1. запад
18 июля 2021 г., 15:31
сделаешь ли ты так, чтобы я чувствовал себя как дома, если я скажу тебе, что ты мой?
Плесневелый туннель, ведущий из райончика SO 36 в Митте, отбивал от бетонных стен стук шагов их пятёрки. Перед собой во мраке Билл различал ершистые ирокезы да вслушивался в поскрипывание косух и звон пёсьих цепей. хочешь побыть моим щеночком? Когда за ними не гналась Народная полиция, пограничники или лысые, как манда стриптизёрши, скины, они напоминали рыцарский отряд с кучей амуниции. В остальных случаях ― быстроногих крыс. За время переброса ― прямёхонько под вышкой с пограничником ― легко продрогнуть. Билл прильнул к плечу Ричи своим ― стало теплее, но ненадолго. Балабол отреагировал слабым смешком ― из тех, которые лучше всего слыхать в туннелях, ― и заставил Генри обернуться. ― Ты чё пену рвёшь, Помело? Бауэрс был опасной бычарой, стриженной под горшок ― вроде как в ГДР сейчас все так ходят, ― но за пачечку дойчмарок водил по туннелю в компании с дружками. То ли берёгся сам ― авось новенькие спутники решат поднять мятеж, как на пиратском судёнышке, ― то ли предупреждал, что их бацнут по щелчку. Оскал Хокстеттера в темноте стал шире ― блеснули покрытые нитратом серебра зубы. Нашивку «Solidarność» на курточке Патрик носил для красного словца. ― Причесон у тя угарный, думаю, ― выдал Ричи до того, как Билл дёрнул его за рукав драной джинсовки. ― А может, ты ваще на Штази лабаешь? Когда Хокстеттер, переглянувшись с жирдяем Хаггинсом, сделал шаг вперёд, Генри шикнул и достал из кармана косухи перочинный нож. Ричи отступил, потянув за собой Билла, ― ну его, мол, погнали назад, Денбро. Да хера с два ― на Восток Билла очень уж тянуло. ― Мож, и лабаю, ― хмыкнул Генри, приблизившись и навострив нож ― гриндерсы скрипели не хуже вонючих сапог пограничников. ― Так что в твоих интересах прикрыть хлебало и топать. Пёрднешь чё-то ещё ― уже не буду таким ласковым. Он плюнул Ричи под ноги, сложил ножик и поиграл им ― как первобытный охотник, указавший место чужаку из другого племени. К тому, предводителем которого был Бауэрс, Билл и Ричи никогда не принадлежали. Будь Генри хоть трижды тру панком ― сказывали, на посвящении эликсир из чужой слюны и пивандрия он тяпнул с безумием сигающего с крыши, ― Билл не считал себя одной с ним крови. Генри и его дружки ― просто срань под ногами, и Билл, скорее, пожал бы руку пограничнику. Некоторые поимки ограничивались выписанным со вздохом штрафом — на вот предъяви родителям. стало быть из тебя тоже сынок так себе а? Стало быть ― Билл не помнил утра, которое не начиналось бы с покалывающих упрёков матери. Вроде как хреново для мальчика из хорошей семьи бог весть где шляться по ночам, а ещё ― одеваться в дешмань, которую даже в приют для бездомных стыдно сдавать, и обматывать горло тугими чокерами. хочешь побыть моим щеночком? Это она, ярая католичка, ещё не знала о пирсинге в самых сладеньких местах ― наверняка бы удар хватил, боже, какая потеря, в чём дело, сынок, ты, кажется, не проронил ни слезинки? Побочный эффект дерьмовых отношений с родителями, чьи постельные приключения ограничиваются миссионерской пятиминуткой ― ох, так быстро, дорогой? Если Билла зачали в такой же ― ясно, почему дома он почти не бывал. Он узнал бы Восточный Берлин с закрытыми глазами. Когда