Внутри зимы

1

– Джон. Серая дымка еще не ощутимого рассвета казалась слишком яркой, но его упорно потряхивали за плечо. – Джон… Привычка мгновенно просыпаться подводила от многодневной усталости: час был слишком ранним, от камина тянуло обескураживающим теплом и тело отказывалось реагировать на тревогу. Что и кому могло понадобиться от свежепровозглашенного – здесь Джон не удержался от внутренней насмешки – короля севера в такой час? С сожалением, свойственным прощанию с невозвратимой иллюзией, он наблюдал, как удаляется, развеиваясь, видение: летящие ледяные стрелы и серебристый дракон, ворочавшийся, пытаясь выбраться, среди черной воды и острых осколков запруженного мертвецами оснеженного озера. Сначала ушла картинка, потом звук: чей-то предупреждающий крик, плеск и металлический шорох слились с посвистом ветра, постукивающего ставнями. Разлепив веки, он понял, что его будит Сэм – настойчиво и неуклонно. Никто, кроме самого близкого друга или же сестры, и не смог бы сейчас оказаться в его как никогда тщательно охраняемых покоях. Внутреннее чутье и неохотность, с какой отпускали его сновидения, подсказывали, что было около четырех утра. С плаща Сэма на медвежьи шкуры, устилающие постель, осыпался снег, и рука, будившая Джона, казалась ледяной рукой одного из белых ходоков. – Джон, вставай. Рамси… Имя, бывшее камнем преткновения в последнюю неделю для всех обитателей Винтерфелла, подействовало, окончательно разорвав ткань сна – словно острым краем лезвия провели в сознании. Джон распахнул глаза, сел, резко выпрямившись, как подкинутый пружиной. Внутри все мгновенно наполнилось тяжелым и мерзостным предчувствием. Дракон во сне не должен был быть серебристым: его обесцветил намерзший на крыльях и чешуе лед. Почему Сэм не зажег свечу? – Что? Сэм приложил палец к губам и покачал головой, поникший и удурченный. – Он сбежал, но… Джон сглотнул, переведя дыхание, в очередной раз удивившись самому себе. Первое, что он подумал – что Санса добралась до Рамси, не дождавшись официальной казни, и устроила то, что грозилась устроить – скормить бывшего мужа свиньям или его собственным псам. Сбежал. Всего лишь. Отчасти, решение проблемы. Но почему в таком случае у Сэма такой ошеломленный и уклоняющийся взгляд? – Сэм? – Тот переминался с ноги на ногу, и, пока Джон стремительно одевался, выдал с тяжелым вздохом только одно: – Он кое-что сделал перед своим побегом. Тебе лучше увидеть это самому.

2

Пока они быстро и бесшумно, по настоянию Сэма, шли к восточному углу замка, тот рассказал Джону вкратце, что произошло. Рамси проложил путь к свободе через соседнюю камеру, которую занимали псы. Сэм накормил их, в обход указаний Сансы – добряк Сэм не считал, что несчастные животные должны мучиться из–за хозяина, воспитавшего их как монстров. Болтону, видимо, как–то удалось вытащить непрочно державшийся камень, к которому примыкала решетка, разделяющая камеры, после чего он пролез в образовавшееся отверстие к своим псам и спокойно вышел, благо собачья клетка запиралась на простую железную щеколду. Никого, кроме него, конечно, собаки бы не пропустили, в чем и заключалась горькая ирония ситуации. Оснащения для охоты, хранившегося тут же, хватало, чтобы сделать из поводков и сбруй опору для спуска с наружной стороны стены. Охранявшего вход брата ночного дозора – Джон назначал на этот пост только тех, кто был ему предан, не доверяя ни одичалым, ни сторонникам сестры – оглушив и связав, Рамси оставил в своей собственной клетке. С людьми же лорда Бейлиша, несущими дозор у восточной башни, как выяснилось, Болтон, прежде чем сигануть по своей веревке вниз, поступил иначе. От картины, представшей его глазам, Джону захотелось взвыть или раскрошить стену. Сэму не спалось в эту ночь. Слух что-то воспринял, тень звука снаружи, и он еще с полчаса ворочался, борясь с неосознанным чувством тревоги, но, убедившись, что уже не заснет, вышел прогуляться вдоль стены, проверяя посты. Темное мертвое затишье предвещало скорую метель. Звезд не было видно, вверху неслись с бешеной скоростью облака, но внизу воздух замер в полной неподвижности, не рассеивая даже пар от дыхания – редкое, странное явление. Приветствуя дозорных, Сэм дошел до восточного угла замковой стены. Здесь он и обнаружил зацепленную за зубец веревку, сплетенную из собачьих поводков, и два изуродованных и оскверненных тела внутри башни. Болтон оформил их в лучшей семейной эстетической традиции – отрезанные головы, разрезанные рты, пародией на кляп в каждой детородный орган и ожерелья из внутренностей. Рамси не хватило времени на традиционное освежевывание, но произвести впечатление он постарался на славу. – Чертов ублюдок, – Джон с маху саданул рукой по каменной крошке, сдирая кожу. Его не тошнило, но он был близок к тому. В голове назойливо вертелись картины сегодняшнего утра, все то, что неизбежно случилось бы, не выйди Сэм на прогулку среди ночи и не обнаружь нечаянно оставленный королю Севера «сюрприиииз». Он словно наяву видел все, что должно было произойти: взрыв ярости людей, разброд и конфликт в его сборном войске, обвинения союзников в свой адрес за отложенную казнь, снаряженную погоню из озверевших от надругательства над их соратниками людей, которую ему пришлось бы возглавить. Он видел это все так же ясно, как видел, бросая в пространство между армиями мчащегося коня, стрелу, входящую в спину Рикона, и его отчаянный взгляд за секунду до возможного спасения… тогда он пытался обогнать, казалось, само время. Но время держал на цепи ухмыляющийся Рамси, как чуть не удержал и сейчас. Казнь была бы уже сегодня, и Санса торжествовала бы. И Рамси улыбался бы точно так же, как в тот день. А ему, Джону, оставалось бы только смотреть на происходящее. Король севера, поборник справедливости. Рамси бы все–таки победил его. Обошел бы его, так или иначе. Проклятье! Боль в содранной о камень руке вернула на место способность думать. – Внизу, – начал он, и спазм сдавил было связки – что ты делаешь, Сноу, ты, чертов придурок? Он вспомнил – кстати и некстати – своего отца. Нет, до отца ему далеко. Он никогда не был похож на Старка. Даже на своих братьев. Робб… Рикон… отец отомстил бы за них. Даже не испытывая гнева, отомстил бы. Он бы прикончил Болтона, как бешеного пса. Очистил бы от него мир. – Внизу. Надо принести воду и ткань, завернуть тела. – Сэм кивнул в темноте. Ему не нужно было ничего объяснять, но Джон все же сказал, просто чтобы самому стало хоть немного не так погано держать в себе этот приказ не произнесенным – потому что это было именно то, что никогда не приказал бы сделать его отец – на месте Джона Эддард уже созывал бы людей, включая своих детей, чтобы они убедились, почему нельзя вовремя не приканчивать бешеных собак, чтобы они знали и помнили, чтобы боролись с тьмой с недрогнувшей рукой и сердцем, и плевать Нэду Старку было бы и на удар по авторитету, и на бунт в войске, и даже на слезы испуганной Сансы, когда дело шло о правде и справедливости: – Надо убрать все здесь к чертовой матери. Этого никто не должен увидеть.

