кричи

            Я не знаю, как война ощущается для других. Мы не говорим об этом. Мы притворяемся, что жизнь идёт своим чередом, неловко замолкаем, когда речь заходит о ком-то из умерших, смущённо улыбаемся после очередного приступа панической атаки. «Всё хорошо» – об этом говорят наши лица, наши действия. Эти два слова мы повторяем друг другу как какие-то попугайчики. Но ничего не хорошо. Ничего, блять, не хорошо. – Твою мать, – я запутываюсь в собственных ногах, опираюсь рукой о стену. Она, надо признаться, просто отвратительная: шершавая, неприятная на ощупь, с облупившейся розовой краской и зелёными созвездиями плесени на потолке. Цвет у стены похож на человеческую кожу в местах, где заживают раны. Только она не воняет кровью и жареным мясом. Отвожу взгляд, и только после этого понимаю, что пялилась на долбанную стену неприлично долго. Не улыбаюсь от собственной глупости – я так устала от бесконечных улыбок. Как будто они могут скрыть боль. Как будто, если насильственно растянуть свои губы и прищурить глаза, мы забудем всё что видели, слышали и произносили. Улыбка – наша интерпретация трёх обезьян. Я с ней не согласна. Я вообще ни с чем не согласна в последнее время, но никому об этом не говорю. Когда я в обществе, даже приятном, даже с мальчиками, Джинни или любимыми профессорами, я мысленно проклинаю всё на свете – кажется, изнутри моя голова вся прогнила – но я улыбаюсь. Киваю, успокаиваю, приношу и принимаю соболезнования, объятия, улыбки. Только не наедине с собой. Нет уж. Отпиваю из бутылки, которая стала моей верной спутницей в любое время дня и ночи. Моя любовь к апельсиновому соку была новостью дня три, не больше, а потом Джинни без разрешения отпила, закашлялась, и больше никогда не заводила разговор на эту тему. Все справляются с болью по разному. Водка с соком – вот мой вариант. Не самый плохой, учитывая, что Парвати Патил спрыгнула с Астрономической башни на прошлой неделе. Её удалось спасти, слава магии, но, мне кажется, если ей продолжат так усиленно улыбаться, она сперва выпустит парочку Авад, и только потом повторит попытку. Впрочем, я не вмешиваюсь. Я сама ей улыбаюсь. Было бы неплохо схлопотать непростительное одной из первых. Наконец-то добираюсь до места назначения – кабинета Снейпа, который оказался заброшенным и никому ненужным. Никому, кроме меня, естественно. Тут тихо, спокойно и прохладно. Нет зеркал и людей. Идеальное место, чтобы спрятаться ото всех и поболтать с самой собой. Не то чтобы конкретно этот диалог прекращался хоть на секунду. В кабинете темно, но я не зажигаю свет. Он мне отвратителен в последнее время, как и многое другое, впрочем. Забираюсь в дальний от входа угол, сворачиваюсь калачиком. Тут холодно, но мне нравится холод. Так проще фокусироваться, проще не замечать режущей боли в руке, проще думать. Жара расслабляет, я же не могу позволить себе расслабиться ни на секунду. Это мой крест, взваленный на плечи, с единственной целью: облегчить чувство вины, гложущее душу. Наверное, оно есть у каждого выжившего. Это так бесчеловечно со стороны мозга: заставлять нас ненавидеть собственную живучесть. Я не наслаждаюсь. Я мучаюсь каждую грёбаную секунду. Даже во снах. Дверь открывается, пропуская в кабинет мутный свет подземелий. Щурюсь, не могу разглядеть человека, посмевшего нарушить мой покой. – Грейнджер? – Голос хриплый, ясно, что человек долго не говорил. – Малфой? – я узнаю его только по белым волосам, и испытываю иррациональный страх. Он на нашей стороне. Он учится. Министерство оправдало его. И всё же он… Малфой. Мы молча смотрим друг на друга. Точнее, я его не вижу, только чёрный силуэт, но уж он-то, уверена, может разглядеть меня во всей красе. Пьяная, развалившаяся на полу, собравшая с него годовую пыль, с красными глазами. Не то чтобы меня волновало мнение Малфоя о собственной персоне. Просто неприятно. У меня плохо с ощущением времени, но проходит не меньше минуты, прежде чем он заговаривает: – Ну и что ты тут делаешь? – Сижу, – ответа глупее не существует, но я не знаю, как объяснить все причинно-следственные связи, из-за которых я в этот октябрьский день оказалась на полу кабинета мёртвого преподавателя. Да и стоит ли объяснять? – Хорошо, – его ответ ещё более глупый и нелогичный, но я не собираюсь об этом говорить. Я ушла сюда от разговоров вслух. Какого хера мне мешают? Малфой стоит ещё пару секунд, а потом закрывает дверь с внутренней стороны. Стоп, что? Он медленно подходит к противоположному углу, садится, опираясь о стол Снейпа, шёпотом произносит: «Люмос». Я ничего не понимаю. Он мешает думать, мешает фокусироваться на покаянии, я хочу, чтобы он ушёл. Не могу сказать это вслух. Мы молчим, я отпиваю ещё немного