прибыли в Митте, слизистую носа заскребла настоявшаяся вонь социализма ― горелого жира боквурстов из хавалки неподалёку, свежей типографской краски, ушедшей на пропагандистскую тухлятину, и острого одеколона. Генри придержал канализационную решётку над их головами, вылезший Билл потянул за руку Тозиера. Следом выкарабкались дружки Бауэрса ― как на подбор, в бондажных брюках и с кольцами пирсинга на харях. ― Не причапаете до полуночи, золушки, ― ваш гемор. Хотя ты, Денбро, можешь попробовать побаловаться под хвостик с пограничниками. Они любят бунди, ― ухмыльнулся Бауэрс, приблизившись. Шаг назад Билла не спас ― Генри всё равно пошлёпал по его щеке липкой от пота ладонью. ― Ему хотя б кто-то на зуб кинет, а те ваще никто, ― прогавкал Ричи. Бауэрс заржал и погнал с дружками на Фридрихштрассе ― видать, посчитал их не достойными ответа. ― Он не п-пидор. Чтоб ты знал. ― Всё равно ему в рот никто б не дал. ― Отгрызёт. Обождав, пока компашка Генри скроется за цветущей плесенью и граффити заброшкой и свернёт на Лейпцигерштрассе, они пошли следом. За пару лет перебросок туда-обратно Билл попривык к «Зоне» ― ГДР по-другому назвать язык не поворачивался. Свободная ФРГ огорожена Стеной, будто дикая территория заповедника с чёрт знает какой экосистемой, но это не Билл жил в замкнутом мирке ― это каждый житель ГДР закован такими цепями, что и тротил не разорвёт. Штази довольно суровые хозяева. И методы дрессуры у них тоже ― свои. Обогнув с Ричи несколько мокрых заброшек, они направились вдоль Фридрихштрассе. В ГДР полно улиц ― да эта Билла влекла по-особому. ― Чел, ты прямо ярче фонаря, ― заметил Ричи, когда они маленько ускорились. ― Опять туда же? ― А-ага. А ты, Балабол? Т-тусить в гей-клубе? ― Ну ща, тут те не Нолли. Не мешкай до полуночи. И да, ― Ричи посерьёзнел, потянув Билла за рукав куртки, ― запомни-ка кое-чё ― на Востоке тебе легко разорвут дырку. Сечёшь, о чём я? ― Да л-ладно те… Когда Билл дёрнул рукой, Ричи схватил его крепче. Скуластое лицо казалось рыжим от света фонаря над их головами. Воздух густел ― как всегда в конце стылого октября. ― В натуре. Здесь быки не как в Кройцберге ― стожильные. И им насрать, целка ты или нет. Хотя тебе на этот счёт можно и… ― Я усёк, ― оборвал его Билл. ― С-спасибо за заботу. Ричи пристально всматривался в его лицо ― и рукав кожанки до сих пор не выпускал. Прошедший мимо мужик в твидовом пальто с подозрением покосился на них. Билл дёрнул рукой посильнее ― и Ричи сдался ― может, решил, что украл у него достаточно времени. ― Увидимся, ― бросил Билл и пошёл прочь, сунув руки в карманы. На Балабола он даже не обернулся ― чуял, как тот смотрел в спину, будто изучал нашивки-заклёпки и прочую дребедень. Иной раз Ричи как старшая подружка неразумной целки, которая наскакалась по елдакам и ударилась в феминизм по заветам Марты Арендзее. Билл иногда внимал ему ― да предупреждения Тозиера а я говорил не напиваться до чёртиков однажды не уберегли. Жить проще, если реже слушать советы. В конце концов, не научишься вытаскивать задницу из проблем, если не будешь с ними сталкиваться из раза в раз, ― простая для малолетки истина. Оттого Билловы родители ― оба ведомые, ― прежде чем скатать яйца и титьки в кулаки, полушёпотом делились друг с другом страхами на кухоньке. Мать выросла где-то в