3

То, что Джон стал задавать себе вопросы только на следующий день, вот что было странно. Вопросы. И они его не красили, эти запоздавшие вопросы, ибо никогда король севера, Джон-ворона, не чувствовал себя столь безнадежно тормозящим идиотом. Собственно, по тормознутости он дал бы с избытком фору Сэму в первый день его пребывания на Стене. И первым вопросом, который следовало себе задать еще накануне, было – почему, пока никто не успел опомниться, молодой лорд Болтон не пустил стрелу тогда в самого Джона – вместо несчастного и уже и без того полузагнувшегося гиганта? Он бы успел. Мог успеть. И тогда, на поле битвы, почему он, послав стрелу в Рикона, не выстрелил потом наверняка и в Сноу? Выманить его на середину поля, где он как на ладони стал доступен стрелам, – как долго, остановив коня, он смотрел в глаза умирающего брата, будучи отличной мишенью? – и после этого просто отвернуться и дать команду к наступлению? Тогда он списал все на самоуверенность Болтона и на то, что целью его было не убить, а полюбоваться его отчаянием. Сделать настолько хуже, насколько возможно… Потом понял, что его хотели еще и довести до бешенства, разрушить его личность, только в другую сторону, не как с Теоном – наоборот. Заставить забыть себя, отказаться от чести и принципов, превратить в зверя, наслаждающегося убийством. Уподобить себе. Но та круговая воронка, та сила, с которой Рамси замкнул это на самого себя, не поддавалась никакому логическому объяснению. Был настолько уверен, что больше ни на кого Джон так не среагирует? Настолько хотел его «достать»? По слухам, по всему тому, что он знал о нем Сноу, Болтон был трусом, заставляющим страдать других и тщательно оберегающим от дискомфорта самого себя. Даже на поле боя он никогда не вступал в битву, прохлаждаясь в стороне и действуя чужими руками. Он предпочитал все виды лжи, все виды изворотливости, но не противостояние напрямую. Да Джон и знал хорошо таких типов – равнодушных к чужой боли и готовых на все, чтобы только избежать страданий. Ожидал ли Рамси, дерзко заявляя о согласии на поединок, что ни лук, ни стрелы, ни вопиющая бесчестность его не спасут? Когда он пытался выдернуть из колчана последнюю стрелу, Джон ясно увидел его страх. Но когда Джон набросился на него, как обезумевший, двинув краем щита под подбородок, и швырнул на землю, осыпая ударами и чудом удерживая себя на волоске от убийства, Рамси его уже не боялся, не боялся ничуть, и это было совершенно точно. Да он просто смеялся над ним. Винтерфелл в день битвы пах безумием. По прошествии нескольких дней Джону стало казаться, что безумие тогда овладело сразу и всеми. Разве не безумием для Болтона было пытаться укрыться в его стенах, в стенах родного дома Джона? Не сломай великан ворота, они бы прошли в потайной лаз, о котором знали только братья и сестры Старков. Чужой дом нес Рамси только смерть, он должен был бы понимать это. Насколько более здравым представлялось более долгое и дальнее отступление? Они могли удержать северную дорогу и спастись – верхом, на свежих лошадях, с легкостью бы оторвались от конных Бейлиша, совершивших тяжелый и долгий переход, чтобы успеть к битве. Тем не менее, Рамси отступил в Винтерфелл, изгаженный и оскверненный творящимися в нем многие месяцы ужасами, и это спешка, это торопливое желание скрыться и поставить между собой и войском Сноу хоть какую–то преграду стало тем, что сыграло против Болтона роковую роль. Трудно ли было предусмотреть, что ворота не выдержат ярости Сноу, рвущегося в свой собственный дом, даже если бы им не помог гигант? Что заставило Рамси надеяться, что его прикроют эти стены? Глупая, наивная ошибка, которой не было оправдания. И следующий шаг загнанного в ставший ловушкой древний замок фальшивого «лорда Севера» тоже не отличался здравым смыслом – ведь не было же никакой логики в том, чтобы пустить стрелу в глаз уже утыканного стрелами, как еж, великана, – зачем, для чего было настраивать против себя еще больше и без того обозленного до крайности Джона? – но Рамси, появившийся внезапно, выстрелил так же, как он выстрелил в Рикона – безжалостно, демонстративно и метко. Тогда за сотни метров, защищенный своим войском – и теперь, когда его люди почти все пали под ударами одичалых и соратников Джона и он стоял фактически один во дворе замка, Рамси действовал совершенно одинаково. Джон споткнулся о его испытующий и вместе с тем удовлетворенный и насмешливый взгляд, увидел именно то, что Болтон и пытался ему продемонстрировать – хамское самодовольное торжество от дел рук своих, и красная пелена чистейшего гнева заволокла сознание. Рамси выглядел, как и на поле боя – в великолепном камзоле, весь выхолощенный, подтянутый, все с той же своей издевательской, словно приклеенной неестественно к губам высокомерной улыбкой, исполненной превосходства и лишенной малейшего сожаления о сделанном. Ничто не свидетельствовало о том, что он загнан в угол – наоборот, у него был такой вид, словно все идет именно по его плану, словно он сам расставил всех, как фигуры на шахматной доске, на площадке замка, и теперь лениво и царственно размышляет, как все-таки будет выгоднее с ними поступить. Джон вскинул руку, останавливая нацеленные в Болтона стрелы. Никто не посмел бы вмешаться в их счеты, все видели, что произошло сегодня на поле боя, но у кого–то из преданных людей могли не выдержать нервы. У него был меч, а у Рамси – его драгоценный любимейший лук, и разделял их всего какой-то десяток-другой футов. С каким удовлетворением последний из Болтонов загонит следующую стрелу в главнокомандующего Ночного дозора, представить было легко. Это придало бы его неизбежной сейчас смерти и вкус, и смысл. На какую–то долю секунды время между ними провисло, как канат, как остановившийся звук – и снова резко устремилось вперед. Джон отчетливо почувствовал петлю этого времени у себя на шее – и поводок в руке Рамси, снова увидел умирающего и тянущегося к нему Рикона, судьбу которого он вот-вот должен был повторить. Он не успевал ни метнуть меч, ни дотянуться до лежащего на земле щита, но рванулся вперед, наплевав на поражение – и успел. Джон припоминал события, удивляясь собственной ослепленности и собственному безумию, в унисон безумию Винтерфелла. Холод полз по спине, несмотря на теплые волчьи шкуры. Он никогда неверно не оценивал шансы в сражении. Высокомерный ублюдок мог преспокойно убить его в тот день даже не один раз, а трижды. Хватило бы и той доли секунды, когда он наклонился, чтобы поднять щит… Насколько бы осознанно или инстинктивно это ни было сделано – Рамси позволил ему успеть.

4

– Лорд Старк? – служанка с подносом, на котором дымился завтрак, прервала его размышления. Выкрикиваемое вчера слаженным хором: «Лорд Севера! Король Севера! Старк! Джон Старк!» – сегодня оборачивалось тысячью забот и дел, от каждого из которых зависела судьба людей, поддержавших его и возложивших на него свои надежды. Не только надежды на объединение Севера вокруг нового короля, но и менее патетичные, человеческие надежды на защиту от зимы и голода, на справедливость, на… о чем ты думаешь, Джон, одернул он себя. Но мысли не отпускали, перед глазами разворачивались все те же события, оттесняя рутинные заботы дня. Он слышал тяжелый свист стрел и глухой тупой звук, с которым они вонзались в живые тела. Он видел великана, своего друга, который – как знать! – мог бы выжить, если бы не ублюдок, сидевший сейчас в клетке в ожидании казни. Когда Вун-Вун рухнул, на несколько секунд воцарилась полная тишина. Люди Болтона к этому мгновению все были выведены из строя, союзники Джона замерли, наведя самострелы и луки на последнего и самого главного виновника бедствий. Выдержав трагическую паузу и издевательски рисуясь, Рамси наложил стрелу, направив в грудь Джона. – Ты предлагал бой один на один? Сейчас я считаю это замечательной идеей, – и снова нахальная улыбка, заставившая Джона рвануться вперед, опьянившись близостью цели. Удивительно, как у него хватило рассудка, хладнокровия и сообразительности сделать знак своим людям не вмешиваться, иначе Рамси уже в следующую секунду после его наглой фразы утыкали бы стрелами ровно как самого великана. Джон помнил, какой восторг промелькнул в глазах Болтона, услышавшего этот приказ, развязавший ему руки, – завораживающий соревновательный восторг в серых безумных глазах – кто–то окажется быстрей – или? или это был восторг другого рода, еще несколько ступенек вниз, несколько мгновений полного пиздеца, что-то вроде до конца и несмотря ни на что догнуть-таки свою абсурдную линию? – перед тем как схватить и поднять щит в самое последнее мгновение, приняв на него выпущенную Рамси почти в упор стрелу, с легкостью пробившую окованное дерево. И вторую стрелу. И третью. А четвертую стрелу Рамси наложить не успел – Джон добрался до ублюдка, сбив его, ошеломленного, щитом на землю, надеясь смутно, что теперь–то тому станет не до циничных игр и провокационных высокомерных ухмылок. Земля была темной, и несмотря на торжество ярости, тогда его странно поразило, какой бледной выглядит кожа бастарда Русе Болтона, подчеркнутая этой темнотой – как будто тот никогда не подставлял лицо солнцу. Хранитель севера сам походил на северный снег. Черная земля, черные перья слипшихся от пота волос, и эта ледяная неестественная бледность… и улыбка, от которой опять пелена ярости заплясала перед глазами, и Джон почувствовал, что буквально не сможет остановиться, пока не сотрет эту улыбку или пока не увидит того, кто за ней скрывался. Он отбросил щит и впечатал костяшки пальцев, сжатых в кулак, в скулу врага, и впечатывал раз за разом, пока бледное не стало красным. Это произошло быстро, слишком быстро. Должно быть, отпустив перила над пропастью, так же быстро и удивленно достигают дна. Его собственное сердце пропускало удары, пока он наносил удары. Рамси смеялся, захлебываясь кровью, он пытался улыбаться все так же – чему? Тому, в кого он превратил их с Сансой? Когда Джон поднял на нее взгляд, это было как озарение. Они стали такими же, как Рамси, он заразил-таки их этой отравой, он почти победил их – сейчас, здесь и сейчас он, Джон Сноу, верный страж Стены, избивал лежащего на земле безоружного уже человека, избивал, стремясь причинить боль, смакуя ощущение власти, когда в любой миг мог одним ударом раздробить залитый кровью висок, но не делал этого, не делал, продолжая… что он хотел? Чего он хотел добиться в итоге? Вернуть мертвых? Отомстить? Но это была не месть. Благородный Джон Сноу, Джон Старк, следующий всюду самому высокому закону чести, не мог же так опьяниться местью за тех, кого уже не вернуть. Да он и не думал о Риконе в этот момент. Ни о Риконе, ни о брате, ни об освежеванных Болтонами мертвецах на их фамильном гербе. Это было помешательство. Помешательство, которым дирижировал Рамси. И таким же помешательством выглядело свирепое одобрение в глазах Сансы, нежной, нежной, хрупкой, прекрасной, всегда милосердной сестры… Рамси не просил пощады, он улыбался ртом, полным собственной крови, устремив на Джона взгляд, в котором вопреки его положению читалось любопытство – любопытство! – и ждал, даже не особо пытаясь сопротивляться, просто ждал завершающего удара, и эта безумная улыбка и последний смешок, который он издал уже не шевелящимися губами перед тем, как потерять сознание, словно бы говорили голосом Игритт – «ты ничего не знаешь, Сноу». Ты так ничего и не знаешь.

