Внутри зимы

1

Теон избегал людей, как отшельник. Назавтра он собирался в Пайк. Джон почти не пробовал уговорить его остаться, так заметно было, насколько ему здесь тяжело, несмотря на прощение Сансы и самого Джона – или, скорее, из-за этого прощения. Вину и наказание нести иногда легче, чем доброту, если чувствуешь, что ее недостоин. Ни с кем Джон не обращался сейчас бережнее, ни с кем не был так осторожен в том, чтобы не выдать, насколько он осторожен, но ему все время казалось, что Теон видит и считывает эту осторожность, и она тяготит его хуже физических унижений, пережитых в плену. «Возле всех, кто что-то знает о нем и его прошлом, он будет чувствовать себя калекой», – подумал он. Обычно, оберегая и уважая чужую гордость, Джон старался не смотреть прямо в эти глаза, полные надломленного света, уже зная, что Теон ответит только уклонением, уходом в нечитаемость и несчитываемость, и даже рассказывая что-либо, будет смотреть куда угодно – в пламя камина, за окно, на край стола, на собственные поврежденные руки – куда угодно, только не в глаза Джону или кому-либо еще. Защитные стены, отделяющие его душу от падения в темную воронку навязанной, нежелаемой открытости, в которую его так увлеченно запихивал Рамси, были слишком некрепкими, все это еще было слишком рядом, слишком непереносимо, слишком близко. Между Вонючкой и Теоном должны были пролегать мили и месяцы, чтобы отпечаток иных событий вернул Теону чувство реальности его отдельного существования, жизни вне принятой им для выживания роли. Он ведь так и сказал тогда Джону про этот помрачающий сознание театр: «Чтобы выжить, надо было дать ему то, чего он хотел. Самое мерзкое заключалось в том, что нельзя было притвориться. Нельзя было в это играть. И нельзя было забыть, что это игра. Но это длилось так долго, что… временами, Джон… временами я почти забывал.» Как странно, что то, на что мы способны ради другого, всегда больше того, на что мы способны ради самих себя, подумал тогда Джон. Даже если речь идет о побеге из совершенного ада. Теон издал горький смешок. – «Какой поворот судьбы, Джон – раньше я не ценил ничего из того, что мне было дано. Боюсь, я и тебе высказывал столько презрения, что это трудновато переварить даже теперь. Когда Санса появилась здесь, в этом аду, она привела за собой прошлое. Тепло и свет. Свободу… семью. Мне есть, с чем сравнить утраченное, которое некогда казалось столь недостаточным. Вы терпели меня тогда… Поверь, что я… сожалею.» Джон фыркнул, припомнив прежнего Теона. Когда в нем появился этот надлом? Не Рамси сделал этого человека не-цельным. «Когда-то давно ты вел себя как заносчивая блондинка. Хотя у тебя, по крайней мере, было законное имя». – Теон неуверенно улыбнулся подначке. Он все теперь делал так: без былой уверенности, которая, впрочем, и тогда была напускной, словно он жил в каком-то своем, вымышленном мире целей и ценностей, мало пересекающимся с реальным. Он заново открывал для себя действительность, между которой и им раньше стояла стена высокомерия – он же так представлял себя достоинство железнорожденных. Это было совсем по-детски, и даже тогда Джон на него не злился. – «Ты жил в своей сказке о гордом похищенном принце с прекрасных свободных островов, оказавшемся в волчьем свинарнике – но девиз вашего рода располагает… к подобной трактовке. Как и истории нашей Нэн. Хотя блондинка, надо сказать, была из тебя туповата», – мягко улыбнулся Джон, ободряюще задержав на секунду руку на отощавшем плече. Теон вздрогнул от прикосновения, от слов, но оценил то, что Джон не стал умалчивать, как это выглядело, в угоду излишней бережности. Давая понять, что не настолько уж он калека. «Да. С тех пор мне довелось побывать в настоящем свинарнике и у настоящего волка – разница оказалась велика», – он посмотрел на свои руки. Когда он так делал, казалось, что он смотрит на свои отсутствующие пальцы, а не на те, что остались. – «Но я и сейчас думаю, что заслужил куда худшего за свою жестокость и глупость». Джон смотрел на него и думал – люди не меняются. Люди не меняются. Вот в чем заключалась великая истина. Он никогда не посмел бы сказать то, что вертелось у него на языке, потому что это значило не придавать цену реальным страданиям человеческого существа. Но эта дивная способность принимать сказку за реальность… Хотя шрамы были наглядны, и ужас был нагляден, ему хотелось встряхнуть Теона за плечи. Он мог бы сказать, что