что они меня все искали, думая, что я ушла за черту клана. Так что, уверена, он скоро появится. Ровно в тот момент, когда Мэй всех оповестит, что бедовая баба не затерялась среди пяти кустов.       Я оказалась права: тихо, почти неслышно открылась дверь и вошёл Кадзу. Я продолжила сидеть, как и сидела – подтянула к себе коленки, а на них положила локти. Моего состояния хватило только на то, чтобы повернуться в его сторону, поднять глаза и честно сказать:       – Могу уйти хотя бы на сегодня? Мне нужно остыть.       – Не буду тебя трогать, но ночевать ты будешь в доме. В спальне ляжешь, я тут останусь.       Я ничего не ответила. Компромисс так компромисс. Я бы, конечно, на месте Кадзу так не рисковала: из соседней комнаты мне будет слишком удобно чем-нибудь в него кидать, если я не остыну. Но спорить не стала. Поднялась под испепеляющим взглядом Кадзу, направилась в спальню, в которой быстро всё с себя скинула аккуратной кучкой на пол. Не хочу думать о том, что завтра вещи будут выглядеть как из жопы. Быстро нырнула под одеяло, уткнулась лицом в подушку и попыталась заснуть.       Сон не шёл ни в какую. Было какое-то вялое, неприятное и тяжёлое состояние полудрёмы, во время которой я пыталась понять, где именно я проебалась за сегодняшний вечер. Надо было спокойно уйти, а не нестись, сломя голову, в лес. Надо было промолчать. Надо было лежать дома и мучаться с похмелья, но никуда не ходить. Надо было не пить совсем. Надо было не ссориться с Кадзу. И главное: надо было мне в тот злополучный день у Иры вызвать такси. Спокойно сесть, доехать до дома, подняться на свой этаж и упасть спать. Никаких кланов, кицунэ, синоби, сраных заказов и блядских запретов. Я скучаю по дому.       С Лексом всё было легче. Я знала изначально, на что подписываюсь. Все его красные флаги мне было прекрасно видно, просто я игнорировала их. Это же был Лекс. Красивый. Высокий. Дерзкий. Смешной. Мой, хоть и ебанутый. Я не строила с ним себе воздушных замков относительно того, что мы перестанем ругаться. Но это хотя бы было ожидаемо: обманываться. Сильно ли это будет плохо, если я признаюсь, что, в некоторой степени, скучаю по нему? С ним всё было привычно. И он бы меня, наверное, сейчас смог бы растолкать. Пнул бы коленом под зад, крикнул что-то в стиле “Кот, какая же ты охуевшая!”, поставил бы раком и трахнул. Это не то, чего я хочу, но то, с чем понятно, как работать.       А Кадзу? Кадзу обманул меня. Вернее сказать, что он не договорил, но какая разница? Это больно. Он знает, как для меня это важно. Я не хочу потерять себя, похоронив навсегда в клане. Сколько будет длиться этот этап, когда мы притираемся друг к другу? Мне казалось, что он закончился, но практика показывала, что мы с ним разные. Будто бы даже слишком. Вот только я не откажусь от него. Он мой. Но и что делать – не понимаю.       Я перевернулась на спину и закрыла лицо руками. Как он меня терпит? Да, он неправ, и я даже не хочу его оправдывать. Но как он терпит мои реакции на всё происходящее? Странные у нас с ним отношения получаются: вроде штопаем друг другу старые раны, а вроде и царапки новые наносить не забываем. Не американские горки, как с Лексом. Просто небольшая карусель.       Ногам стало холодно. Я подтянула их к себе ближе, но поняла, что холодом тянет из комнаты, в которой должен быть Кадзу. Он ушёл? Я не слышала, чтобы он издавал какие-то звуки, но не уверена, что он вообще спать собирался. Наверное, он ушёл и не закрыл дверь, либо та просто распахнулась. Нужно закрыть, иначе что-нибудь себе отморожу.       Аккуратно спустила босые ноги на пол и накинула на себя кимоно, чтобы не засветить ничего, пока буду закрывать дверь. Завязывать не стала, так что просто быстро выскользнула из спальни.       