5

Сейчас он почти готов был с этим согласиться. – Джон. – Сэм выпустил его за ворота, его настороженный взгляд был тревожен. «Может быть, все–таки позволишь мне поехать с тобой? Возьми хоть пару человек.» – «Нет. Мне не нужны свидетели». Джон помнил, какого замечательного результата ему удалось достигнуть в противостоянии с Рамси в организованном на поле битвы и после, в Винтерфелле, театре. На этот раз никаких посторонних участников не будет. Сэм посмотрел на него странно из темноты – с сочувствием и без упрека. Решил ли он, что лорд Севера собирается собственноручно и с особой жестокостью убить беглеца, и не хочет, чтобы ему помешали? После той сцены избиения во дворе Винтерфелла можно было предположить что угодно. Перейди на темную сторону, Люк. Пришла ли в голову ему подлинная причина, по которой Джон не хотел, чтобы кто–то увидел сделанное чертовым ублюдком? Хотя это выглядело, скорее, разумным – по крайней мере, теперь, требуя казни, против него не поднимутся собственные люди, запрети он зверскую расправу, неизбежно последовавшую бы, если бы правда об убитых «хранителем Севера» при побеге вышла бы наружу. По крайней мере, его самого не обвинят в попустительстве, в том, что он своим бездействием допустил подобное. Сэм вздохнул, уже не надеясь переубедить друга. – Будь осторожней. Не забывай, что у него лук, – … и куча стрел, подумал Джон – на первое время хватит отбиваться от зверья и охотиться. Может, этот побег не такая уж и безумная выдумка. Хотя холодные и мрачные леса, окружавшие зимний Винтерфелл, оставляли мало шансов для любого, попытавшегося бы в одиночку пройти сквозь пустынные, без следа человеческого жилья, наполненные лесным голодным зверьем чащи, ледяным безжизненным поясом окружавшие замок на многие мили – возможно, Болтон был именно таким чудовищем, которое прошло бы и через них, весь сродни этим зимним пространствам, плоть от плоти снегов, норовящих захватить мир… Почему, спросил себя в который раз Джон, почему он сам не сделал столь логического следующего шага, почему он не взял меч, не выдернул из–за пояса нож и не прикончил его тогда же, во дворе? Винтерфелл и безумие, проникающее в тот день, казалось, с воздухом в легкие… Скольких проблем они бы избежали и как все было бы просто! Никто не осудил бы Джона, поступи он так даже с потерявшим сознание врагом. Рамси тысячу раз заслужил свою смерть в один только тот день, не говоря уже о предыдущих «свершениях». В конце концов, это все было частью продолжавшегося боя, а в бою не до реверансов в сторону избытка благородства. Болтона надо было добить, он знал это прекрасно, и застывшая неподвижным изваянием Санса являлась тому несомненным свидетельством. Избавить сестру от изуверской мечты о возмездии, ломающей душу вернее, чем все, что делал с ней этот выродок до этого дня… Но вместо того Джон, чувствуя себя так, как будто надышался битым стеклом, шагнул вперед, прикладывая пальцы к шее валявшегося на земле врага и проверяя пульс. Если бы то, как это избиение выглядело со стороны, соответствовало действительности, тот был бы мертв уже после первого или второго удара. Джон, скорее, молотил кулаками ни в чем не повинную землю, только по касательной задевая лицо ублюдка – но и этого могло хватить, настолько он сорвался с цепи. Под пальцами сначала ничего не ощущалось, и Сноу опять не понял, позволил себе не понять причину сжавшего горло безнадежного ужаса – как раньше не понял, почему он знал, что Рикон не добежит, отправляя коня навстречу в заведомо безнадежной игре в догонялки со смертью. Как потом не понял, почему, когда им отрезали пути к отступлению и стало ясно, чем закончится битва, он почувствовал странное удовлетворение, почти довольство судьбой, пока все не перевернуло мгновенно появление конницы Бейлиша и Сансы. Он хорошо представлял степень неожиданности такого поворота событий для Болтона, когда видел с холма, как тот повернул к Винтерфеллу, но совсем не разбирал в тот момент, почему, пускаясь в погоню, он испытывал сожаление, смешанное с беспокойной тоской, как тогда, когда на охоте загонял красивого зверя. Северная трава в инее, низкое солнце, мчащийся конь и знание, что для Рамси это в последний раз, что ему уже не уйти, вместо торжества, рождало внутри необъяснимое, пронизывающее чувство потери, словно предзимним ветром швырнуло в лицо горсть сорвавшихся сухих листьев. Сейчас, когда он склонился над бессознательным телом, то же чувство поднялось откуда-то с закоулков души, вытесняя гнев и рассудочную объективность. Могли ли они при других обстоятельствах встретиться за пиршественным столом? Немного тепла по отношению к Сансе, и этот человек владел бы Севером, и называл бы Джона братом. И в то же время он ясно ощущал нечто неуловимое, встроенное в личность самого Рамси, что делало такой исход невозможным. «Как глупо, – почему-то подумалось ему, – Болтоны всегда были самой темной легендой этого края. Этот последний – одной легендой станет меньше…» – но в следующую секунду все-таки нащупал ускользающий пульс – слабый, какой и бывает во время неподдельного обморока. Висок не был задет, белея сквозь слипшиеся от крови пряди. Рамси был жив, хотя по обеим рукам Джона стекала его кровь. Внезапно вся вывернутая наизнанку система чувств Сноу вернулась в нормальное положение, и он ощутил холод заморозка, падающий снег, боль от ноющих ран, полученных в схватке на протяжении дня, и что–то вроде предчувствия горьких чудес. По выражению глаз Сансы он видел, что она одобряла то, что он остановился, ее гнев не был утолен, но его собственный исчез, как схлынувший морок. Возможно, Игритт была не права. Возможно, кое-что он все–таки знал.

6

Они почти час возились с тем, что осталось от тех двоих, карауливших восточную башню и часть стены, перенеся в итоге их в крипту и приготовив к погребению. Теперь у Рамси была фора часа в три. Задушив омерзение, Джон прикасался к изуродованным ошметкам тел, не в силах избавиться от наваждения – какой–то ничтожный отрезок времени назад этих кусков плоти, местами еще хранивших тепло, касались бледные болтоновские пальцы. К счастью, через стену тот не мог перекинуть лошадь или своих псов. Джон вскочил в седло и окликнул Призрака, сливавшегося в полутьме с белизной все еще не слишком глубокого снега. Спустя одну-две метели быстро нагнать пленника стало бы невозможно: конь увяз бы в наметенных сугробах. – До полудня, – Сэм кивнул. Они уже обсудили, что пока Джон не вернется, лучше, чтобы никто не знал не только о ночном происшествии, но и о том, что он отправился по следам догонять сбежавшего убийцу. Прощание с погибшими, объяснение с Бейлишем – все это должно было подождать до второй половины дня. Как и казнь виновника, на которой у него появится повод настоять, с горечью подумал Джон. Если они с Сэмом только что улучшили ситуацию, то ненамного, разве что благодаря их стараниями у него оставалась возможность достойно и сохранив честь Старков поступить так, как поступал его отец, самому выступив в роли палача – «кто произносит приговор, тот опускает меч». В конце концов, он уже делал подобное дважды. Он казнил лорда Яноса только за то, что тот отказался подчиниться его приказу, хотя тот просто не понял, что все всерьез и действительно теперь Ночным Дозором управлять будет какой-то юнец – казнил, несмотря на то, что опомнившийся и разом протрезвевший на плахе лорд умолял его этого не делать, осознав свою ошибку… и он с торжественной ритуальностью отправил на тот свет четверых предателей, пытавшихся его убить, всего лишь за неверно понятую верность Ночному Дозору. Эти четверо все еще приходили к нему в снах. Ребенка. Он повесил тогда ребенка. Следуя закону Неда Старка и его идее о дисциплине и справедливости, – да чем он лучше Теона, чем лучше Джейме или Болтонов? Они хотя бы не притворялись перед самими собой, не вставали при этом в позу трагических героев, им и в голову не пришло оправдать себя тем, что следуют необходимости, что делают это во славу порядка, добра, чести или защиты людей. Пора было признаться себе: он стал лордом Севера не потому, что он благороден, и честен, и непреклонен, исполнен мужества и прочих добродетелей. Он стал королем Севера, потому что он скотина в десять раз непробиваемее всех, кто претендовал на эту «великую честь». И Рамси прав: жизнь Рикона для него стоила куда меньше не то что собственной жизни, а эффектной победы. Его брат и поверившие ему люди погибли в тот день только потому, что он, Джон, не пожелал ни отступить, ни отыскать другой выход, кроме битвы. Если бы не Санса, никто из них не увидел бы рассвета. Какая-то часть его, Джона, хотела смерти, – ведь он просил Красную женщину не воскрешать его снова – еще один вопрос, с которым следовало разобраться позже, – и он позволил вовлечь в это последовавших за ним. Он вовлек тысячи людей в собственную эгоистическую игру, разбрасываясь их жизнями – и при этом у него хватало наглости делать вид, что он действует во благо Северу и всем, кто проявил к нему доверие… Почему он начал понимать все это только сейчас? И почему идея справедливости сломалась именно тогда, когда она наконец оказалась логичной и обоснованной, правильной и несомненной, когда даже тени раздумий не должно было возникнуть? Почему все эти мысли обрушились на него из-за последнего из Болтонов? Как хреновому ублюдку удалось стать катализатором всей этой саморазрушающей рефлексии? Он очень живо представил себе рамсину улыбку в момент казни. Может быть, он даже ему подмигнет. Зачем он все это вообще устроил? Джон не хотел даже приблизительно знать ответ. Рамси не мог читать его мысли, в конце концов, не мог же он надеяться, что Джон встанет против всех на его защиту в том случае, если все сложится настолько плохо, насколько возможно. Если Санса и Бейлиш настоят на своем – а в их представлении последний из Болтонов должен был умереть тем же способом, который был изваян на гербе их проклятого рода, и никак иначе – и если все, включая одичалых и немногочисленных братьев ночного дозора, поддержат это решение. Или наоборот, мог, зная приверженность Старков к «эффекту благородных деяний»? Слова «благородство» и «честь» в отношении себя Джон не в состоянии был применить даже мысленно – ему хотелось сплюнуть под ноги себе самому. Эффект благородства и чести… Джон уже дискредитировал себя, когда избивал лежачего и беспомощного врага. Где он себя выдал? Не мог же Рамси знать, каким ужасом его дернуло, когда он тогда наклонился проверить, дышит ли еще поверженное им чудовище. Надежда на защиту со стороны Джона была для наследника Болтонов большим безумием, чем все остальное, вместе взятое. Но ради чего-то ему понадобился этот сценарий, что-то он определенно собирался ему показать? Рамси на дыбе. Рамси, с которого палач сдирает кожу его собственным ножом для свежевания людей. Бледные, нечеловеческие глаза, улыбка. Сотрется ли эта улыбка, когда он сам станет воющим куском мяса? Джон стискивал зубы, представляя торжество во взгляде этого придурка. Себя. Он собирался показать ему самого себя. И его, Джона. Винтерфелл как цена. Или жизнь самого лорда Севера? То, что он не сделал для Рикона. Рамси нагл. Для подобного надо иметь воистину невероятную наглость. Особенно зная, что такое Джон Сноу. Допустил бы он вообще, чтобы наследника Болтонов привязали к косому кресту? Вмешался бы он в замысел Бейлиша, или досмотрел бы до конца? На сколько бы его хватило? На какой стадии он бы прервал все это? Когда Рамси бы ободрали кожу с рук? Когда он в первый раз закричал бы? Или Джон милосердно убил бы его еще тогда, когда погоня настигла бы чудовище в лесу? Нет, он не отказался бы вернуться с пленником, не отказался бы ни от снега, тихой пеленой колеблющегося над лесом, укрывая крупы коней, ни от нечитаемости выражения серых на грани с бесцветной белизной глаз, не отказался бы в эти часы возвращения знать все, в то время как Болтон еще не знал бы ничего, он сполна бы насладился этим его чувством незнания собственной судьбы, и снегом, и связанными руками, и свойственным только этому придурку наклоном головы с приклеенной, всегда не настоящей улыбкой, и привкусом обреченности в зимнем стылом воздухе – насладился бы даже его наслаждением сомнениями, посеянными в душе Сноу – все это напоминало водоворот и воронку, в которой уже было не отличить, что кто из них испытывает и кто, собственно, из них утверждает свою власть над Винтерфеллом и их будущим. Вступить в полосу неизвестности вместе с этим ублюдком… «Отдашь ли ты меня им?» – вот какой вопрос таился на дне издевающихся над ним глаз – еще тогда, когда в день сражения Рамси провоцировал его на то, чтобы излить на него боль и безумный гнев, который Джону следовало бы испытывать в отношении самого себя, если быть справедливым. К этому просто добавилось бы «ты, Джон, на самом деле будешь все это делать со мной, а вовсе не те, кого Мизинец сочтет компетентными». Уж Рамси бы позаботился, чтобы он именно так это и ощущал. Рамси был хуже камня, привязанного к ногам утопленника, и этим утопленником был он, Джон Сноу. Олли тогда смотрел на него как на шута, как на урода на ярмарке, пустым, как у короля ночи, взглядом, и всех его мальчишеских сил только и хватало на выражение абсолютного презрения к марионетке, какой и был Джон в тот момент – одичалые и дозорные смотрели на него, капкан захлопнулся, и никакое желание выхватить Олли из петли, переменить решение, сломать ритуал, выйти из круга неизбежности не пересилило его трусости. Он не мог определить, в чем была природа этой трусости и почему ледяное презрение мальчика было в разы ужаснее того мгновения, когда тот вонзил в сердце своего главнокомандующего клинок. Но он знал, что то, что они сейчас все оказались на этом помосте, и то, что тогда сделал Олли, связано напрямую, что был наказан прежде преступления, что он принял смерть не за то, что привел одичалых, а за то, что он сейчас стоит и не делает ничего, чтобы спасти Олли и этих людей. Ничего. Колесо неизбежности не было остановлено, и презрение к его никакой силе – никакой! – в глазах мальчика так и сменилось смертной гримасой, когда меч перерубил веревку и тела заплясали над помостом. Почему его так влекло на эту ледяную стену? Чего не хватало в нем самом? Чего не хватило у него внутри, чтобы Олли остался жив? Тогда он обвинил предавших и ударивших в спину всего лишь ему лично – сейчас его не хватало толком даже на то, чтобы обвинить Болтона в смерти брата. Тогда он был уверен – отпусти их, они вряд ли придут за ним еще раз – и позволил совершиться казни. Сейчас он знал, что Болтон не просто вернется за его головой и головами его союзников и родных, не просто развесит на своем пути освежеванные трупы – он соберет еще одну армию, если дать ему хоть малейший шанс избегнуть расправы. Совесть Джона должна была бы быть не просто спокойна, потому что он убивал убийцу, извращенного и зарвавшегося от безнаказанности садиста – смерть наследника Болтонов спасла бы множество жизней, была необходимостью, условием, чтобы этот край перед началом зимы не разодрало войной в клочья. Потому что Дредфорт мог восстать, пока был жив кто–то из Болтонов. И Фреи бы их поддержали. Нельзя было допускать подобное – народ северных земель был по горло сыт мясорубками между лордами Севера. Подобрав поводья, Джон склонился к шее коня, который упорной рысью быстро продвигался между темных стволов вековых елей. Призрак скользил впереди, изредка оглядываясь – замети все поземка, он все равно нашел бы след, и еще два предрассветных часа ненамного удлинили бы погоню, разве что Болтон предусмотрел на этот случай какой-то сверхъестественный сюрприз. Конечно, он мог сделать крюк, вернуться к своим следам, и следовавшие за ним попали бы в засаду – но тогда ему следовало найти удобную стратегическую позицию, а лес был столь ровен и однообразен, что, спрячься Болтоновский бастард за деревьями, много бы он не выиграл, и Джон относительно безмятежно предавался размышлениям. Рамси никогда не посмотрел бы на него с презрением, как несчастный Олли – даже в последний момент ничего, кроме тайного и снисходительного одобрения всему, Джон бы от него не получил. Рамси был единственным, в ком его, Джона, уродская «правильность» не вызвала ненависти. В нем вообще ничего не вызывало ненависти, если уж на то пошло – сынок Болтона не опускался до подобной слабости. Считал эмоции потерей контроля? Предпочитал развлекаться и получать от жизни удовольствие? И не только от жизни, хм. Надо быть большим любителем позитива, чтобы, переставив все с ног на голову, от всего, от чего нормальные люди падают в обморок от ужаса и сострадания, испытывать кайф, используя себе на потребу… и надо быть любителем позитива втройне, чтобы улыбаться, находя в жизни нечто прекрасное и развлекательное, когда тебе кулаком прилетает в морду. Или он просто не питал иллюзий – ненавидят за разрушенные иллюзии, Джон отчетливо видел в глазах Олли, что не оправдал его надежд – ну, а Рамси знал, чего стоят люди и что все они подобны ему самому, если ковырнуть поглубже. Стоило в заведомо безвыходной ситуации париться и лишать себя развлечения и удовольствия посмотреть, как Джон разоблачает себя перед собой же? Чего ему было ждать? Он знал, что Джон Сноу был трусом, побоявшимся испачкать ради брата плащ Старков и нэдо–старковскую гордыню, опустившись на колени. Он и так все о нем знал. «Я проигрываю», – вот все, что он понимал, посылая коня во тьму. Рамси навязал ему все это, и чертов болтонский выродок в любом случае оставался в выигрыше. Потому что для этого ублюдка выигрышем становилась даже собственная смерть.