глухомани Джорджии, пока во Вьетнаме из М-16 шмаляли гуков, отец ― в престижном райончике Атланты, история банальная, как пфенниг, чудесное спасение принцессы из башни, охраняемой драконом. В ФРГ её перевёз по долгу работы — по соседству с ещё одной зубастой тварью через Стену. Та хотела поживиться Биллом ― да он и сам в пасть к ней лез, насмешливо пощёлкивал по клыкам ― на-ка вот, пробуй, пока доводится. Не будь причины ― он бы и не рисковал. С Фридрихштрассе Билл свернул в переулок ― влекомый музыкой, как ароматами на домашнюю кухню. Надрывались Feeling B, грохотали басы, как бьющиеся о раму форточки при сквозняке ― чуть ли не символ этой сраной страны. Билл уловил алкогольные пары от парочки мимо прошедших роуди с шипами Свободы на макушках и одетых в рванину. Чем пахло от них ещё ― разбирать не хотел. Неподалёку в жестяной бочке зазывалой потрескивал костёр ― собрал вокруг себя, как жрецов культа, малолеток с оплывшими глазами ― уже успевших втереться беспонтовкой. Раздобыли скорее всего у бычар постарше ― из тех, которые жали промежности девок сквозь джинсы, приговаривая всякую дрянь. Билл таких остерегался ― даже если бы девкам они предпочитали мальчишек. Кто-то толпился у бара в сыром закутке ― расписанном, как потолок Сикстинской капеллы. Туда шёл и Билл ― не сразу поняв, что слишком быстро. Мальчики вроде него не держат эмоции при себе ― Ричи как-то бацнул, что Биллу бы эмпатичности эсэсовца, за что словил кулаком в носяру. У бара сосал пивас панковатый мужик средних лет, позади ― бренчали колёса скейта под грохот туфты из радиоприёмника на асфальте. Билл приткнулся к стойке, чуть не угодив пальцами в разлитый по поверхности алкоголь. Слыхал, не заплативших заставляли с неё слизывать. ― Гляди-ка, мой любимый клиент. Звучит, как от девчонок в «Альт-Берлин», согласись? ― спросил Меркель по ту сторону бара. ― П-пожалуй. Меркель разулыбался, выудив из-под стойки мокрую тряпку, ― поморщился, стоило соприкоснуться с липким дерьмом на поверхности. Следом за тряпкой потянулись крупицы кем-то стряхнутого пепла сигареты. ― Не прислоняйся. ― Звучит, как в м-метро. С Меркелем Билл разговорился случайно ― хотя задолго перед знакомством репетировал ― не заикнуться бы, называя своё имя, да всё равно одна буква лезла на другую. Как-то незнакомый глотарь пытался впихнуть Биллу марочку с двадцать пятым ― прямо на скользкий язычок, ну что ж ты не бережёшься, детонька сплюнь-ка в другом месте язычком поработаешь да Меркель выручил. И Билл сплюнул. Только тягу к Меркелю выхаркать с тех пор так и не удалось. Выглядел он педиковато ― то ли за счёт растушёванного вокруг больших глаз на манер певичек карандаша, то ли у Билла просто запищал внутренний радар. И вместе с тем почти как нацик, способный долбануть похлеще двухсот двадцати ― не влезай, убьёт. Тогда стояло двадцатое октября ― даже дождю было лень пролиться. Меркель пошутил насчёт того, что это день рождения Эрнста Ханнавальда, и поинтересовался, стукнуло ли Биллу восемнадцать, — думаешь мартин поимел бы томаса зная что он сраный джейлбэйт? Пришлось маленько приврать и накинуть себе парочку лет ― хотя Билл знал, что в восемнадцать люди выглядели иначе и на их лицах появлялось стойкое отвращение к стране-социализму-стене ― просто комбо из шипящих. Билл в свои шестнадцать