всю говноправду, которую Рамси, изощряясь в черном шутовстве, вывалил на него сегодня, он воспринимал как если бы его облили ведром холодной и кристально чистой воды, но в давних шутках Теона проглядывала та неуклюжая злоба, которая уничтожала саму попытку юмора. Он мог бы сказать, что разница между жестокостью от слабости и жестокостью силы все–таки существует, даже если в результате и той и другой остаются сгоревшие трупы. И, наконец, то, что было таким очевидным. «Если бы ты побывал в настоящем свинарнике и у настоящего волка, ты бы не выжил, и никакое мастерство смены обличий не помогло бы тебе справиться с чужим равнодушием». Теон, который словно сомневался в каждом шаге и слове, понимающий, что такое боль и потери, был куда более прекрасным принцем, чем тот эгоцентричный воспитанник Старков, которого Джон помнил и которого ему хотелось избегать. Но это значило только одно – что все это в нем было, под жалким прикрытием неадекватного и грубого юмора, как и любовь к ним и к Винтерфеллу, скрытая за нелепыми поступками, из которых каждый, как камешек в камнепаде – ошибся раз – не остановить и не остановиться. Все это было в нем, и он, Джон, этого не понял и не угадал. Даже не попытался угадать, отстранившись, удовлетворившись поверхностью, обманчивой в этом земном и подводном одновременно существе. Предать Винтерфелл из любви к Винтерфеллу… как можно было так запутывать себя, словно собственными кальмаровыми щупальцами? Это было по–своему не менее самоубийственно, чем то, что вытворял Болтон. Вот Болтон все угадал и вытащил в Теоне на поверхность всю его принцевскую красоту, снял весь этот наносной слой, чертов обдиратель шкур. Теперь от самого Теона зависело, что делать с оставшимся, открывшимся, без этих самообманных защит. Смог бы тот, прежний Теон рискнуть жизнью, чтобы спасти Сансу? Вопреки всему, что он построил для выживания… Джон не был уверен. И в то же время эта способность не выбирать открыто, а таиться до поры в темной, непроницаемой для зрения воде, на деле отпугнувшая его тогда – она все равно была, чуялась возле. Как будто протяни руку, чтобы опереться в болоте о древесный корень – а тот обернется угрем и уйдет в глубину. Преимущество, выглядевшее, как слабость, пока Теон метался между своей земной и подводной стороной, между иллюзией и действительностью, теперь проступало как отчетливая, почти отлитая в форму сила. Этого Теона не устроило бы ничего фальшивого, в отличие от прежнего, склонного к театральным жестам, и этого Теона не обманула бы ложь. Еще новым оказалось то, что с ним Джону было легко. Легко даже просто молчать, глядя в камин, устав от круговорота дневных обязанностей, с неизбежностью тоже сопровождаемого неким «игранием роли». Хотя он пришел для разговора и с целью понять кое-что не до конца проясненное. Но он не знал, как начать этот разговор. В прошлые разы, когда Теон делился с ним травмирующими воспоминаниями, по крайней мере, Рамси не сидел за несколькими стенами от них, живое напоминание пережитых Теоном кошмаров. – Я слышал о произошедшем, – неожиданно помог Теон Джону в его затруднении. – На тебе теперь висит еще и вопрос, что с ним делать, – он странно усмехнулся половиной рта. – И как. Он не назвал Болтона по имени, заметил Джон. И ни разу за это время не называл. Ускользающий угорь. Он бросил искоса осторожный взгляд: Теон, как и ожидалось, разглядывал плящущие в камине лепестки пламени. – Что было самым худшим, Теон? – неожиданно вырвался у него вопрос, который он не собирался задавать. И сразу же добавил торопливо, – Прости. Не надо отвечать, если… я кретин. – Не Рамси, – просто сказал Теон. – Что? – Ты, наверное, удивляешься, почему я, как Санса, не хожу и не ною о расправе с ним? Джон, этот вопрос написан сейчас у тебя на лице. Более того, ты, предполагаю, считаешь где–то в глубине души меня слабаком, который не смог выдержать не таких уж больших неприятностей… немного боли, пара порезов, пара содранных полосок кожи – в конце концов, разве это не пустяки? Для крутого железнорожденного, которым я себя мнил. Конечно, ты должен спрашивать себя, что могло заставить человека так опуститься… не надо, не возражай, я спокойно это говорю и оцениваю адекватно. Это было именно этим. Ты думаешь, что ему довольно мало потребовалось, чтобы я согласился прогнуться и превратиться… в то существо. – он невольно поморщился. – В Вонючку. Да. – Я так не думаю, Теон. – Джон