Грустное ау где все умерли

Ключ медленно поворачивается в замке, скрип старой двери разрывает тишину в пустой квартире. Раздаются тяжëлые шаги, после шум воды и обречëнный вздох. Дазай поднимает глаза и с презрением взлядывается в собственное отражение. Мешки под глазами, бледное, осунувшееся лицо и абсолютная пустота в чëрной глубине зрачков. Очередной бесполезный день, натянутая улыбка, вынужденный смех и маска шута с глубокими тёмными колодцами вместо глаз. Ему всë сложнее делать вид, что всë в порядке. Что он в порядке. Сил на то, чтобы просто выглядеть счастливым, уже не остаëтся. Время беспощадно высасывает из него все соки. Беззаботные лица коллег будят в душе чëрную зависть. Почему он не может быть просто счастливым? Почему Дазай всë ещë вспоминает его? Это худое, бледное лицо, тонкие, истерзанные руки, чëрные, мягкие волосы... Эти удивительные глаза, глубокие и холодные, словно далëкий космос... Нет, хватит! Зачем он думает о нëм? Зачем снова и снова причиняет себе боль? Тем более, он так этого не выносил, твоих пустых страданий... Будто проснувшись, Дазай понял, что льëт воду уже минут десять. Устало вздохнув, он выключил кран и, усилием воли отведя взгляд от своих лезвий, направился в комнату. Парень просто повалился на кровать, падая с ног от усталости. В надежде на здоровый сон парень проглотил успокоительное и почти сразу отключился. — Давно не виделись, Осаму, — тихий голос, с нотками хрипотцы, родной до боли, заставляет Дазая в страхе распахнуть глаза. „Нет, только не снова...” — Фëдор... — его голос дрожит, он не может отвести взгляд, но в то же время ощущает почти физическую боль от того, как на него смотрят в ответ. Глаза Достоевского, словно два айсберга, скрыты под толстым слоем льда, будто они ещë враги, будто они всегда ими были... — Как там, на земле? — сидящий перед ним будто насмехается, — надеюсь, ты в полной мере прочувствовал вкус победы, — Дазай не отвечает, он просто не может. В горле встал ком, он задыхается. Горячие слëзы бегут по щекам, он хочет сказать, что никогда не хотел такого конца, что он сделал бы всë, что мог, если бы смог повернуть время вспять. Но Дазай просто смотрит и молчит, переносит боль и снова терпит, терпит, терпит... Вдруг взгляд Достоевского становится мягче, пустое белое пространство вокруг превращается в их общую квартиру. Он тянется к Дазаю своими бледными руками и аккуратно стирает горячие слëзы с чужого лица. — Не плачь, прошу, главное, что ты в порядке, — слова любимого режут сердце тупым ножом. Нет, он ни черта не в порядке. Попытки каждый день, успокоительные, завалы на работе, припадки, и разорванная на части душа. Он уже не справляется. Дазай не может даже отправиться за ним на тот свет. А жить с этим грузом невозможно. С каждым часом всë больнее. Вина, злость, отчаяние и одиночество съедают его изнутри, собственные мысли и голос возлюбленного, не покидавший Дазая ни на секунду, сводят с ума, причиняя почти физическую боль. — Терпи, ты это заслужил, — голос внезапно стал намного холоднее, а руки, до этого гладившие чужие щëки, вдруг с болью сжали подбородок шатена. Дазай вскрикнул от неожиданности и проснулся. Лицо Осаму было мокрое от слëз, горло жгло, но он не спешил вставать. Он всë ещë видел перед собой безразличное выражение лица и холодные тëмные глаза, наполненные презрением. Шатена передëрнуло. Он зашëлся в сильном приступе кашля. Дазай прикрыл рот рукой и обнаружил на бинтах кровь. Кажется, это плохо. Осаму поломанно улыбнулся. Будет лучше, если он сдохнет от этого поскорее. Переверенувшись на бок парень впал в глубокий, неспокойный сон. На работу прийти завтра он уже не сможет. Никогда больше не сможет. Но, Дазай надеется, что от этого ничья жизнь не изменится.