из бутылки, чтобы смочить горло. Пропорция 1 к 1 недостаточно хороша, но мой напиток и так выглядит как самый дешёвый и разбавленный сок на планете, поэтому я не рискую. – Что у тебя? – Вздрагиваю, потому что не была готова к вопросу. Не понимаю, зачем он вообще прицепился ко мне, не понимаю, чего добивается. – Сок с водкой, – почему-то отвечаю честно, но не успеваю начать анализировать собственное поведение. Он оказывается слишком близко. Чертовски быстро. Не спрашивая разрешения, даже не протирая горлышко бутылки делает несколько больших глотков. Я заворожена. Освещения его палочки достаточно, чтобы увидеть, как Драко Малфой сдал. У него белое лицо, почти совпадающее цветом с волосами. Щёки впали, а скулы будто бы ещё больше выпирают. Кулаки все сбитые в кровь, а мантия мятая и с какими-то пятнами по подолу. Я никогда не видела его настолько разбитым. Хотя, если честно, я не приглядывалась к нему в течении сентября, тогда была сфокусирована только на том, чтобы не свалиться где-нибудь и не завыть, а поэтому смотрела лишь под ноги, редко отрывая взгляд от земли. – Я допью? – Это не вопрос, он ведь не дожидается моего ответа. Но я не протестую. Меня настолько вогнала в ступор вся эта ситуация, что я не могу мыслить здраво. Если такого эффекта я добилась с помощью Малфоя, а не алкоголя – пускай. Его кадык сильно дёргается, он почти задыхается, когда ставит бутылку на пол. Его шатает, и, видимо, мы замечаем это одновременно, потому что он опускается рядом со мной. Вытягивает ноги, а потом и вовсе ложится. Его волосы наверняка станут серыми от грязи, копившейся тут со времени смерти профессора. Не думаю, что его это заботит. – Эти мрази не присылают мне алкоголь. Никакой, даже магловский, – предложение вроде бы жалобное, но звучит ровно и спокойно. Он будто бы вовсе не возмущён, хотя я, надо признаться, наверняка раскрыла бы свой рот, если бы осталась без своего вернейшего хранителя разума. Это странно. То, как мы практически лежим вместе. Малфой – мой первый враг. Война, конечно, подарила врагов и похуже, но это не значит, что я забыла все его оскорбления. Он был дрянным человеком. С другой стороны, если его приняли обратно в школу, это значит, что он исправился, верно? Я не много думала о судьбе тех, кто оказался по другую сторону баррикад. Я оказалась очень эгоистичным человеком – моё горе поглотило меня с головой, заставив задвинуть на задний план всех остальных. Теперь Малфой не враг, надо полагать. Насколько мне известно, он предал местонахождение собственного отца и парочки других влиятельных пожирателей, чтобы доказать свою лояльность Ордену. А если это известно мне, значит новость и правда гремела широко и долго. В последнее время я обращаю внимание только на смерти. Удивительно, но молчание не тяготит. Я быстро привыкла к ощущению другого тела рядом, к тому же, он меня не касается даже краешком одежды. Я вновь погружаюсь в свои самобичующие размышления, и, не то, чтобы не замечаю его присутствия, просто оно мне не мешает. Проходит довольно много времени, прежде чем я понимаю, что пора уходить. Причина тривиальна: хочется в туалет. Мне немного неловко оставить его, не сказав ни слова, поэтому я мямлю: – Ну, пока. Он не отвечает, и я вздыхаю с облегчением. Чем меньше разговоров, тем мне спокойнее. Его голос останавливает меня уже у двери: – Возьми завтра вторую бутылку, Грейнджер. Я киваю. Впереди целая ночь, чтобы проанализировать его слова и собственную на них реакцию. * Грейнджер уходит и уносит с собой единственную возможность общения, предоставленную мне за последние месяцы. Я не планировал встречи с ней, просто несколько раз видел, как она заходит в кабинет Снейпа, а потом выходит оттуда спустя то несколько часов, то десяток минут. Всегда пьяная. Любовь к выпивке и к этому укрытию показалась достаточной причиной, чтобы подумать о ней, как о возможном собеседнике. Пара моих фраз. Ещё меньше – её. А я уже чувствую себя куда лучше. Мерлин, если бы на мою палочку не было наложено сдерживающее заклинание, я бы Заавадил всех в грёбаном Министерстве. Суки. Как они вообще посмели. Злость накапливается в кулаках, но я пытаюсь сдерживаться. Они оценивают моё состояние каждую неделю. Я разбил два зеркала после воскресной встречи, нельзя наносить новые раны, чтобы они снова не начали городить херню про мою агрессивность. Я бы посмотрел на то, как эти мозгоправы повели бы себя в моей ситуации. Уверен, большинство из них загнулись бы в первые недели того ада, что устроило министерство 17-летнему школьнику из плохой семьи. Но я должен был выжить. Не помню причину, которая держала меня и мой разум, но она была. Что-то важное. Какое-то высокопарное слово. Любовь. Семья. Честь. Когда-то