собрал все искреннее неосуждение, которое испытывал, чтобы вложить в эти слова. И он так не думал. Хотя в самом начале, узнав все… Но Теон только покачал головой. – Не ври. Я теперь умею распознавать ложь. У меня был отличный учитель, не забывай. Не переносил ничего даже близкого к самообману. Во всяком случае, в других, – Теон улыбнулся этой своей новой невеселой улыбкой. – Не надо, – Джон устыдился цели, с которой начал это все ворошить. – С моей стороны скотство об этом спрашивать. –Да нет, – Теон легко скользнул по нему боковым взглядом – бдительность за опущенной решеткой ресниц. – Тебе не помешает знать. Рамси… он почти ничего не сделал мне такого… Ну, то есть он, конечно, редкостный больной на голову мудак, и когда отрезают пальцы, это малоприятно, скажем прямо, уже не говоря о более значимых составляющих… но он не собирался меня калечить до смерти, как видишь. И это не та боль, которую… не та, когда у тебя ноет живот и ты знаешь, что умираешь. Не так, как когда перебит позвоночник. Джон, мне ли тебе объяснять. С людьми не так уже редко случается гораздо худшее. – Джон поразился прежде всего тому, что подобные сравнения вообще пришли Теону в голову – раньше он игнорировал все, что было хотя бы издали похожим на человеческие страдания. Он мог смеяться над стариком или кем-то, кто был недостаточно красив или здоров. Как будто даже мысленно не хотел приближаться тому, что могло испортить картинку существования в его собственном идеализированном мирке. – У Рамси было что-то вроде цели, помимо того, что все это его развлекало, и когда он ее добился, в общем, он стал спокойнее. Когда он превратил меня в Вонючку окончательно. – Теон поднял на Джона взгляд, что делал очень редко. Почти никогда. Джону на миг показалось, что из этих серо-зеленых морских глаз на него сейчас смотрят они оба – и Теон и то существо, которым он здесь так долго был. Странный эффект пропал, когда Грейджой снова опустил ресницы. – Правда в том, что страх, что тебе отрежут пальцы, Джон, это не тот страх, от которого на практике сходят с ума. Правда в том, что я сбежал, скорее, к нему, и решил притворяться притворившимся… от того, что пугало куда сильней. Прекрасный принц видел-таки настоящего волка. Чем объяснялось все – и спасение Сансы, и его внутренняя преображенность, и эта скрытая в нем сила. И отсутствие ненависти. Да. – Ты правда можешь не объяснять. – Объяснить и невозможно, Джон. Это было… как заживо оказаться в небытии. Может, это смешно, но, когда закрывалась дверь, облегчение проходило через пять минут. А потом я начинал сходить с ума. Пустота и воспоминания, и чувство вины, и понимание, что сделал все своими руками. Это прекрасная дорога для демонов. Тогда я стал их… чувствовать. В темноте. Как скользких рыб. Потом они набрасывались на меня, и мир лишался смысла. Вот и все, Джон. Когда Рамси пришел в следующий раз, я уже знал, что я сделаю, как его обману. Здесь тоже потребовалась хитрость, потому что он не поверил бы в быстрое… согласие. И ты не поверишь, но я даже находил определенный кайф в том, чтобы переиграть его. В сравнении с тем, что таилось в темноте, любая жизнь была… прекрасна. Джон молча смотрел на него. Потом сказал. – Это я блондинка, Теон. Теон поднял наконец на него глаза. В них не было ни превосходства, ни логичной улыбки. – Это тогда мне казалось, что я переиграл его. Думаю, он знал. Это тогда мне казалось самым важным, чтобы он не узнал – он чудесно справлялся со своей ролью, и мне казалось, если он только догадается, где на самом деле я уязвим – он в этой темноте меня и оставит. Поэтому, когда по-настоящему хотелось кричать, приходилось терпеть. К тому же я боялся, что, если начну кричать, и никто не придет, останется только свихнуться в этом окончательном мраке. Никогда не был так к этому близок… – Слабый, избалованный принц, – ошеломленно–завороженно произнес Джон, налив вина, не отрывая взгляда от Теона. – Вот что седлало тебя серебристым, как Призрак. Я думал, какие пытки могли… – Потому я и полагаю, что он знал. Он знал, в каком аду меня оставляет, и это его по-своему развлекало, мои попытки себя не выдать. Думаю, я доставил ему массу приятных минут. Окрашенных в его любимый эмоциональный красный… – Теон невольно вздрогнул, вспоминая. – Он… долго этим увлекался? – спросил Джон, отводя взгляд. – Нет, – ответил Теон несколько рассеянно. – Долго я бы не выдержал… в Дредфорде, несколько