7

Второй день после победы Джона был хуже первого: в первый некогда было думать. Тишина после битвы зазвенела в ушах – во дворе замка не было даже раненых, настолько все произошло быстро и необратимо, стрелы рыцарей Долины, входившие в тела людей Болтона с короткого расстояния, пробивали кожаные доспехи насквозь, не оставляя шансов выжить. Кивнув Сансе, он шагнул навстречу Бейлишу, отдавая распоряжения. Надо было проверить склады, восстановить ворота, разместить высокородную часть войска Талли, соорудить ночлег для солдат и лошадей, организовать погребение мертвых – своих и чужих. Он видел, как Рамси проволокли по двору к клеткам – брезгливо, точно падаль: он все еще был без сознания, голова моталась из стороны в сторону, ударяясь о камни, и никого, разумеется, не заботило, пересчитает ли он их все и сколько грязи попадет в свежие раны. Джон отвернулся, стараясь оледенеть сердцем, но изнутри все равно полоснуло, заныло безнадежно и остро. Он никому не смог бы объяснить, почему эта наглядная однозначность отношения к монстру из Дредфорта так задела его – словно он, Джон Сноу, стал виновником еще одного свидетельства ускользающего времени, оставляющего после себя обломанные зубцы разрушенных замковых башен, пустые комнаты, зарастающие травой стены брошенных жилищ: все те же дожди в старой песне о Кастамаре – ничего не удержать в руках. Зима воцарится, тишина придет. Может быть, ему не было все равно потому, что он тоже большую часть жизни был неясно кем, изгнанником, получужаком: сперва – бастардом без матери в собственном доме, потом – богатым наследником знатного рода среди братьев Дозора, наконец – проклятой черной вороной среди соплеменников Игритт: никакой внятной судьбы – а может, потому, что он просто очень хорошо понимал, что значит потерять все. Он знал, что честь стать Болтоном Рамси завоевал перед отцом, только заняв Ров Кейлин, недаром он так язвил по поводу, что он-то мол уже Болтон, а Джон еще далеко не Старк, во вчерашнюю встречу на переговорах. Наверняка ему нравилась власть, что-то вроде ветра под крыльями, он не просто самоуверенно держался в седле – он наслаждался каждым мгновением пребывания на вершине могущества, вырвавшись на пространство Севера из тени отца – хранитель севера на недолгие несколько недель. Что ж, его картинное выступление обошлось ему почти в ту цену, о которой пророчествовала Санса. Джон поднял голову, но боль грызла изнутри. Глупо, глупо, это все было глупо. Память стирается, как кровь на камнях. Ветер усиливался, поднимая снежные вихри над поверхностью башен. Хотелось смыть себя пот, кровь битвы, мучительное опустошение и тоску дешевого самообмана. Никогда он не чувствовал такого безнадежного одиночества, – ни в то далекое время, когда его положение бастарда не давало ему стать частью тех, кого он считал своей семьей, ни когда в долгие стражи нес дозор на стене. Они были дома, они победили, но он на мгновение усомнился в этом. Один из воронов, прилетевших на шум сражения, по-наглому опустился на край стены, карканьем созывая товарищей и покашивая лиловым глазом на тела мертвецов, усеявших землю. Чертов Грейджой, чертовы Болтоны, чертовы Фреи. Столько смертей осквернили за это время Винтерфелл, что этого уже не забыть и не исправить, дом никогда не будет для него домом. И не будет ни Кейтилин, ни отца, ни Роба, ни Рикона. Мир необратимо изменился за время его отсутствия, закрыв все пути к радости. Только чувство долга поддерживало его решимость сделать для своих людей все, что он мог. Войдя под каменные своды, он все еще инстинктивно сжимал и разжимал кулаки, словно проснувшийся после сна внутри следующего сновидения. Кости Рамси были такими же хрупкими, как и у всех людей, как первый лед на северных озерах. Странно, что под кожей Болтонов не синяя кровь. Может быть, весь их род – что-то вроде белых ходоков, смесь похищенного человечьего тепла и нечеловеческой крови? Зима была не просто близко, она была здесь. Спустя полчаса в ворота пронесли Рикона.