ещё верил ― всё наладится. Если на этот счёт не распространяться, никто не будет кликать тупым желторотиком, как новобранца на войне. Она в самом разгаре ― её дух оседал на языке с каждым вдохом ― и опаснее тех, которые ведут с открытым огнём. Сегодня было двадцать четвёртое ― и на фронтах гремело громче. ― Думал, не придёшь. Уже отчаялся сварганить тебе какую-нибудь шипучку или гоголь-моголь. ― В то, что Биллу уже есть восемнадцать, Меркель, конечно, не поверил ― глаз намётан, как у стегающей шов за швом швеи. Пришивал он к себе крепко ― такие нити хрен разойдутся. ― Д-давай чё есть. ― Ах ты шустрик. ― Меркель прищёлкнул языком, покатал от щеки к щеке ком жвачки. ― С тобой надо осторожнее. Моргнёшь ― и без штанов останешься. ― В-валяй, хлопай глазами. Меркель умел сочетать элегантность с дешёвкой. С ирокезом ― атрибутом потных роуди ― Билл никогда его не видел, вместо этого тёмные волосы были зачёсаны на бритый висок. Пахло от него западным одеколоном ― и восточной жвачкой. Карандаш для глаз наверняка здешний ― стойкий, как грёбаный строй, ― а влажный от мороси серый полушубок тамошний. Меркель похватал оттуда-отсюда ― как талантливый ребёнок, унаследовавший гены красавицы маменьки и мудрого батеньки. ― Не умеешь флиртовать, кроха, ― сморщился он. ― Надо, чтоб от этого в животе пожигало. Не путай с изжогой. ― Н-научи, Меркель. Он надул пузырь жвачки ― небольшой-мембранный-розовый, как куриное сердце, ― и звонко щёлкнул о резцы. Когда метнулся к подвалившим клиентам, от полушубка запахло тёплым мехом. Билл покосился на молодёжь ― у девчонки пурпурный из-за дефицита краски ирокез, у парня косуха с самодельной нашивкой «Боже, храни Эриха». Меркель подавал им бутылку за бутылкой, кто-то негромко похвалил его оперативность, другой ― обменялся своеобразным приветствием, стукнув кулаки. Меркелевы руки защищали шерстяные митенки ― как у охотника. В его присутствии Билл иногда чувствовал себя беззащитным зверёнышем ― а с другими скалил зубы и взбрыкивал. Вернувшись, он вновь лопнул пузырь жвачки о зубы ― Билл вздрогнул. ― Зацепись за какую-нибудь детальку, покумекай-повращай в голове ― и выдавай таким тоном, будто всегда об этом знал. А к тому же надо смотреть пря-амо в глаза, ― сказал он, опёршись локтями о стойку. ― Отведёшь ― рассеешь волшебство. У Меркеля в полумраке цвет радужек не разобрать ― но Биллу показалось, зеленоватые. А может, отблески бросали закошмаренные граффити и кое-где облёванные стены. ― Знаешь, как я понял, что ты бунди? На «Зоне» сладости в дефиците. Румянец Биллу удалось подавить ― а улыбку не удержал, и щёки щипнуло. ― Думаю, мне п-пригодится ещё парочка твоих уроков. Я, к с-слову, не с рождения живу в ФРГ, ― пожал плечами он. ― Да. Ты не немец, ― со знанием дела сказал Меркель. ― Как ты до-огадался? ― Ты без венской сосиски на шпажке и пива. ― Очень с-смешно. А серьёзно? ― Ты американец, ― тем же тоном сказал он. ― У меня в руке б-бургер, а на груди значок бой-скаута? ― Нет. Но твой чокер меня заводит. ― Меркель подмигнул, метнув жвачку от правой щеки к левой. Билл чуть поддел чокер указательным пальцем ― казалось, облепил шею. ― Акцент. ― Ладно, угадал. Повода для бахвальства Билл в этом не видел ― живя в стране, уже обосравшейся с идеей превосходства конкретной нации. ― Так