раз. Скорее, чтобы убедиться… Недолго. Потом он стал оставлять факелы в стене. Но я все равно умирал от страха, что это случайность. – Значит, вот как он тебя получил, – проговорил Джон. – Еще боле подло, чем прямое принуждение. – Рамси как акула в море. Акулы чуют кровь за десятки миль. Так, как они на кровь, он реагирует на уязвимость. Впрочем, на кровь тоже. – Теон хмыкнул. – Стоило ли удивляться? – Помедлив, он сказал: – Ты спросил о самом страшном, Джон. Самым страшным было думать, что я разрушил все собственными руками, сделав до кучи вещей, которые на самом деле не хотел делать, и что это уже нельзя исправить. Рыбы с зубами приплывали именно на эту мысль. Обгладывающие душу, как мясо, не оставляя надежды. Знать, что все, кого ты любил, сам воображая при этом какую-то фигню типа завоевания земель и морской славы, только сплюнут, узнав о твоей смерти, и прийти к этому… довольно рано – не лучшее, что можно пережить, поверь. То, что я сделал для Сансы… мне повезло, что представился этот шанс. Теперь даже рыбы меня, наверное, не проймут. Жизнь слишком непредсказуема – в хорошую сторону тоже, теперь я это знаю. То, что они сейчас сидели и говорили, было тоже этой хорошей стороной, понял Джон. Деликатность и чувство вины не дали бы Теону высказать это вслух. – Ты собираешься в Пайк, – утверждение прозвучало упреком. – Прости, Джон. Я задолжал столь многое и столь многим… Аша дважды, рискуя, пыталась меня спасти, не считая того, как она пробовала спасти меня от самого себя, каким я был прежде. Если бы я мог быть чем–то полезен вам здесь сейчас – но от меня никакого толку, и… и мне надо собраться с мыслями, чтобы понять, что делать дальше. – И обнять сестру, – улыбнулся Джон. – Она у тебя редкая, это я уже понял. Теон, я все еще чувствую себя тупым. Может быть, Робб был прав насчет кудряшек. – Он помрачнел, потому что мысль о Роббе, сама по себе тяжелая и перехватывающая до спазма горло, вела к другой мысли. – Ты раньше мне казался таким прямым и бескомпромиссным героем, Джон Сноу, – сказал Теон, и что–то блеснуло в его глазах, охраняющих мертвую глубину – проблеск шутливой мысли без прежнего неприятного подтекста. – Думаю, насчет блондинок мы квиты. – Есть ведь еще одна причина, почему ты торопишься уехать, – сказал Джон, рассматривая потолок. Теон поставил бокал на край стола бесшумным жестом, и Джон почувствовал себя таким же мерзавцем, как когда утешал сестру, задавая вопрос: – Что мне делать с Рамси, Теон? Теон неопределенно хмыкнул, опять разглядывая свои руки. Спина его, казалось, источала волны льда. – Ты у нас Лорд Севера, Джон. Твое слово сейчас закон для Винтерфелла. – Если бы ты не торопился в Пайк, я сделал бы тебя своим советником. – Боюсь, это невозможно, я не потяну сейчас эту роль. Да и как посмотрят на тебя, если ты меня возвысишь. Все тут помнят о моем предательстве. – Тайным советником, – сказал Джон в полушутку. – Понятно, – немного расслабился Теон, дергано ухмыльнувшись в ответ. – Ты хочешь получить от меня совет, еще не заплатив жалованье за эту должность. Это звучало как шутка и закрытая дверь. Джон почувствовал, что действует почти за пределом положенной границы и сейчас коса найдет на камень, а кракен нырнет в глубину под десятое дно. Замолчав, он попытался придумать, как выйти из положения. Хотя как тут было выйти – если бы Теон не захотел говорить об этом, просить его было нельзя. – Я не отказываю тебе в совете. Просто ты спросил о том, что очень трудно объяснить. И трудно… отделить свою выгоду от объективности. «И выгоду от выгоды», – догадался Джон смутно. – Скажи уж, как есть, – буркнул он, мрачнея. Ему надо было знать, что думает по этому поводу единственный человек, вызывавший в нем уважение. И знавший… знавший слишком многое, пусть и через какую–то свою призму. – Меня не обрадует его смерть, Джон, – сказал Теон ровно и без малейшей эмоции. – Здесь ты угадал. Я предпочел бы покинуть Винтерфелл до его казни. И это одна из причин, почему я уезжаю в Пайк. Джон попытался скрыть потрясение, но это ему не удалось. Правда, он надеялся, что Теон не понял, что именно его потрясло. Может быть, скажи Теон это другим тоном, не таким… отстраненным. Но что он хотел, влезая туда, куда, возможно, не следовало подходить и близко? – Почему? – ляпнул он, чувствуя себя именно тупым прямолинейным и бескомпромиссным. Блондинкой, да. Именно. Он не хотел спросить, почему не обрадует, или