8

Второй день после победы был хуже: первый измотал всех до полного истощения моральных и физических сил. Отдых для лорда Севера не предполагался, – переодевшись и едва ополоснув лицо и руки, Джон Сноу вернулся на страшное пространство завершившегося сражения. Бейлиш не догадался привезти с собой мейстера, и помощь каждого, имевшего хоть какой–то опыт врачевательства, была бесценна. Все, что он мог – подозвать Сэма, бесстрашного и неподкупного, и попросить его принести воду, обеззараживающую смесь и повязки в клетку, куда швырнули Болотона, и приказать и близко не подпускать туда Сансу. Сэму он мог доверять, Сэм, к чудачествам которого все привыкли, мог позволить себе даже самую неуместную доброту – в отличие от лорда главнокомандующего, обремененного долгом и ответственностью. Сэму и в голову не пришло упрекнуть его в том, в чем он тут же обвинил сам себя, – лекарств могло не хватить, в то время как Джон собирался тратить их на врага, которому к тому же все равно через день-другой отправляться на тот свет. Но даже усталость, навалившаяся втройне, не избавляла его от тревоги, пока Сэм не вернулся с кратким известием, что «лорд Рамси жив, и, кажется, притворяется спящим». Подробней расспрашивать Джон не стал, доверившись Сэмовой предусмотрительности: кто-кто, а Сэм Талли не заставил бы пленника умереть от заражения крови или от холода на полу клетки. Джон дорого бы дал, чтобы услышать, чем на Сэмовы заботы среагировал Рамси – змея, сдирающая чужую кожу, чтобы обновить свою. Когда его собственный день подошел к концу и он вернулся в свои покои – покои, которые некогда занимал Нэд, – едва ощущая отказывающиеся сгибаться от усталости пальцы, ему вспомнилась фраза старой няньки из одной из рассказанных в детстве легенд о северных землях. Сама легенда давно была им забыта, но интонация, загадочная и скрывающая таинственное продолжение, вернулась и чудесным образом обосновалась в сознании повторяющейся, укачивающей колыбелью, невероятным завершением дня: «Наконец в Винтерфелле появилось нечто волшебное».

9

Второе после вопроса о его здоровье, чем поинтересовалась Санса, появившись на пороге его комнаты на следующее утро, были дата и способ казни ее, кстати, все еще законного мужа. С непроницаемым выражением лица, свойственного ей в моменты едва сдерживаемых эмоций, она выразила надежду, что брат доверит этот вопрос целиком и полностью ей лично, как пострадавшей стороне, и лорду Бейлишу, как знатоку подобных мероприятий. Как ни логично было требовать возмездия для человека, унижавшего ее и убившего их брата, Джон угадал без труда: ее паталогическая, совершенно не свойственная ее характеру ненависть к Болтону была ненавистью к самой себе, ко всему произошедшему как к части себя, к своей ошибке, которую она хотела забыть и как можно скорее и надежнее уничтожить. Однако, выслушав ее версию расправы над последним отпрыском «извращенцев из Дредфорда», он подумал, что сестру он все-таки потерял. Та Санса, которую он знал, которая плакала над каждой выпавшей из гнезда пичужкой и задушенным кошкой кротенком, не могла додуматься до такой кровожадной мести, да еще и намереваться присутствовать во время подобной экзекуции. Хотя, конечно, сделать с Рамси то, что он и представители всего их рода столько поколений подряд безнаказанно делали с другими, было бы определенно справедливым возмездием. – Серьезно? Вы с Бейлишем распорядитесь? И как, ты сама будешь сдирать с него кожу или доверишь это действие палачу? – вырвалось у него, прежде чем он додумался прикусить язык. Но Санса уже вспыхнула, как порох. И тут же изменения в ней обнаружили себя. Раньше она набросилась бы на брата с упреками, а теперь смерила его ледяным волчьим взглядом, с лицом, превратившимся в каменную маску. Бедная девочка, привыкшая, что у нее нет защитников. Боль поневоле сжала Джону сердце, и слова сестры, что она поднимет вопрос о казни Болтона на Совете, если он отказывает ей в праве на справедливое отмщение, и ее отстраненный взгляд он прочитал через эту боль и интуитивно понял, кто был ей советчиком и кто на самом деле ожесточил и извратил ее детскую душу. В следующее мгновение лицо ее все-таки дрогнуло, ибо ее саму ужаснуло, как легко, привыкнув к недоверию, она готова была поставить отношения с братом на бездушную почву официального формализма. – За Нэн, – пояснила Санса, не выдерживая его внимательного взгляда и отступая от собственного ледяного облика, чтобы Джон понял, – не догадываясь, как напоминает в эту минуту перечислявшую имена своих врагов Арью. – Я хочу сделать это с ним за Нэн. За Теона. Я хочу… – у нее перехватило горло. – Санса, – сказал он тихо, осторожно и бережно беря ее руки в свои, словно это могло согреть ее, пожираемую внутренним холодом и ненавистью к тому, как оказался устроен мир. – Послушай меня. Я не мог здесь быть, иначе я предотвратил бы это. Сможешь ли ты меня простить? Любой из нас, кто любит тебя, предотвратил бы все это, даже ценой жизни. – ее руки наконец дрогнули, а потом обвились вокруг его шеи и она зарыдала, как потерявшийся и нашедшийся ребенок. Джон думал, что это будет сложнее и дольше, достучаться до нее прежней, и совесть больно кольнула его, потому что его тепло было искренним, но все же имело еще одну причину. – Я клянусь, я обещаю тебе, что никогда, ничего подобного с тобой, здесь, нигде, ни с кем больше не произойдет. Никогда. Джон никогда бы не поверил, что будет чувствовать себя подлецом, утешая сестру. Но так он себя и чувствовал. И все же, несмотря на толику отвращения к себе, пришлось идти дальше по тонкому краю между правдой и другой правдой, которую он никогда не смог бы объяснить и про которую сказать было нечего – и, когда Санса выплакалась и успокоилась, он рискнул продолжить, выговорив то, что и собирался: – Ответь только на один вопрос, – она кивнула, все еще утыкаясь лицом ему в плечо. – Лорд Болтон, – вздрогнула, но снова кивнула. – Ты видела, что он сделал с Грейджоем. Ты знала, что он тебя не любит, что ты ему нужна только для получения власти над Севером. – Она опять кивнула, смягченная, подняв на Джона взгляд, в котором светилось прежнее доверие и ясность трогательного олененка, а не злоба ледяной фурии. – Санса. Скажи мне. Не бойся никого и ничего. Скажи мне правду. Как получилось, что ты дала согласие на эту чудовищную свадьбу? – и добавил, чувствуя себя неслыханно коварным манипулятором, хотя и был в эту минуту беспредельно искренен: – Кто научил тебя?

