Блесна

      В то, что они пара, мало кто верит. Длинная выглядит всё так же вульгарно и доступно, шутит пошло и не появляется на людях без полного боевого раскраса. Рядом постоянно кто-то трётся и норовит распустить руки, а она как будто не против.       Из-за этого, наверное, Рыжий в последнее время так полюбил тишину и закрытые двери. На чердаке или в пустующих классах, где никто не может их побеспокоить, он снимает очки и с трепетом распускает волосы Габи, потому что ему наконец-то это позволено. А потом слушает. О книгах и писателях, уроках, проверках, о воспитательницах и Крысе — неожиданной и единственной близкой подруге. И бесчисленное количество историй, начинающихся со слов: «Вот, помню, однажды…» Смерть запоминает их все: грустные, тяжёлые, забавные. Удивительно, но последних больше всего — Габи умеет видеть светлое в каждом.       Он никогда не позволяет себе ничего лишнего. Только целомудренные поцелуи в лоб или щёку и объятия на прощание. С каждым днём разорвать их становится всё сложнее.       В один из дней Длинная вылавливает Рыжего в коридорах. У неё просьба. Первая за всё время.       — Слушай, тут такое дело, — они делают вид, что обжимаются, но девушка говорит значительно тише, чем обычно, и совсем не смеётся, — мне таблетки нужны. Снотворное. Сможешь достать? — и добавляет умоляюще: — Ты ж в Могильнике совсем свой.       Рыжий отстраняется, долго смотрит в лицо напротив. Похудела, хотя, казалось бы, куда уж больше. Скулы заострились. Под глазами синяки, которые косметика уже не способна спрятать. Мир начинает медленно падать, складываться карточным домиком. Конечно, она не отказалась от своей затеи повторить судьбу Монро. И зачем тогда всё?       — Даже не думай, — ответ резкий, голос полон бессильной злости. — Я в этом участвовать не собираюсь.       Длинная подаётся навстречу, обнимает, льнёт всем телом, лезет с поцелуями, наплевав на неудобство и разницу в росте. Оттолкнуть её выше всяких сил.       — Рыжий, я без них спать вообще не могу, — говорит почти плача, — а выписывать их перестали. Я так сдохну скоро.       В мыслях начинают всплывать рассказы Габи и собственные кошмары. Капля за каплей наполняют сознание. И Рыжий тонет, захлёбывается в страхе, а чувство вины не даёт вдохнуть. Лицо обжигает краска. Почему он не спросил, не дождался, пока она всё растолкует? Сразу подумал о худшем, заподозрил во вранье. Не поверил.       — Ладно, ладно, — шепчет успокаивающе, сам обнимает крепче. — Я понял.       В гнезде из старого матраса, спальника и списанных одеял довольно уютно. Чердак днём тих и пахнет деревом и пылью. Слышно лишь дождь, барабанящий по крыше. Длинная спит, свернувшись калачиком у Смерти под боком: одеяльный кокон, туфли отброшены в сторону, волосы разметались по подушке. В такие моменты она всегда становится совсем крохотной. Удивительно — при таком-то росте.       С тех пор, как появилось это убежище, таблетки стали не нужны.       Дым от сигареты ползёт под потолок. Смерть сидит на краю матраса, вытянув ноги в проход. За спиной возня — Габи проснулась. Наблюдать, как она напяливает на себя маску, нет никакого желания.       — Рыжий, — хрипотца в голосе уже давно казалась приятной. — А мы правда вместе или только вид делаем?       У Смерти ответа нет.       — Не знаю, — пауза, равная затяжке. — Мне бы хотелось быть твоим парнем.       Прижавшись лбом к его спине, Габи долго молчит. Тишина тяжёлая, неприятная. Ужасно хочется её разбить, но что-то останавливает. Дождь усиливается. Следующий вопрос почти теряется в раскате грома:       — Я тебе противна?       