ты, сладость, представитель самой агрессивной нации в мире? Одна за независимость, другая ― гражданская, парочка мировых, Корея, Вьетнам, Ближний Восток… Ну и анамнез. ― А ты п-представитель нации, которая построила ко-концлагеря? ― Случаются осечки, ― как можно беззаботнее ответил Меркель. ― В-ващета, у меня друг еврей. ― Случаются осечки. Брось, Билли, я пацифист. Как там у вас говорят: мир, дружба, жвачка? ― Он поднял руку, отогнув указательный и средний пальцы. Билл улыбнулся ― от острой темы Меркель свернул слишком умело. ― Ты в-всегда жил в ГДР? ― О-о, сколько себя помню… Чуешь от меня душок социализма, кроха? ― Не-а. Х-хорошо маскируешься. ― К чему и стремился. Меркелю нравилось строить из себя загадочную личность. На деле он тусовался в гей-барах наподобие «Клейст-казино» ― водись они на «Зоне», конечно, ― почитывал пидорские журнальчики, снимал где-то квартирку, а вечерами подавал бутылки и болтал сомнительные коктейли типа «Зелёной вдовы». Билл лишь предполагал ― детали биографии из него не вытянуть, как из шкодливого пацана ― признание в учинённом беспорядке. Притекал народ, площадка наводнялась разговорами. Обсуждали какой-то концерт, отборно проходились по попсерам, гадали, когда рухнет Стена ― за это Билл цеплялся слухом. Отличие молодёжи на «Зоне» в их вере в это ― как бы ни давили ручищи Штази, как бестолковых слепых щенят от плодовитой суки. Билл тоже плутал во тьме и тыкался носом ― материнский тёплый бок казался чужим, зато в Меркеле что-то обещало безопасность в другом месте язычком поработаешь может, после того случая с наркотой. За четыре дня знакомства они успели обсудить едва ли не всё ― от романчика Парди до жирной задницы Хонеккера, будто пассажиры на вокзале, ждущие разных поездов и хватающиеся за беседу, чтобы скоротать время. Поезд Билла уходил в одиннадцать вечера ― чтоб умчать его в свободный Кройцберг. Участь Меркеля ― куковать в оккупации и махать ему своей крупной ладонью с перрона. ― Заскучал, кроха, ― сказал он, когда вернулся. Билл узнавал его передвижения по смеху девчонок на том конце стойки, охочих до трёпа, и мускусному запаху меха. ― Из к-кого твоя шуба? ― Из стрекозок Штази. Порхала тут парочка недельку назад, чё-то вынюхивала. Вкусная кола? Билл поглядел на остатки «Клаб-Колы» в стеклянном бутыльке да поболтал полосатой трубочкой. Самые стойкие пузырьки взвились на поверхность. ― А-ага. ― У нас от «классовых врагов» не водится. ― Ты ж б-бывал в ФРГ, Меркель? ― Даже знаю, где норка. Так что не переживаю за твои перебросы. ― Там б-безопасно? ― спросил Билл. ― Пока что, ― уклончиво ответил он. ― Но побереги свою сладкую задницу, Билли. Так, на всякий случай. Выглядел он необычайно серьёзным ― и смешливость куда-то испарилась. Меркель не флиртовал ― но в глаза смотрел ещё пристальнее. Карандаш под нижними веками маленько смазался от натянутых улыбок прилипчивым клиентам. Билл и сам наверно к таким относился ― да Меркель улыбался ему искренне. К одиннадцати Билл еле успел ― никак не мог с ним распрощаться. Напоследок Меркель мягко коснулся его руки, и Билл до самого Кройцберга берёг тепло шерсти митенок ― а за грудиной у него что-то разнылось.* * *