10

– Сноу, – светло-серые глаза с темными окантовками зрачков уставились на бастарда все с тем же больным и любопытствующим безумием, и мускулы рта воспроизвели знаменитую улыбку. – Один и так рано. Ты нашел мой подарок? Джон не стал рисковать и пустил Призрака в обход: теперь лапы волка упирались в снег возле плечей Рамси, сбитого им с ног и успевшего сделать только один выстрел – стрела просвистела над головой Джона и запуталась в ветвях. Призрак грозно рычал, обнюхивая врага, и оскаливал передние зубы, если тот пытался шевельнуться. Джон наклонился, забирая у бастарда лук и стрелы. Ему было неуютно под рамсиным внимательным взглядом. Когда он попытался взять у Болтона меч, тот сделал вид, что возмутился. – Эй, эй, это уже неспортивно. Ты обещал мне поединок. Убери свою псину, – и потянул руку к носу Призрака, как сумасшедший. Джон и Призрак одновременно лишились дара речи: волк от удивления даже перестал рычать. Джон мягко пихнул его в бок прежде, чем Рамси дотронулся бы до его морды, отодвинул в сторону. Болтон сел, отряхивая снег. – Санса думала, что мои собаки меня сожрут, – поделился он чужой недалекостью. – Была разочарована. Потом ей же и пришлось звать Сэма с едой, чтобы заманить их обратно. Джон взял на заметку, что Сэм не рассказал ему о непослушании сестры. Сэм вечно старался защитить всех от всех, сглаживая конфликты. – Наверное, она и Теон осаждали тебя с утра до ночи, чтобы поделить между собой мою шкуру? Джон отрицательно качнул головой. – Нет. – Теон был единственным, кто не потребовал казни для своего мучителя. Можно сказать, Рамси существенно поспособствовал превращению озлобленного на мир подростка с манией величия, тащившего за собой старые обиды, в зрелого мужчину, сделав из него в итоге нормального человека, но Джон не собирался разговаривать с ним об этом. – Ты хотел поединка? – скинув перчатку, он обнажил меч. Рамси обрадованно улыбнулся, хотя чему было радоваться, оставалось загадкой. – Помоги мне встать, Сноу, – протянул руку – замерзшую, отметил Джон, не слишком–то весело держать меч замерзшими пальцами, потянул время, насмешничая, и, когда Джон ни шага не сделал навстречу, внезапно весело вскочил сам, выхватывая клинок, словно легчайшую деревянную игрушку, двинувшись навстречу с неожиданной грацией прирожденного фехтовальщика. Оказывается, наследник Болтонов умел не только красиво сидеть на лошади позади войска. Мог бы попробовать и тогда, оценил Джон начало схватки, а потом ему стало ни до чего. Потому что все ернические речи перед боем, произносимые Рамси о том, как он не уверен в исходе поединка и как далеко прошла слава насчет умений Джона, оказались такой же подделкой, как и его ухмылка. Он владел приемами не хуже самого Сноу, более того – применял их в такой последовательности, что даже самые неправильные и странные из них становились неправильными неправильно. Его стиль боя походил на него самого – обман и манипуляция, которые нельзя было поначалу принять за обман, в сочетании с кажущимся самораскрытием. Джон едва успевал следить за блеском стали и блеском глаз – одинаковая лишенность цвета сбивала с толку, но интуитивно вторые давали больше подсказок. Рамси не зря не захотел отдавать меч. По сути, у него были неплохие шансы – и он получал коня в случае победы. Коня, свободу и жизнь. Призрак мог достать его, но Призрак не кинулся бы на человека без приказа Джона. По правде говоря, у Болтона было только одно уязвимое место – его длинный язык, не позволявший ему молчать во время схватки. Удивительно, но все, о чем бы он ни трепался, приплетая Теона и Сансу, и даже старую Нэн, довольно быстро и по наклонной должно было бы привести Джона в состояние примерно такое же, как после убийства великана. Если бы не уйма проделанного самоанализа, через пять минут поединка Джон впал бы в то же невменяемое неистовство, в каком мечта забить негодяя насмерть представлялась сладостной и желанной, и ничто, включая все умение Рамси обращаться с мечом, уже не остановило бы бывшего главнокомандующего Дозора. Джон был не из тех, кто теряет в гневе способность сражаться – наоборот, у него открывались способности берсерка – наследие чокнутых Таргариенов, не иначе. Но на этот раз Джон не спешил приходить в ярость, и они довольно долгое время кружили, вытаптывая площадку под деревьями, периодически осыпаемые снегом с верхних веток, и белый волк беспокойно поскуливал в стороне, недоумевая и перебирая передними лапами. Смерть, казалось, пролетала каждый раз на расстоянии волоска, никто из них себя не сдерживал и бой быстро превратился в ныряние в какую–то бесконечную волну ударов и выпадов, а взаимное выпендрежничество и подхлестываемый, не останавливаемый ничем ни внутри ни снаружи азарт не оставляли шансов даже на самую необходимую и короткую передышку. Рамси смеялся и выглядел вполне довольным, но уставать он начал быстрее Джона. Насколько быстрее, он не показывал, поэтому его последующий безумный трюк стал для Сноу полной неожиданностью – нечто вообще странное и не лезущее ни в какие рамки. К счастью, Джон маниакально всматривался в бледно-серые глаза, и нечто изменившееся во взгляде Рамси послужило ему предупреждением – только это и позволило опередить самоубийственное движение Болтона в финале дурацкого и немыслимого антиприема – иначе назвать это было нельзя – который должен был закончиться тем, что меч Джона вошел бы ему под ребра – немного левее печени, надежно и на вполне достаточную глубину. Собственный клинок Рамси просто отбросил в процессе, и пока Джон, каким-то чудом отведя лезвие вниз, перехватывал придурка, блоком подставив поперек его груди руку, чтобы принять вес движущегося тела на нее, а не на смертоносную сталь, Болтон воспользовался их сближением, чтобы мгновенным змеиным жестом извлечь припрятанный нож и приставить к горлу Джона, не скрывая торжества в радостном взгляде… либо, что в случае с Рамси было куда более вероятно, торжество в радостном взгляде как раз и было призвано что–то скрывать. На некоторое время оба замерли. Локтем упираясь в бок ублюдка, Джон чувствовал, как под рамсиными ребрами, ходящими от рваного дыхания, бешено колотится сердце. «Надо было размозжить змее голову, Джон», – сказал ему Торвуд на следующий день после битвы. Кто только ни указывал ему на ошибку, которую он сделал, оставив последнего Болтона в живых. – Я был на Красной свадьбе, – сказал Рамси, надавливая ножом на шею Сноу, – явно для того, чтобы Джон наконец пришел в себя после того офигительного приемчика, которым тот его достал, и обратил внимание на его победу. – Я убивал Робба Старка. Главное удовольствие досталось отцу, но к тому времени в груди Робба торчало значительное количество выпущенных им стрел. Ну и ладно – кайф все равно был бы односторонним, хотя и непереносимо привлекательным. Паясничая, как всегда, он заглянул Джону в глаза, ожидая хоть какой–то реакции. Сияние торжествующего взгляда – живого, наконец встряхнуло Джона. – А теперь я убью тебя. Три Старка, неплохо, да? – Сноу, выйдя из столбняка, когда реальность превращается в ненормальный и невозможный сон, то ли проваливаясь в фантастическую темноту, то ли возникая заново слепленной из зимнего ветра, подал за спиной Болтона щелчком пальцев знак Призраку, чувствуя, как теплая струйка крови стекает за воротник. Рамси не следовало трепаться о Красной свадьбе, если он планировал на деле то, о чем ему сообщил. Собственно, он уже полторы минуты как мог скакать в сторону Дредфорда, оставив волка скорбеть над его трупом. Бесшумный прыжок, и челюсти Призрака сомкнулись на рукаве дублета цвета свернувшейся крови – фирменный цвет Болтонов, оригинальный дизайнерский ход, когда кажущееся черным при ближайшем рассмотрении оказывалось темнейше красным. Спустя несколько мгновений они вернулись к началу: хранитель севера валялся на снегу, демонстрируя разжатые ладони, Призрак скалил над ним зубы, Джон проводил обыск, обшаривая складки темно-кровавой ткани и двойной утяжеленный металлом пояс – на этот раз со всей тщательностью, хотя руки его начинали временами неуправляемо дрожать, – запоздалая реакция на произошедшее. Нож у его шеи был экспромтом, Болтон не обманул его этим, настоящая цель была до, и Джон не знал, как к этому отнестись. Чудом казалось то, что он касался сейчас живого существа – сознание, словно поставив на повтор, отчетливо воспроизводило в памяти каждое их движение во время схватки, не оставляя сомнений: живой, теплый, развлекающийся болтонский выродок пятью минутами ранее откровенно, продуманно и почти успешно пытался насадить себя на валирийскую сталь. …И судя по тому, как он провожал действия Сноу малоестественной улыбкой, между тем как оба его придурочных глаза сияли прозрачным весельем, скрывая мысли, как могли бы скрывать рыбу два глубоких озера в горах, отражая поверхностью свет – он был готов выкинуть что-нибудь подобное снова. Можно было только понадеяться, что между попытками он сделает некоторый перерыв, чтобы собраться с силами. Теперь Джон понимал, что предостерегло его – неуловимое выражение сосредоточенности на внутреннем усилии в расширенных зрачках, характерное для тех, кто уже оттолкнулся от края пропасти и летит вниз. Сейчас же Рамси, расслабившись, исподтишка наблюдал за Джоном, и, конечно, не был бы собой, не заполнив передышку отчасти издевательским, отчасти побудительно-провоцирующим трепом. – Джон Сноу, ты хоть иногда вообще делаешь то, что хочешь? Джон Старк? Джон Таргариен? Собираешься подождать? Ты ведь убрал трупы, иначе здесь был бы весь Винтерфелл. Что? Только не говори, что они выглядели недостаточно эффектно. В следующий раз это будет Санса. Или Сэм? Он такой доверчивый. Я пять раз мог его освежевать, а он бы даже не заметил, так увлекся игрой в сиделку… – Перекинуть тебя через седло или поедешь верхом? – вместо ответа спросил Джон, связывая спереди ему руки. Ему не нравились интонации искушения, проскальзывавшие в голосе Рамси. Если человек хочет, чтобы ему перерезали горло, остановить его бывает не так уж просто. – Собираешься вернуть меня и устроить показательную казнь? Сколько раз ты уже это делал? Что ты при этом чувствовал, Сноу? Чувствовал себя Старком? Или Таргариеном? – Прекрати, – сказал Джон, рывком поднимая его и достаточно грубо толкая к лошади. – Вперед. – Что, даже не потащишь меня сзади на веревке? Твой отец не учил тебя обращаться с приговоренными? – Рамси умел быть невыносимым, когда хотел этого, а хотел он этого, похоже, всегда. – Я слышал, ты переплюнул его в своем стремлении следовать закону Севера, разве нет? Кого только в наши времена нельзя назвать детоубийцей… подумать только, бедняга Джейме, как на него в свое время ополчились, но каким он стал практическим примером! Джон бросил Болтону на плечи его плащ, стряхнув с него снег. Ему предстояло полтора часа провести в компании существа, изо всех сил старавшегося вывести его из равновесия. Лучшей стратегией было игнорировать абсолютно все, что говорил ублюдок. – Не отморозь пальцы, иначе их придется отрезать. Рамси развеселило это предупреждение. – После головы или до? – спросил он, с предельной непринужденностью откидывая эту самую пока еще не отсеченную голову почти на плечо вскочившего на коня за его спиной Сноу, и с непонятным, но заведомо не понравившимся лорду Севера выражением ловя его взгляд. С Рамси, похоже, никогда нельзя было угадать, не окажется ли в запасе его невменяемых целей припрятано что-то еще. Что-то пока не достигнутое, зашкаливающе интересное и отложенное на потом. Джон потянулся к поводьям, едва не задевая бледный висок, от удара в который он тогда каким-то невероятным усилием воли удержался и который помнил залитым кровью. Ощущение было странным и все тем же – что-то вроде одинаково острого желания защитить и убить. Редкие звезды позолоченного снега лежали на меховом воротнике плаща Болтона, крохотными коронами сверкая в пробивающемся сквозь еловый подлесок белесо-алом рассветном тумане. Почему снег одинаково украшает убийц, сдирающих с людей кожу, невинных детей, Сансу три года назад и сейчас, драконов, даже, наверное, Короля Ночи... Его враг ухмыльнулся, для надежности покрепче вцепляясь связанными, как тогда у Рикона, руками в луку седла, нагло попробовав посвистеть Призраку. Несмотря на дурные и сомнительные предчувствия, легкость совершившегося чуда ощущалась так ясно, что сжималось сердце. Джон не выдержал и улыбнулся. Едва заметно, но достаточно, чтобы Рамси, увидь он это, мог бы праздновать очередную победу – как-никак, это была первая улыбка, которой Сноу, хоть и невидимо для того, но ответил на идиотскую болтоновскую ухмылку.