Смерть давится дымом и собственным вдохом, кашляет заполошно.       — Ты совсем, что ли? — и непонятно — злости больше или недоумения.       — Да ладно, я не обижаюсь, — руки девушки смыкаются у него на животе. — После всего. Я должна тебе признаться…       Пока она собирается с духом, Смерть разворачивается и смотрит Длинной в глаза. Смутное предчувствие оборачивается в звон набата.       — Я трахалась недавно с одним Псом, — начав говорить, девушка отводит взгляд. — Только я не хотела. Сказала ему, что теперь с тобой, а он не поверил.       — Кто это был? — ангелы не должны убивать, но он готов.       — Не помню.       «Помнит», — понимает Смерть, пряча Габи у себя на груди. Помнит, но не скажет. Футболка намокает от слёз, а собственное нутро не отодрать от пола. Он снова говорит что-то успокаивающее, что-то нежное, пытаясь не выпустить наружу ни капли клокочущей ярости. Да какими словами тут поможешь? От беспомощности хоть вой.       Кажется, это называется шоковой терапией. Их первый поцелуй порывистый и нервный. Коснувшись губами, Смерть пугается сам себя, тут же отодвигается. Длинная перестаёт плакать и перекатывается на край матраса. Теперь видно только её худую спину под полупрозрачной майкой.       — Ты мне не противна, — и пусть звучит как оправдание, главное — сказать хоть раз: — Ты не можешь быть мне противна. Потому что я люблю тебя.       — Дай сигарету, — просит девушка и глухо бросает куда-то в сторону. — Ты после Могильника ко мне ни разу не прикоснулся. По-настоящему.       — Габи, я… Думал, что тебе всё это отвратительно.       Второй поцелуй всё такой же неловкий, но искренний. «Я правда тебя люблю», — пытается сказать Смерть. — «Я хочу быть с тобой». Запускает пальцы в волосы, притягивает ближе. Сердце предательски заходится, Азбукой Морзе пытаясь отстучать: «Прости».       Длинная падает на спину, утягивая за собой. Одного поцелуя катастрофически мало. Глупое тело хочет большего, и Смерти стыдно и страшно, что Габи заметит и снова неверно всё поймёт. Прикосновения не такие, как раньше. После того как Могильник снова поделил его жизнь на до и после, всё стало восприниматься иначе. Больше никакой похоти, никакой жадности и собственничества. А руки сами скользят ниже, поднимают майку, оглаживают живот. Кожа по подушечками пальцев нежная, тонкая, расцвеченная синяками. Смерть спускается ниже, трепетными поцелуями покрывает каждый из них. Габи вздрагивает.       — Рыжий, — шепчет, — мне страшно.       Он останавливается мгновенно.       — Тогда не надо, — опускает майку обратно, ложится рядом. — Я не животное какое. Без твоего желания ничего не будет.       — Спасибо…       Тем же вечером Рыжий с бутылкой контрабандного рома появляется на пороге Четвёртой. Ему очень нужно поговорить со Слепым.       Сегодня в Доме очередная ночная попойка. Алкоголь, музыка, танцы и прочие радости жизни. Все вожаки здесь, и это делает сборище почти официальным мероприятием. Девушки, конечно, приглашены. Рука Рыжего лежит на бёдрах Габи, закрывая полоску кожи между чулками и юбкой. Половина Крысятника смотрит завистливыми взглядами, но никто не решается даже подойти, когда их вожак так недвусмысленно лапает «самый доступный вариант».       –Ты уверена, что тебе тут нравится? — спрашивает Рыжий, шепча на ухо. — Хочешь, свалим? Никто даже не заметит.       Габи хрипло смеётся:       — Ну уж нет. Посмотри, сколько замечательных людей вокруг. Как можно такое пропустить? Лучше ещё выпьем.       