Мы родом из детства

На дворе — осень, а у Сережи внутри цветы распускаются, горло щекочут. Так хорошо вдруг становится, что смеяться хочется, может, даже плакать. Но это от радости. Олег всегда говорит, что если от счастья — то это можно. Разумовский ладонь олегову цапает, к себе тянет, и румянец на загорелых веснушчатых щеках пятнами идет. У Серёжи в голове ветер: ни единой мысли. Только газировка в ладонях любимая, покрытая конденсатом, и таяющая с каждой минутой шоколадка. Да, осень в Питере нынче выдалась преступно теплой. — Спасибо тебе! — Мальчик улыбается широко, ярко. Ярче солнца на небосводе. Нос морщит, и трет лицо пальцами в грифеле перепачканными. — Спасибо, спасибо, спасибо! — Так-то не за что, — Волков плечом дергает, шмыгает и он теряется. Не знает куда деть себя, на чем взгляд остановить, что сказать? — Ты где деньги на это добро вообще взял? — Шепчет Разумовский, в себя прийти никак не может. — Целое состояние, Олеж, состояние! — Да я шел-шел к тебе. Вижу — пять тысяч. Сразу подумал о тебе. В магазин забежал, потому и опоздал, — он начинает рыться в карманах, позвякивая мелочью. — Вот, тут немного осталось, — Волков вытягивает купюру номиналом в тысячу рублей, а в другой ладони держит мелочи с горку. — Ты меня тут не долго ждал? Серёжа смотрит сначала на угощения в руках, потом на деньги взгляд переводит, а в глазах щипать начинает — неприятно, горячо и стыдливо. Неужели Олег на него все деньги потратил? И себе ничегошеньки не купил, не оставил. Вот, стоит перед ним в штанах драных, мелочь сует, не смотрит даже. С пяти тысяч-то на новую одежку бы вряд ли хватило, но что уж там. — Нет, не долго, — Разумовский губы кусает, отвлечься пытается, но чувств слишком, слишком много. Они рекой льются, через край, через щели текут, и ничего с этим не поделаешь. — Спасибо, Олеж, — он много сказать хочет, в глаза глянуть хочет, но собраться никак не может, только в грудь Волкова носом уткнуться и футболки серой губами коснуться. — Спасибо. Когда Олег друга обнимает, руками защищает от детей на площадке, от ветра теплого, под свитер задувающего, Серёжа вдруг впервые понимает — вот так вот любовь выглядит. Вот так и никак по-другому. Теперь-то он ее ни с чем не спутает.