11

Когда они выехали из леса на просеку, не сразу даже можно было догадаться, что это дорога. Джон спрыгнул с коня и достал нож. Перерезал веревку, связывавшую руки Болтона – опять повторение жеста самого Рамси в отношении Рикона. Махнул рукой на северо-восток. – Дредфорт там, – и ударил коня по крупу, не дожидаясь, когда Болтон поблагодарит за освобождение. Пешему полторы недели, конному – максимум четыре дня пути, если не будет сильной метели. Рамси проехал футов тридцать, повернул коня, вернувшись, глядя на Джона, объехал его вокруг. Не улыбаясь. Джон даже подумал, что на это стоило посмотреть, когда улыбка вернулась. Болтон спрыгнул, покачивая поводьями, как веревочкой, через которую прыгают дети. – Ты не понял? Убирайся, – с раздражением произнес Джон. – Отправляйся в свое болтоновское гнездо. Можешь продолжить снимать шкуры с людей в своих подвалах, если тебя не беспокоит наступление Зимы. – Как благородно, – насмешливо поддел его Рамси. – Но, боюсь, не выйдет. Я бы с радостью вернулся в, как ты это называешь, свои подвалы, но Дредфорд захвачен Фреями. Мать Уолды и ее братья ждут меня примерно так же… ммм… радушно, как твоя сестра. Джон почувствовал пробирающийся под плащ холод. Это значило две вещи: слухи не врали, Рамси действительно убил жену своего отца и ее младенца. Еще один чудесный поступок в копилку сделанного. Вторым по значению фактом оказывалось то, что Рамси просто некуда было идти. Вот почему они отступили в Винтерфелл. Ему стало смешно: у Болтона тоже не было дома. Проклятое сочувствие опять шевельнулось в душе – почему он все время жалеет этого идиота? Убить собственного отца и оттолкнуть от себя последних союзников… правда, не подставь его Санса с Теоном, он бы выиграл, и сейчас Джон сидел бы в его клетке, а Болтон разгуливал бы по Винтерфеллу как хозяин – но Санса предала его, потому что он умудрился восстановить против себя и ее. Хотя мог бы заполучить в друзья. Волки Винтерфелла… Джон оглянулся, словно призывая в свидетели небеса и землю, и невидимых богов. Впору было схватиться за голову, развести руками. Как можно было до всего этого додуматься? Рамси улыбнулся ему, и он понял – как. Вот так. Такова его суть. Такова его цель. Ему, конечно, нравилось быть хранителем севера, воспитывать Теона, охотиться на людей и принимать теплые ванны, щеголяя волчьими шкурами на воротниках изысканных одеяний, но и другое его развлекало – сжечь мир вокруг и закончить собой. В подтверждение Болтон шагнул к нему и так же нагло, как он пытался потрогать Призрака, протянул руку и вытащил у Джона из-за пояса один из кинжалов. Джон ему не препятствовал, ему было почти интересно, что он сделает дальше – попытается убить короля севера, занять его место, вернуть остатки армии? – что-то подсказывало ему, что нет. Он не ошибся: все так же улыбаясь, Болтон вложил нож рукояткой в ладонь Сноу, с усмешкой опускаясь перед ним на колени – сначала на одно, пародируя ритуал преклонения перед королем, потом на другое, куда было без издевательств в такой момент. Серые глаза мерцали сквозь лед. Ему не надо было ничего говорить – все было понятно и так. Джон, охреневая, смотрел, как чудовище, проклинаемое в пяти домах Севера, отстегнуло застежку плаща, обнажив горло. – Отпусти сначала себя, Джон Сноу, – насмешливо сказал Рамси. – Подумай о бедняжке Нэн. О своем брате. Двух. И кстати, я насиловал твою сестру, неужели она не поделилась этим? Да, ну и еще половина твоего войска. Ну, и пара–тройка слуг до этого, они оказались не слишком расторопны. Извини, забыл имена. Разве ты не хочешь отомстить за них? Но глаза его говорили другое: «Отпусти себя и узнай, как это здорово». Джон посмотрел на дорогу и на лес. Они не давали никаких подсказок. Монстр перед ним любезно предоставил ему возможность свободы без мук совести. Искушение было таким сильным, что психика его ломалась: кровь Таргариенов, по-своему безумных, пожалуй, не меньше, чем Болтоны, подсказывала желаемый путь, вспыхнувшее стремление металось, как дракон в золотой клетке. Запустить пальцы в темные волосы, полоснуть ножом там, где ослепительно и маняще билось под бледной кожей, отмеряя удары сердца, – лезвие горело в руках, и по рамсиному хребту прошла волна восхищенно-обреченной дрожи, когда Джон поудобнее перехватил рукоятку, больно запрокинув ему голову. Если болтоновский ублюдок добивался, чтобы его поняли, в этот момент Джон понимал его как нельзя лучше. Но ведь и он с момента их первой встречи кое-чему научился. – Болтон, – наклонившись, прошептал он ублюдку в ухо. – Ты гребаный манипулятор. – И с силой опустил лезвие, распарывая ткань и кожу, – но не на горло, а в плечо, проводя от предплечья до локтевого сгиба, отступив, когда брызнула кровь. По крайней мере, этого Рамси точно не ожидал от него, а остановиться сразу было выше его сил. И почти сразу он почувствовал стыд. – Вот это да, – Рамси, чья наступила очередь охреневать, поднял руку повыше, разглядывая рану – она, впрочем, была всего лишь поверхностной царапиной. Болтон ткнул пальцем в намокшую от крови ткань и присвистнул. Призрак тревожно, не по-волчьи тявкнул, не понимая, что происходит. Джон поискал веревку и вернулся, без церемоний заново связывая Болтону запястья. – Не хочешь меня перевязать? Джон подумал, надорвал ткань на рукаве и осознанно надавил на рану в паре мест, от чего пленник зашипел – проверил, убедившись, что тот не истечет кровью. – Нет. Доедешь и так. – И, чтобы Рамси не совсем уж счел себя победителем, снизошел до логического объяснения: – Будет смотреться естественней.

12

Путь прошел в молчании. Рамси притих – видимо, исчерпал на сегодня запас провокаций, либо тоже предавался размышлениям и построению планов. Что они у него были, Джон был уверен. Болтон ходил по краю, но с края не срывался, и он занимался подобным не первый год. Вряд ли ему составляло проблему прощупать чужие допуски. Он мог делать это даже не на уровне осознанного плана, а интуитивно. В конце концов, для выживания в семействе «шкуродеров», как по постоялым дворам именовали Болтонов, нужно было развить в себе множество фантастических в нормальной жизни навыков, а Рамси, как-никак, из всех своих родственников умудрился остаться последним. Волки, драконы, олени, чайки и болотные змеи. Весь пантеон. В воротах их встретила Санса.