Она высвобождается и совсем неграциозно ковыляет к Стервятнику. Сквозь музыку не слышно, что Длинная говорит Большой Птице. Зато прекрасно видно его скривившееся от недовольства лицо. Кажется, он собирается ответить что-то резкое, но натыкается на маскирующийся под улыбку оскал Рыжего и молча наливает в подставленный стакан очередную настойку на чёрт-знает-чём. Принесённая жижа предсказуемо пахнет травами. Габи опрокидывает в себя половину разом, а Рыжий долго смакует смолистый привкус. Ему не нравится играющая песня и тяжёлый сигаретный дым, завесой опустившийся на комнату. А ещё не нравятся чужие сальные взгляды, следящие за каждым движением его девушки.       Слепой с Крысой и Сфинкс с Русалкой сидят чуть поодаль. Кивнув им, Рыжий делает ещё глоток. Хорошо иметь друзей — больше к Длинной никто не посмеет прикоснуться.       Под утро они сидят на подоконнике в пустом коридоре, и Габи опирается спиной ему на грудь. Курят. Руки у Длинной дрожат. И голос тоже:       — Рыжий, я и правда беременна. И не знаю, от кого, — длинные затяжки после каждой фразы нагнетают. — Может, от тебя, а может и нет.       Смерть чувствует себя сапёром на минном поле. Сейчас нужно сказать что-то правильное, задать верный вопрос. Но какой? Право слово, с цветными проводами было бы проще.       — Ты хочешь оставить ребёнка?       — Оставить? Где? — она смеётся в ответ, но тут же продолжает серьёзно: — Я даже не знаю, чей он.       — Какая разница? — парень скользит рукой под девичью майку, накрывает тёплыми ладонями живот. — Он твой. И ты не ответила на вопрос.       — Хочу, — Длинная сжимается, словно ждёт удара.       — Тогда не кури.       Светает. Нужно расходиться по комнатам. Смерть спрыгивает с подоконника, укутывает Габи в свою рубашку. Вынимает все сигаретные пачки и выкидывает в форточку.       — И юбку эту придётся сменить на что-нибудь подлиннее, — он выбирает самый серьёзный тон, но не может спрятать тепла во взгляде. — Тебе сейчас нельзя простывать, — чтобы чмокнуть Габи в нос, приходится привстать на носочки. — Мы с тобой обязательно исправимся. Ради нашего ребёнка.       Рыжий любит её. Беременную, изнасилованную, испуганную. Девочку, у которой чья-то злая воля отобрала детство. Девушку, которая не видит для себя будущего. Любит сильнее, чем свою, готовую оборваться в любой момент, жизнь.       Сколько времени они потратили на то, чтобы в холодной и жестокой к ним Наружности построить уже свой Дом? По крупицам собирали любовь и теплоту, лечили друг друга от старых ран, спасали от новых. Тогда, в прошлой жизни, они дали друг другу обещание быть лучше. Стать для своего ребёнка теми, кого сами были лишены. Никто не объяснял и не показывал, как это — быть хорошими родителями и любящей семьёй и, решив оставить первого ребёнка, они совсем не понимали, что их ждёт. Но справились. Целых восемь раз.       У взрослой Габи грубый смех и самый нежный в мире голос, когда она говорит с сыновьями и дочками. Исчезли белые туфли и чёрные чулки, далеко в прошлом осталась фиолетовая помада. Теперь о приближении Длинной сообщает перезвон браслетов. Она носит хипповые шаровары, а по вечерам закутывается в цветастые шали. Сквозь цветные стёкла Рыжий любуется её волосами, длинной волной лежащими на спине, любуется руками, мастерски выводящими на гончарном круге очередной сосуд на продажу. Он в очередной раз не сдерживается и подходит к жене со спины, чтобы заключить в кольцо рук, опалить горячим дыханием шею, нашептать всяких нежных глупостей. Габи отмахивается и смеётся. Рыжий знает, что отвлекает её, но ничего не может с собой сделать.