почему уезжает. Он хотел спросить, почему Теон уезжает, если его это все не обрадует. Почему он бежит. Но спасая Сансу, Теон не стал убегать. – Я же говорю, это трудно… мне это трудно объяснить даже себе. Его смерть мне выгодна, Джон, я… почувствую себя свободным. Не знаю, понимаешь ли ты, что такие лекарства… против вины… и темноты… они затягивают. Они меняют твою психику, как ни сопротивляйся и не убеждай себя, что ты себя сохраняешь где-то внутри. И это не то, что… не то, чтобы хороший вариант. Сейчас я словно пытаюсь отползти от края пропасти, но она еще близко. С его смертью эта пропасть прекратит существование. Так мне кажется, во всяком случае. Некуда будет вернуться, чтобы наказать себя, если что-то еще пойдет не так. Горькая откровенность этих слов устыдила Джона. – Ты не обязан… – Рассказывать такое? Но ты спросил, почему. В этом есть ответ. В самой нижней точке, в которой ты можешь находиться, тоже есть определенная свобода. Может быть, ее даже больше, чем где-либо еще. – Теон вздрогнул, словно сам осознавая, что произнес. Но Джон его понял. И про ту свободу, о которой Теон сказал в предыдущей фразе, тоже. Две разные – или две стороны одной? Берег или океан? Пайк или Винтерфелл? Свобода как приманка. Всегда свобода, так или иначе. Стоило задуматься, что происходит с ним самим. Но в себе он не чувствовал такого холода, таких ледяных, продувающих насквозь ветров. Таргариен, оскорбительно бросил ему в лицо Рамси. Хотел ли он его оскорбить? Оставался ли Теон во многом все тем же Теоном, если его рассуждения были рассуждениями принца, выбиравшего себе корабль, не замечая ничего остального? – Ты удивлен, что я его не ненавижу, – Теон глубоко вздохнул. – Я не могу его ненавидеть, потому что это все равно, что ненавидеть море, принесшее шторм. Глупо ненавидеть людей за то, каковы они есть. Особенно когда половину своих желаний они получили в наследство от проклятого рода… Я не хочу смотреть, как он умирает, но мне выгодна его смерть. Та, вторая, свобода… я не хочу, чтобы меня затянуло в глубину, в воронку, Джон. Но я смотрю на это… как бы со стороны. Да, наверное, нельзя оставить все это как есть, и ты и не должен оставлять. Рамси мучает себя столько же, сколько других. Убить его будет… почти милосердием. Но эти доводы ты знаешь и сам. Сделай это быстро, вот и все. Так, как сделал бы Нэд. И не вини себя, что ты должен. От этого все равно никуда не деться. Джон потянулся за вином, плеснув через край. – Сделать это быстро, – пробормотал он. – Ты ведь спросил из-за Сансы? Она стала прекрасным волком, твоя нежная сестра. Я знаю ее отношение, но… не думаю, что следует это допускать. Хотя тебя все равно осудят, не за одно, так за другое, будь к этому готов. – Это я уже понял, – Джон опрокинул кубок, чувствуя себя пьяным и почти свободным. – Ничего, что я не потащусь к себе разжигать камин? Сегодня день начался в пять утра. Я вырублюсь на этих шкурах, не возражаешь? Где–то внизу Призрак, оставленный им сторожить Рамси, уже давно подергивал лапами во сне. Кажется, они спали рядом, дредфортский выродок и белый волк. Камина там не было, и Рамси быстро сообразил, как приманить и приспособить пушистого зверя в качестве компенсаторного устройства. Джон улыбнулся, смежив веки. Теон мог бы попросить его не убивать Болтона. Нельзя же заранее решать, что все бесполезно. Мог хотя бы попытаться. Он мог бы ночью взять ключи с его пояса и, отперев двери, помочь Рамси бежать. Тормозит ли он, как тогда с Винтерфеллом, или просто подобное даже не приходит ему в голову? Просто уехать в Пайк, это было слишком никак, слишком жестоко, слишком равнодушно. Как-никак, Рамси оставлял ему факелы… вполне в его стиле. Джон тихонько фыркнул, хотя смеяться тут было не над чем. Он чувствовал, как близка опасность, как трудно вывернуться из-под меча судьбы, когда он уже занесен и наточен где-то и кем-то среди звезд. Что же. В худшем случае, это будет стоить ему всего. Потом, среди ночи, он не мог сообразить, снился ли ему отчаянный взгляд, которым смотрел Грейджой на ключи от темниц и ворот – как на змею, но как-то понял, что это был тот взгляд, которым он смотрел на Олли. Слишком страшно перевернуть мир и потерять все прежние о себе представления, если в самом начале не хватает… чего именно не хватает, он не успел додумать, потому что сон накрыл его мягким оглушающим обвалом, потушив звуки и красные отблески догорающих в камине углей.