13

– Ты уверен в верности своих людей, Сноу? – негромко спросил Рамси, и это была его первая фраза после произошедшего между ними дикого эпизода. Копыта зацокали по камням. Болтон бил не в бровь, а в глаз – хотя что он мог заметить, казалось бы, сидя в своей клетке. – В тех, кто пришел с ночным дозором – да, – ответил он совершенно честно, как если бы разговаривал не с пленником, а советовался с Сэмом или сестрой. – Меньше – в одичалых. В людях Талли – нет. «И хорошо бы я еще был уверен в себе самом», подумалось ему. Но сейчас ему было несравнимо спокойнее, чем утром. Сейчас он, по крайней мере, знал, чего ожидать от Болтона. – А рыцарей Талли здесь больше всего, – заметил тот как бы между прочим. Джон натянул поводья. – Кто истребил моих людей? Вопрос был риторическим, и Рамси хмыкнул. На этот раз он сидел на лошади боком, и Джон, въехав во внутренний двор, просто спихнул его с коня, так что он не смог удержать равновесия и чуть не подвернул ногу. Связанный Болтон, поднимающийся после падения, в пропитанной кровью одежде, еще бледней от кровопотери, чем обычно, по крайней мере, походил на пленника, а не на хамски улыбающегося солдатам, выбежавшим им навстречу, хранителя севера, вернувшегося в собственные владения. – Таргариен, – прошипел в его сторону Рамси, когда его никто не мог услышать, кроме Джона, впрочем, ничуть не обозлившись. Прежняя клетка не годилась, и Джон приказал отвести его в одну из нижних камер замка, когда–то служивших для хранения собранного урожая. Хотя охотнее всего он приковал бы Болтона цепью в собственной комнате – это было бы безопаснее и для Болтона, и для всех остальных. Цепь, правда, все равно оказалась необходимой – иначе заходящий в темницу рисковал бы всякий раз здоровьем и жизнью, зато в камере наличествовало даже маленькое тусклое окошко под самым потолком – роскошные условия после собачьей клетки. Сэм притащил шкуры, а вот раной пленника Сноу занялся сам, хорошо запомнив рамсины угрозы. Впрочем, сейчас Рамси не выглядел угрожающе – в простой черной рубашке без ворота, которая была ему несколько велика, в легких шароварах, босиком, он казался почти подростком – стоило вспомнить, что монстру из Дредфорда, чье имя наводило ужас на всю округу, еще не исполнилось и двадцати трех лет. Доля игры во всем этом была: Теон не зря предупредил его об актерских способностях своего мучителя. Но он и реально устал за эту ночь и утро. «Особенно расчленяя тела», напомнил себе Джон подлинную природу последнего Болтона, затягивая потуже повязку. – Насчет Сэма не беспокойся. Он все равно не будет держаться вдали, но я его не трону. – Рамси переместился, отодвинувшись от Джона, и металлическое кольцо на ноге звякнуло. Увидел, как изменился в лице Сноу, и тут же нарочно подергал ногой, повторяя звук. – Романтично, правда? Хотя вообще у вас в Винтерфелле с подвалами не очень. – Дыба, которую ты соорудил, просто в другом крыле, принести? – предложил Джон. Рамси оживился. – Вау! Это первая шутка, которую я слышу от Джона Сноу. Или это не шутка, и это сказал Джон Таргариен? – но и подначивая Джона, он все равно выглядел усталым. – Тебе пора поспать, – вырвалось у Сноу, как будто опять он обращался не к Рамси, проклятию Винтерфелла. – Да, но вдруг я просплю собственную казнь, – Рамси фыркнул. – Совет будет вечером? – Завтра. – Джон ждал вопроса, но Болтон молчал, глядя на него из полумрака. Непонятно было, о чем он думает, непонятно, хочет ли выжить. Зато Джон теперь точно знал, чего бы ему хотелось, и это было не то, о чем можно было кому-то рассказывать. Должно быть, что-то такое мелькнуло в глубине его зрачков, потому что Рамси, хмыкнув, упал на шкуры, закрыв глаза. – Джон, ты идиот. Воображаешь, что можно вешать детей, нарушивших присягу ночного дозора, но готов церемониться и играть в благородство с маньяком. На твоем месте – довольно-таки дурацком, потому что звание короля Севера нужно тебе как… как ходокам снег прошлой Зимы – так вот, на твоем месте… – извернувшись, он уставился я на Сноу в оба серых, неспокойных, обозленных глаза, препарирующих его, как лягушку. – Что на моем месте? – довольно спокойно спросил Джон. Рамси, которого он взбесил – это было что–то новенькое. Теон поведал ему тогда, что самым пугающим в том, кто издевался над ним, была абсолютная поддельность всех его демонстрируемых внешне эмоций. Абсолютно все, что секунду назад казалось настоящим, могло оказаться очередным притворством и игрой. И страшнее всего, что в Болтоне невозможно было вызвать настоящий гнев. Он пытался это сделать, конечно же, пытался – на пике эмоций люди теряют контроль, и он надеялся, что Рамси убьет его – но никакие способы, никакие слова и действия не могли задеть это чудовище. Если так, то сейчас Джон рисковал столкнуться с чем-то невероятным в отношении Рамси Болтона – с искренностью. – Что на моем месте? – повторил он вопрос в темноту. Но Рамси, видимо, успел включить воображение, и гнев его погас, а по губам снова поползла знакомая маловменяемая улыбка, холодная и теплая одновременно. Подумать только, в тот первый день, когда он избил этого придурка и испугался самого себя, ему казалось, им владеет страх опуститься до его уровня. Рамси играл куда тоньше, чем он мог представить. И Санса, трусиха Санса, предавшая Арью ради первой влюбленности, не распознав в Джоффри за красивой улыбочкой принца избалованного и равнодушного к ней мальчика – Санса, подобно Теону, каким он был когда-то, все еще обиженная и оскорбленная своей судьбой, и подобно прежнему Теону все еще не понимающая – смертельно боящаяся понять, – что сплела ее из нитей собственного сердца – она не смогла бы ни оценить, ни даже просто распознать эту игру. – Я тебе не долбаный учитель жизни, Таргариен, – довольно сказал Рамси, облокотившись на локоть и подтягивая к подбородку медвежий мех. Бесцветные глаза смеялись. – Неужели? – язвительно переспросил Джон. – Мне кажется, сегодня у тебя неплохо получилось. «А уж как замечательно получилось с Грейджоем!» – подумалось помимо воли. – Если бы, – Рамси откровенно фыркнул, – Милосердный Джон Сноу, гордость своего отца, вешающий идеалистично настроенных маленьких мальчиков! И отпустивший одичалую сучку только потому, что ее можно было трахать… Джон, чего только не услышавший за их совместную поездку, тем не менее, с трудом справился с порывом врезать ублюдку так же, как во дворе Винтерфелла, но вместо этого встал, окинув Рамси убийственным взглядом, и направился к двери. Болтон за его спиной вздохнул. – Подожди, Сноу, – сказал без тени насмешки или всей этой язвительной-разоблачающей-освежевывающей-душу галиматьи, которой Джон за сегодня наслушался по самое не могу: Рамси и впрямь существовал в весьма без-иллюзорном мире, надо отдать ему должное. Джон обернулся нехотя, опасаясь больше всего, что увидит то же, что и тогда, когда Болтон вложил рукоять ножа ему в ладонь – тогда к нему разом обращены были и желание, и маска, и против этого сияющего желания устоять было трудно. Но Рамси рассматривал пушистый мех, проводя по нему рукой. – Не принесешь ли ты мне какую-нибудь обувь? Не для улицы. Или попроси Сэма. – Хорошо, – недоуменно согласился Джон. Обыденность просьбы сбивала с толку. – Это все? – Нет, – сказал Болтон, наконец подняв на него глаза. Джон глядел в них завороженно, словно факир с дудочкой, загипнотизированный собственной гадюкой, что было недалеко от истины. Это было не как днем, это было куда хуже – днем Рамси отчасти насмешничал, отчасти закрывался, сейчас он просто смотрел, нащупывая тайные нити в душе Джона, темные поводья, которые у них были одинаковы, как та тоска, которая не дает успокоиться ни от каких свершений. Где-то над замком падал снег, постепенно заметая пожухлую коричневую траву, свободно лился, ударяясь в стены, холодный ветер, колебля тяжелые полотна знамен с изображением головы волка – мир, в котором они были заперты до этого точно так же, как сейчас оказались заперты внутри подземной темницы: без надежды обретения желаемого в пределах времени, даже без ясного понимания, чего именно недостает. «Неудивительно, что это толкает к экспериментам», – подумал Джон. Желание коснуться бледной кожи было сродни желанию заглянуть за край света, где кончался, переливаясь в беззвучную бездну, видимый мир, и начиналось что-то другое. Или, скорее, именно там мир начинался, оттуда боги извлекают людей и вещи. Мрачная тайна рода Болтонов, линия горизонта, край лезвия, вспоротые небеса – не было ли все это грандиозной метафорой, не расписывался ли Рамси каждый раз в собственном бессилии? Теперь он понял, чему Болтон ухмылялся, когда он избивал его – тому хорошо было известно, какую из лун лорд Севера вознамерился достать с небес, и что Джон не получит удовлетворения, а только сделает себе хуже – так или иначе, с той или с другой стороны. Желание было одно, и можно было направить его на себя или на другого – но Рамси, десятки раз прошедший все это из конца в конец по всем лабиринтам, знал правду о его неосуществлении, которую Джон увидел только сейчас. Земля обетованная лежала до времени свершений, и ее не существовало без этого времени. Рамси вызвал его для самого себя – насилуя Сансу, сдирая кожу с Нэн, издеваясь над Теоном, провоцируя дурацким письмом, посылая стрелу в Рикона – это все было точно тем же антиприемом, чтобы самому напороться на сталь, все тем же самоубийственным способом приблизиться к линии горизонта, где только и можно почувствовать себя живым, существующим, внепредельным, в конечном итоге – самим собой. – Отпусти себя, Сноу, – услышал он уже без всякого удивления царапающий слух голос, спокойный, словно подернутый пеплом. – Нет смысла возражать твоим советникам. Назначь казнь через неделю или две. Какая разница, меня все равно не станет, и я самый удачный вариант, чтобы сделать то, что хочется. Вообще все что хочется, Джон. Получи от этого кайф, в конце-то концов. – и, наклонив голову набок, все-таки не удерживаясь от ухмылки: – Может, мне надоело быть бесполезным. Джон смотрел на придурка и думал – это как надо было жить и что думать о самом себе, если даже в максимуме затребованного от бытия не претендовать на одну простейшую вещь. Рамси ее не предполагал, в сферу его многочисленных претензий и пожеланий она априори не входила. Он сейчас даже не понимал абсурда ситуации, к которой подошел с такой удивительной практической точки зрения. Тем не менее, предложение было идеальным настолько, что вызывало шок. Тайный союз внутри одной и той же эмоциональной воронки, безопасный, закрытый, ограниченный во времени, с устранением единственного свидетеля в финале. Он тряхнул головой, отгоняя навязываемое ему безумие, словно всплывая с илистого озерного дна, и сам ответил Болтону ненормальной ухмылкой, отвечая на провокацию, произнося слова, которые и помыслить невозможно было произнести, в то время как душу его раздирало надвое от тоски и неосуществимых желаний, меньшим из которых было, пожалуй, скакать с этим идиотом во главе обеих, винтерфелльской и дредфортской, армий по северной земле: – Рамси. Поправь меня, если я чего-то не уловил. Ты предлагаешь мне приходить сюда, пытать тебя, истязать, насиловать, словом, делать с тобой все, что мне захочется, и через пару недель этого волшебного времяпрепровождения казнить тебя, удовлетворив сполна и себя, и совет, и Сансу – потому что тебе некуда деться, все равно умирать и просто стало интересно через все это проползти? Придурок еще умудрился рассмеяться. – Что, это так и прозвучало? Я предпочел бы тебя на дыбе, Сноу, но этого не получится, потому да. Джон покачал головой. – Ты спятил. Ты ненормальный кретин, но я и представить не мог, что настолько. Насчет «не получится» у него тоже имелись определенные сомнения, но об этом Рамси знать было не обязательно. – И? Это согласие? Джон все так же отрицательно качал головой, пока соблазнительные картинки проносились в голове, сопровождаемые шлейфом ужаса – неужели он, Джон, действительно мог хотеть подобного? Тем не менее, задача напугать не кого-нибудь, а самого Рамси Болтона, и пробиться через его защиту, вызывала драконовый аппетит. И ты тоже спятил, Джон. Ну, попробуй. Напугать Рамси… добраться до монстра из Дредфорда, надо же. Еще неплохо удастся намочить воду и заморозить лед. И утопить рыбу в реке, да. Если бы речь не шла о чертовой свободе воли. – Надеюсь, когда ты выспишься, выветришь из головы этот бред. Но надеялся он на другое, и Рамси восхищенно это отметил – обмануть его было нельзя. – Что, кишка тонка, Сноу? Так и быть, я тебя научу, – снисходительно хмыкнул он, и это можно было бы принять за чистой воды издевательство. Можно бы было принять. Бесцветные глаза смеялись, проникая Джону в солнечное сплетение и без всяких знаменитых болтоновских ножей. – Лорд невинность. Подскажу благородному рыцарю ночного дозора, что делать. Логично. Предложение от того, кто знает, что предлагает. Но Джон уже уходил, пятясь от этого взгляда, осторожный, непроницаемый, собранный. Недосягаемый. Мелькнувшее разочарование на дне рамсиных глаз кольнуло его так же болезненно и остро, как отношение к нему всех вокруг. Сглотнув пересохшим горлом, наплевав на собственный комфорт, он позволил вырваться фразе, которая застряла у него в горле, казалось, не могущая принадлежать Джону, которого знали все и он сам: – Так уверен, что придется подсказывать? – в очередной раз ошеломившись тем, что рамсин взгляд просиял ему в ответ, – он что, знает только одну цену за не-одиночество? – но он уже окончательно уходил, сбегал, и только закрывая дверь, по-прежнему не отрывая взгляда от серо-серебристых глаз, следивших за ним, попрощался – тоном, каким говорят с сумасшедшими: – Спокойной ночи, Рамси. И уже из-за полузакрытой двери услышал вдогонку себе торжествующее и почти умиротворенное – ибо Болтону и правда очень, очень хотелось спать: – Это согласие, Таргариен. Повернув ключ в замке, Джон стоял долго, долго, прижавшись спиной к холодному косяку, и не мог прекратить улыбаться неудержимо и нелепо, словно в детской игре, беззаботной, и, в сущности, фатально безобидной, как сон. Потом он вспомнил Бейлиша с его постной физиономией и это сделало его немного грустнее – с таким лицом уже можно было появиться на людях, не вызывая вопросов. Бейлиш был настоящей занозой в заднице – он нюхом чуял все, что творилось вокруг, облизываясь на Сансу и Север, а между Сансой и Бейлишем сейчас стоял, возможно, только Болтон. Отмени Джон казнь, за жизнь Рамси можно было сразу не давать ни гроша, хоть усади в сторожа перед темницей дредфортского чудовища все немногочисленное войско Сноу одновременно. Но что думала сама сестра о Бейлише и его планах? Пора было это выяснить.