Кадзу не спал. Не сидел, попивая чай. Он стоял, раздетый по пояс, привалившись плечом к дверному косяку, перед открытой дверью, от которой тянуло холодом и противным сырым ветром. Я окинула его взглядом: распущенные, длинные и тяжёлые волосы, сухие мышцы. И недовольный, злой взгляд, который я могу почувствовать. Ему не нужно даже для этого поворачиваться. Как не нужно ему поворачиваться для того, чтобы знать, где я стою.       Я неуверенно переминалась с ноги на ногу. Теперь ноги замёрзли в несколько раз сильнее, но не это было главное. Сколько он так стоит? Ему не холодно? Конечно, я зла на него. И да, мы не поговорили. Но я всё равно пошла прикрывать дверь, зная, что любой бы человек замёрз стоять так. Я не хочу, чтобы он болел.       – Не надо, – Кадзу выдохнул, останавливая меня. – Оставь открытой. Иди спать. Ноги замёрзнут – заболеешь.       – Это ты заболеешь, – я усмехнулась. – Не то чтобы я переживала о твоём здоровье, но ты невыносим, когда болеешь.       Он даже не улыбнулся. Я не стала закрывать дверь – раз уж он так просит. Уже собралась уходить, как посмотрела на него ещё раз. Он дёрнул щекой. И ещё раз.       Я злилась на него. Я была на него обижена. Мне было неприятно. Но и смотреть, как он нервничает у меня нет сил.       Я аккуратно прислонилась лбом к его спине. Он дёрнулся, но не повернулся, не отстранился. Я не знала, что делать, что сказать, как вообще успокоить его. А кто успокоит меня? Почти не надавливая, я стала водить ногтями по его спине, следя за волной мурашек на коже. Он не расслаблялся, оставался всё таким же напряжённым, но словно меньше дёргался.       – Что мы с этим будем делать?       Это был самый тихий шёпот, на который я только способна. Кадзу, конечно, услышал и нервным движением зачесал волосы назад. Мне не оставалось придумать ничего лучше, чем всё так же, неспешно, переместить свои руки ему на плечи, крепко обнимая. Почувствовала, как он, после секундной задержки, накрыл мои ладони своими.       – Я очень боюсь тебя потерять.       Каждое слово ему давалось с какой-то болью, через силу, с преодолением самого себя.       – Знаю, – я продолжала прижиматься лбом к его спине. – Я тоже боюсь. Но я не запираю тебя.       – Потому что этой мой выбор. Мой путь.       – Именно. Я уважаю твой выбор, даже если боюсь за тебя. И меня бесит, что ты с такой опаской позволяешь выбирать мне, – я набрала поглубже воздуха в лёгкие, как перед прыжком в воду. – Я не хочу быть просто дополнением к твоей истории. Я хочу быть её частью. Знать, что за мир окружает нас. – Интонацией я выделила последнее слово. – Понимаешь?       Он запрокинул голову назад. Знаю, что ему тяжело. Мне тоже.       – Я не прощу себе, если с тобой что-то случится.       – Кадзу, со мной всё время что-то случается, понимаешь? От этого никуда не деться. Даже если вы меня запрёте в четырёх стенах, то именно со мной произойдёт какая-нибудь смертоносная херня. Не знаю, потолок обвалиться, стены схлопнутся, дверью пришибёт насмерть. Случиться может что угодно и когда угодно.       – Риск.       – Что?       – Риск того, что тебя пришибёт дверью меньше, чем если тебя пришибёт воин.       – Не-а, Кадзу, риск одинаковый, – я вымученно улыбнулась и выдохнула. – Либо пришибёт, либо не пришибёт. Пятьдесят на пятьдесят. Пойми, я очень… Дорожу тобой и твоим мнением. Правда. Я хочу верить тебе, верить в тебя и в твои ебучие цели, даже если эти цели – не сдохнуть послезавтра. Мне тоже страшно за тебя. Всегда. От этого никуда не деться. Мы волнуемся друг за друга, переживаем, боимся, нервничаем. С этим невозможно ничего сделать. Если бы нам было плевать друг на друга с высокой колокольни, тогда да, тогда бы мы и не переживали. Но, к всеобщему ахую, нам друг на друга не плевать.       – Нежная, как ты не понимаешь? Это не твоя война. Не твой заказ. Не твой риск, на который нужно пойти. Чья угодно смерть: моя, Сатоши, даже если Мэй – это оправданный риск. Каждый знает, на что идёт. Каждый готов принять последствия. Тебе незачем рисковать.       – Да блять! – Я вспыхнула, но постаралась не распаляться больше. Нормально. Ором я ничего не добьюсь. Я не хочу орать. – Прости. Я хочу рискнуть, понимаешь? Я не согласна. Это не твой риск тоже.       – Мой, Кира.       – Ни хуя не твой это риск, господи! Можно тогда вообще просто закрыть рты, сидеть всем тихо-мирно в клане и не высовываться. Не рисковать. Мэй могу убить, и все готовы на это. Тебя могут убить, и все просто пожимают плечами. Все в конце подохнут, но вот если подохну я, то это станет трагедией. Национальным днём скорби. Ты так это себе представляешь?       Он усмехнулся:       – Я это не представляю.       Я улыбнулась против воли:              – Что, даже мой гроб слезами не зальёшь? Не будешь стоять на коленях и кричать “Господи, почему ты забираешь лучших?”. И даже не раскопаешь мою могилу, чтобы трахнуть мой хладный труп?       Он скосил на меня взгляд и сдержал улыбку:       – Последнее – точно нет.       – А я думала всё нет, кроме как раз таки последнего.       Мы переглянулись и я снова уткнулась ему в спину, пряча смех. Повезло, что Кадзу нормально реагирует на такие шутки. Шутки про секс, шутки про смерть – смешать, но не взбалтывать. Полученный коктейль “Мёртвая шлюха” предлагать тем, кто не посмотрит на вас, как на полоумную. Если это ваш любимый человек – вы сорвали джекпот.       Он выдохнул и, не поворачиваясь ко мне, спросил:       – Чего ты хочешь?       – Пойти с вами.       – Рисковая, нельзя так.       – Кадзу, сегодня я ушла в лес, встретила какую-то лесную ёбань, трижды наложила в штаны от страха, перепутала стороны света и уже готовилась ориентироваться по мху. Меня нельзя отпускать одну, но, клянусь, я съебусь одна, если вы уйдете без меня. Начну изучать территорию самостоятельно.       – И что потом?       Я пожала плечами:       – Потом? Прибьюсь к труппе каких-нибудь бродячих артистов.       – Красивая, это шантаж.       – Ага. Может, мы остановимся на шантаже и не будем переходить к пыткам? Во-первых, у вас нет паяльника, во-вторых, хуй ты мне сдашься без боя.       Мы стояли и молчали. Через некоторое время Кадзу сказал, осторожно подбирая слова:       – Ты не будешь высовываться. Ты будешь стоять в стороне. Никакой самодеятельности. Если что, то просто беги. Отбивайся в крайнем случае. И никакого геройства. Ты не зайдёшь в дом, не полезешь в драку первая, не понесёшься нас спасать. Просто будешь ждать. Где поставлю, там и будешь стоять. И попрошу Сатоши как-то прикрыть твою внешность. Слишком уж в глаза бросается.       – Типа на лицо мне что-то повяжем?       – Думаю, да.       Я гаденько захихикала вслух. В голове разом пронеслись все шутки про мусульман, за которые мне бы объявили полнейший Джихад не отходя от кассы раздачи пиздюлей. Надеюсь, моим погонялом на вылазку будет Гюльчатай. Папа обожал “Белое солнце пустыни”.       Снова прижалась к нему как можно ближе:       – Обещаю, со мной всё будет в порядке. Пока ты рядом со мной – всё будет в порядке. Я в этом даже не сомневаюсь. Но не обещаю, что всё же не съебусь по итогу с бродячими артистами.       Он улыбнулся и беззвучно рассмеялся:       – Пожалей артистов.       Я рассмеялась, привалившись лбом к его спине. Не знаю, за что мне так повезло с ним. Не успела я ещё сделать в жизни что-то настолько хорошее, чтобы мне перепал такой подарок. Неидеальный, бесит меня временами, даже успеваем ругаться, но мой. По-моему любовь – это когда тебе не сложно вытерпеть заёбы ближнего. По крайней мере, я действительно хочу верить, что ему несложно. Потому что мне – нет.       – Кадзу?       – Что, красивая?       – Спать пойдём, заебал почки морозить!       Он рассмеялся, а я... Тупо стояла и понимала, что счастлива. Хотя бы сейчас.