2

Где оно таилось, это начало. «Дорогой Джон», – он проснулся уже в одиночестве, когда от стен потянуло холодом, а в окна заглянуло зимнее солнце. Между ним и камином лежал сложенный лист бумаги. – «Дорогой Джон. Люди врут. И я врал тебе вчера, и позавчера, но, думаю, ты меня простишь, потому что ты и есть все тот же наивный и бескомпромиссный рыцарь, больше всех нас похожий на Нэда. И все-таки ты – не он. Считай, что мои слова – месть за то, что ты опять подумал обо мне как о том Грейджое, которого мне самому хотелось бы забыть. И я не про Вонючку, Джон – тот еще был неплохим вариантом. Ты подумал обо мне так же, и подумал верно. Я все тот же трусливый Грейджой, делающий вид, что ему все равно, когда речь идет о чем-то для него значимом. Поэтому я и пишу тебе сейчас – сказать все это, даже не глядя тебе в глаза, я бы не смог. Люди врут, знай это, иначе ты закончишь, как Робб. Ты уже так закончил. Хотя я знаю, что ты все равно будешь верить. Верить словам. Взглядам. Когда нельзя верить даже сердцу, выдернутому из грудной клетки. Это я вытащил из стены камень, Джон. Это было не так уж трудно, учитывая, что Сэм разрешил мне покормить собак. Я просто проковырял вокруг него стену с той стороны, а потом передал нож Рамси. С одной стороны, конечно, ему этот кусок гранита было бы не вынуть так запросто, даже будь что–то подходящее под рукой. Надеюсь, теперь ты понимаешь всю степень моей лживости. Надеюсь, это разочаровывает тебя меньше, чем то, что я не стал трогать ключи у тебя на поясе, пока ты спал. Трюк с камнем было бы бесполезно повторять: Рамси не из тех созданий, которых можно оттащить и на строгом ошейнике, если что–то вызывает у них интерес. Даже ради их собственного блага. И потом – я не хочу сделать еще хуже, с меня хватит. Не сейчас. Это именно та история, прикасаясь к которой, каждый раз я делаю только хуже, как будто начинается новый виток спирали вместо окончательного выхода, и все больше людей становится вовлеченным в события. Сколько сегодня было трупов? Чем больше трупов, тем больше плавает в темноте рыб, Джон. Как-то так. Это не может не отрезвлять. Вонючка, по крайней мере, был в этом смысле довольно безвреден. А Теон… я ведь даже не знаю, кого из вас я полез в эту чертову клетку избавлять от проблемы. Я спас Сансу, ты так считаешь, но ведь ей не особо что и грозило. Уж точно не полететь вниз головой на камни. Но все эти вещи неизбежно происходят, и размах все больше. И ты спрашивал у меня совета? Постарайся не сломать на всем этом шею, вот единственный совет, который я могу дать. Да, и еще – научись врать, Джон. Не так, как обычные люди – так ты никогда не сможешь, да это тебя и сломает. Но хотя бы скрывать настоящего себя. Когда ты кажешься не тем, кем являешься, это всегда оставляет пространство для маневра. И маневр может стать неожиданным. Не то чтобы все так плохо, но иногда ты все же забываешь, что люди умеют читать по глазам. Глаза выдают быстрее всего. Поэтому Вонючка их всегда прятал. Не знаю, почему Рамси позволял мне это делать. Он же любитель правд, а тут позволял. Сейчас я считаю это почти добротой. Или же скажу так – в любую игру играют двое. Мы с ним тоже были маленьким театром для тех, кто вокруг. Игра в рабство и унижение. Пока не появилась Санса, которая была такой же прямой, как ты, и она принципиально не собиралась ни во что играть. Для нее были только два цвета, две возможности, два слова – да или нет, за или против, нежность или насилие, любовь или ненависть. Видишь, последняя антиномия выдает предыдущие. Ей следовало быть равнодушной, следуя логике принципиального выбора. Рамси счел, что это тупость, но у него не хватило времени провернуть какую-нибудь усложненную игру еще и с ней. Не сомневаюсь, что он и тут бы что-нибудь изобрел впечатляющее. Он ведь