это всё имело для меня значение. Больше – нет. Больше ничего не имеет значения кроме выживания, и всё ещё есть какая-то причина, но теперь без буквенного обозначения. Если бы мне не заблокировали все счета, я бы был в норме. Пил бы как проклятый, не ходил бы на грёбаные бесконечные занятия, не терпел бы взгляды. Я устал от того, что на меня смотрят. Раньше это питало: даже ненависть в чужих глазах я переворачивал в свою пользу, наслаждался ей и своим могуществом. Теперь понимаю, что мог делать так лишь от того, что были и другие взгляды: восхищённые, жаждущие, подобострастные. Сейчас таких не осталось. Меня ненавидят обе стороны, и они, блять, правы. Но и я должен быть в своём праве: послать всех нахуй и закрыться в собственном доме, медленно разрушаясь день за днём. Или придумывая планы по убийству министерских шавок. Оооо, это занятие было бы гораздо интереснее. Я знаю, как поступил бы с Мидлстоном. Выкупил бы на псарне десяток бродячих псов, не кормил бы их неделю, а потом отправил бы этого мудака к ним в клетку. Мидлстон бы визжал, умолял бы его отпустить, размахивал бы руками и щурился в этих своих нелепых узеньких очках. Он бы долго и громко умирал, а я бы смотрел на это, и повторял: «Как вы думаете, мистер Мидлстон, разве я к вам не милосерден? Разве вы не заслужили кару пожёстче? Вы раскаиваетесь? О, нет, я вижу, что нет. Простите, мистер Мидлстон, тогда вынужден отказать в вашей просьбе о помиловании». Мидлстон был лучшим из них, если среди этих мудил выбирать лучшего. Поэтому он умрёт всего за час, может чуть больше. Другие же будут мучиться неделями, месяцами и годами. Мне надо так много времени, чтобы придумать достойные кончины для всех троих! – Что делает вас счастливым, Драко? – Спросил меня какой-то из череды целитей в Святом Мунго. – Убийства, – в кои-то веки честно ответил я, и был вновь отправлен в «комнаты отдыха» – так они называют пустые белые помещения, в которых из развлечений можно разве что сойти с ума. Но мне там нравилось. Никаких взглядов. Никаких разговоров. Даже мыслей не было почти никаких из-за бесконечной череды инъекций, оказывающихся под кожей с чёрными чернилами.       Сейчас я хочу говорить. Мне хочется кричать, кажется, что только так я смогу избавиться от мыслей, что роятся в голове, как крысы, мухи или другие отвратительные, недостойные жизни существа.       Достоин ли я жизни?       Последние несколько месяцев меня пытались убедить, что только в качестве половой тряпки, приносящей покаяние за все грехи Пожирателей и Волан-де-Морта. Может, они и правы, со своей праведной, светлой стороны. Только вот почему так не хочется дохнуть, но так хочется убивать? Не всех. Грейнджер вроде бы реально потрясена, не празднует победу с таким напыщенным восторгом, как все остальные. Они смеются, жмут руки и хлопают друг друга по спине. Ёбаные мудилы. Блейз не может говорить, но кого это волнует. Пэнси отказывается выходить из комнаты – затхлой, вонючей, предоставленной министерством. Все деньги семьи Паркинсон ушли на уплату «потерь, перенесённых Орденом Феникса». Крэбб мёртв, как и десяток других школьников из Слизерина и Когтеврана. Ни у одного из моих близких не осталось родителей. Мы одни. И мы ненавидим друг друга за слабость едва ли не сильнее, чем нас ненавидят все остальные.       Я опять слишком много думаю. Несмотря на водку. Несмотря на разговоры с Грейнджер. Несмотря на снова разбитые кулаки. Не помню, в какой момент начал избивать пол. Когда подумал о друзьях? Или о врагах?       Блять, как же много мыслей, как же блять много. Я их не хочу.       Выхожу из кабинета, прохожу в слизеринскую гостиную. Мне тут не рады, я для них предатель. Они думают, что я собственными руками убил последнюю их надежду на спасение – собственного отца. Как будто я мог. Откуда взялся этот чёртов слух, если нас схватили всех вместе, я не знаю, но трусам, видимо, проще наградить одного Пожирателя всеми отвратительными качествами, чтобы испепелить своей ненавистью. Не на того напали, долбанные идиоты. Идите, подлизывайте Поттеру, я же вижу, как вы стараетесь всеми силами доказать свою преданность новой власти. Вы были слишком слабы, чтобы служить Лорду. Посмотрим, насколько хватит вашего усердия для Золотого Мальчика.       Я живу в отдельной комнате – маленькая победа моей агрессивности, благодаря которой в Мунго посчитали, что будет слишком опасно держать рядом со мной других студентов во время темноты. Они принимают меня за зверя: думают, что ночью я становлюсь чудовищем, способным перегрызть глотки собственными зубами, или вытворю другую хрень. Не то чтобы у них не было повода так не думать. Это смешно, как они бояться человека без волшебства и без сил.