Следующим днём они с Ричи дымили в Гёрлитцер-парк после школы ― пришлось свалить подальше, к покинутым малолетками площадкам для скейтбординга, чтобы герондосники не подмазывались с пацаны вы где над-д-дыбали? Когда Билл поинтересовался, выглядит ли так же, заикаясь, Ричи заржал, чудом не подавившись дымом. ― Да, и иногда трясёшься, ― ответил он, убрав сигарету ото рта щипком. Билл держал свою меж кончиками указательного и среднего ― Балаболу это казалось очень уж педиковатым. Слышать tunte вслед тоже бывало обидно. ― Как прошла вчерашняя вылазка? ― По-моему, с-скучнее твоей. Он покосился на разлитый по шее Ричи синяк ― жрали его не со вкусом, а просто чтоб перебиться. К кому он бегал ― к девчонке или пацану, ― Билл уже перестал спрашивать ― пассии Тозиера менялись чаще, чем фавориты у каких-нибудь графинь. ― Ты чё-то знаешь о нём? ― спросил Ричи. Оба таращились на детскую площадку невдалеке — привязанный к качелям алый шарик играл с тепловатым для октября ветром. ― Ра-работает в баре, живёт возле Александерплац. Зо-овут Меркель. ― Это имя? ― Не з-знаю. Может, фамилия. ― «Может»? С чего ты взял, что настоящая? ― Все его так з-зовут. Меня он не стал бы на-наёбывать. Шарик дёрнулся вслед за порывом ветра, тормошившим Биллову чёлку. Волосы он приглаживать не стал ― вместо этого подставил лицо дуновениям. Воздух пах дымом-афганкой-свободой ― повод возвращаться в Западный Берлин. При каждой вылазке сердце у него ныло, как у покидающего дом вечного путника, ― да оставить Меркеля гнить на «Зоне» думал не придёшь Билл не мог. Меркеля ещё можно спасти ― он не склонял голову перед хозяином-изувером, цепляющим намордник ― гляди-ка не гавкай. ― Опять ты за своё, ― сказал Балабол. ― Надрачиваешь на малознакомого мужика, а потом… ― Чё д-доебался-то? Параграф сто с-семьст пять давно отменили. Ричи помолчал ― но надолго его не хватило: ― Сколько ему, кстати? ― Без п-понятия. На вид под тридцатник. Меркель из тех мужиков, лицо которых не выдаёт возраста ― гладкое и экономящее движение каждой мышцы, как опытный солдат ― ценные пули. ― Ладно, ― сдался Ричи. ― Судимости? ― Не с-слышал. ― Работа на Штази? ― Вряд ли. ― Торчок? ― Он меня в-выручил, я рассказывал. Вот за это, меж п-прочим, ты уже мог бы быть ему благодарен, ― сказал Билл. Сигарету он бросил в стоящую рядом со скамейкой урну, когда она зажгла пальцы. Ричи избавился от своей, топтанув пыльным криперсом на асфальте. ― Уже шлю ему открытку. «Уважаемый герр Меркель, от всей души благодарю вас за спасение тела, разума и сердца моего дорогого неопытного друга. Боюсь, ещё одного траха в объебосе после киносеанса он бы не перенёс. С наилучшими пожеланиями, Ричи». Тозиер продолжал давить окурок и шмыгнул носом, как простуженный. Ветер переменился ― жестковато взлохматил Билловы волосы, как карающая ладошка полицейского Оскара из комиксов Джорджи. ― Всё было не т-так… Возражение вышло хреновым ― Билл устал доказывать Ричи обратное, будто родитель ― малышу, уверенному, что Земля плоская. Для Тозиера очень может быть ― и других ракурсов, кроме прямого, в лобешник, он не знал. хочешь побыть моим щеночком? ― Надо было ш-шлёпать тогда на сеанс в «Мувименто», ― заметил Билл. ― Давай бо-ольше не перетирать это, а? ― Как скажешь. Тада потом не хнычь, что надо было ш-шлёпать в другой бар. Ричи ещё раз надавил на расплющенный окурок. Биллу показалось, что и на него ― не слабее. Шарик с площадки украл усилившийся ветер.