на самом деле терпеть не может, если его не любят, причем в его самой худшей ипостаси – считает, что это не по-настоящему. Еще пара дней, и Миранда подсунула бы ей отравленное вино. К тому времени было уже две таких попытки… Мне пришлось все это… завершить. Не верь ничему, что видишь, Джон – никогда ничего не бывает без двойного дна. Никогда и ничего, так устроены люди. Все, Джон. Раз ты сам заговорил, что нуждаешься в советнике, предостерегу тебя: если хочешь сохранить Винтерфелл - будь осторожен с Бейлишем. Насчет него я бы дал совет и похуже, потому что у него большие планы. Дай ему волю, он и меня пристегнет: он все что угодно попробует использовать как рычаг. И не факт, что кракен его утопит. Постарайся его удивить, прежде чем он поссорит тебя с Сансой. Нет, Джон, как бы я ни хотел помочь тебе, остаться здесь для меня не вариант. Сейчас я еду в Пайк, чтобы дышать морем и ветром, и забыть об этом всем, и моя совесть спокойна. Как никогда. Это самое лучшее, что я сам бы мог себе пожелать, оставив все, что меня разрушает. Мне даже неловко, по правде, насколько я чувствую себя счастливым, потому что я этого не заслужил. Люди врут, Джон, а еще мир несправедлив. Но он, как река, несправедлив в обе стороны, и это дает надежду. Ты тоже пытался держаться за справедливость, правда? Считал, что она стержень всего. Но если что-то и держит мир, это связи между живыми, а справедливость без них подобна белому ходоку – что-то сине-сияющее и нестерпимо дохлое. К тому же превращается разом в пыль, стоит ткнуть валирийской сталью – там, где живое будет жить, хоть и истекать кровью. Чертов Рамси испортил мне даже лексический запас. Можешь поблагодарить его за это. И за факелы тоже – кажется, я этого так и не сделал. Спасибо, что дал мне шанс на выбор, Джон. Я не оставил бы все это вот так, не будь тебя в Винтерфелле, и не поехал бы любоваться морем и звездами. Ты должен это понимать. И должен понимать, что для меня Винтерфелл – как та темная рыба в подземельях Дредфорта, я не могу нормально относиться ко всему, что мне о них напоминает. Это не то, в лицо чему хочется смотреть, чтобы проверить себя. Может быть, когда-нибудь, или никогда. Но точно не сейчас. На побережье еще тепло. Хочется думать, что это все же был мой выбор, с самого начала. Или хотя бы с того момента, когда все покатилось вниз, и я не знал, как это остановить. Я соврал тебе еще кое в чем. Теперь я это умею… отслеживать, слой за слоем. Кожи у людей столько не наберется, сколько можно с себя снять. Ты думаешь, что в подземельях Дредфорта меня мучила совесть, что мне представлялась моя вина перед убитыми детьми, Винтерфеллом, вами… Джон. Мне было плевать, откуда плывут эти рыбы. Они просто приплыли. Может, в этом и было какое–то небесное возмездие, но настолько глубоко в себя мне даже не прокопать. Воспоминания и вина просто служили спусковым механизмом, и я не знаю, почему со мной сработало вот это. Если бы в моей власти было плясать на детских костях, только бы не видеть этих рыб – я бы это сделал. Я бы забил на вину, на совесть, на все. Дело было не в том, что я раскаивался, понимаешь? Этот черный ужас просто всегда был, ждал, и что–то в моем мозгу открыло ему дверь, и он вошел, как король ночи вошел бы в пробитую брешь в твоей драгоценной ледяной стене. Ты всегда выбирал живых вместо мертвых, Джон. По крайней мере, я знаю, что ты старался. То, что мертво, умереть не может – я нахожу теперь этот девиз, раньше меня так впечатлявший своей патетической торжественностью, довольно–таки ироничным. Кажется, теперь я могу умереть. Раньше все было куда хуже. Еще я не высплюсь, потому что пишу тебе это письмо. Но это уж точно ерунда. Джон, знай, что я тебя люблю. Хорошо, когда у тебя есть такой названый брат. Такой скучный, замечательный, такой уперто идеалистически настроенный брат, который… впрочем, Рамси наверняка рассказал тебе все что мог о тебе самом, это у него в крови. Болтоны, я заметил, врут как раз удивительно редко и предсказуемо. Из-за меня Рамси вообще знает о семье Старков слишком много, имей это в виду. Любознательность ему свойственна в принципе, а здесь она была довольно-таки конкретной. И, судя по всему, давней. Впрочем, Старки и Болтоны – об их древнем противостоянии всегда ходили легенды… Как и вообще о нашем всеобщем противостоянии друг другу – железнорожденные, Ланнистеры, повелители драконов…как-то даже иногда удивляет, что мир еще не сожжен или не покрыт льдом или бесконечными волнами. Если посмотреть на эту картину в целом, начинаешь понимать, что она не может быть серьезной, это слишком абсурдно. В итоге окажется еще, что в мертвых вселяется инопланетная форма жизни, и король ночи на самом деле тоже фрагмент всей этой вполне живой действительности… которую что-то при этом скрепляет и не дает ей окончательно развалиться. Такие, как ты, Джон, здесь редкость. Самое замечательное, что я этого не понимал, может быть, вплоть до того момента, когда Рамси, в ответ на мои рассказы о нашей юности и на мое высказанное в твою сторону презрение сказал кое-что, чему я никогда не позволял добираться до собственной головы. Он сказал, что твоя правильность, это всего лишь антинасилие, в отличие от того насилия, которым занимаемся мы. Что ты меняешь мир по-настоящему, пока мы только пытаемся процарапать снаружи в него дверь. Что ты действуешь из единственной точки силы, которая в нем возможна. Что такие, как ты, знают только один способ изменить мир: привести несвойственное ему через собственное сердце. У меня было время подумать над этим, Джон. Почему я назвал скучной хорошестью то, чего не умел сам. Про сказку в человеческом сердце, которая внутри мира. В детстве я завидовал тебе, когда надо было завидовать самому себе. Не дурак ли. Мне вообще на редкость везет. Может быть, тебе покажется, что я не скорблю о Роббе, и Риконе, и Кейтилин, и Нэде. Это не так. Просто в любом случае все это ненадолго, Джон. Они, скорее, ушли немного вперед. Надеюсь, ты никогда не увидишь этих проклятущих рыб. Рамси о них что-то знает. Иначе он бы не оставлял эти факелы. Спроси у него, если все пойдет слишком плохо. Это то, что может помочь. Мне бы он не сказал. Ты правильно избегал меня в юности, Джон: я всегда выбираю себя самого. Видишь, я делаю это прямо сейчас. Можно было бы сказать – прости. Но даже это было бы лицемерием. Лекарство или одиночество – я беру все, что мне нужно, я ничуть не лучше, чем... Не думаю, что для меня есть кто-то или что-то важнее ветра, Джон. Может быть, и для тебя тоже, но ты способен отказаться от этого ради кого-то. Ты способен терпеть. Я – нет. Ради ветра я предам всех. Это случайность, что на этот раз все выглядит более-менее пристойно… не обманывай себя, Джон. Ты думаешь, я изменился, но Рамси просто научил меня лучшей маскировке, а цели, раньше казавшиеся значимыми, стали подобны детским игрушкам, вырезанным из бумаги. Хотя для успокоения совести у меня тоже найдется аргумент: ведь если я останусь, тебе придется меня прикрывать. Справедливость требует, чтобы ты назначил день казни не только для дредфортской легенды, и люди об этом вспомнят. Нет смысла создавать выгодную позицию для тех, кто и так ополчится против тебя при первой же возможности. Природа вещей такова, что иногда приходится врать, даже говоря правду. Конечно, я буду скучать. Но знаю, что не сразу. Наверное, не нужно напоминать, что, если все это прочитает Бейлиш, он будет слишком доволен. Вся почта в замке – да что там! – сколько-нибудь важная во всем Вестеросе – рано или поздно оседает у него в карманах. Камин рядом с тобой. Удачи тебе. Теон.»