2. восток
24 июля 2021 г., 15:57
позволь себе побыть безумным, дай мне поцеловать тебя под проливным дождём
Меркель мало рассказывал о себе — детали казались ему штукой несущественной. Билл знал, что дьявол в них, и не спешил копать глубоко ― ни серебряных пуль, ни святой воды у него на вооружении нет. В баре Меркеля легко отыскать, хоть и видок в этот раз не кричащий ― твидовый пиджак в полосы под стать болванщику из наркоманской сказки и свитер с индейским орнаментом. Что-то гремело каждый раз, когда он подходил к стойке, ― Билл только потом догадался, что цепь, хоть Меркель и не фанат всех этих субкультурных штучек ― главное дух кроха дух а это всё ми-шу-ра. Разницы никакой. Дух создавал ми-шу-ру, ми-шу-ра поддерживала дух ― взаимосвязь крепче, чем у пограничников с «каши». Меркель редко бывал один ― и сегодня ему подсобил лысоватый парень в косухе, выдернутый то ли из толпы, то ли из дома не в свою смену. К бару Билл еле протиснулся ― не обтереться бы о роуди. О девчонок, от которых приторно несло духами, безопаснее. Они были здесь и вчера ― но такой острой вони Билл не улавливал. Если рассчитывали цепануть Меркеля у меня аллергия на пшикалки не пройдёт вот ты другое дело детка у него, оказалось, совсем иные наверно так и пахнет невинность предпочтения. Меркель редко ошибался. Да в этот раз ― ай, случаются осечки. ― А-а, Билли, ― заулыбался он, едва Билл прислонился к стойке. С обратной стороны грохнула тяжёлая цепь. Может, в этом есть какой-то подтекст ― Билл не сомневался, что хер у него не легче. ― Почти сейшн. Ребята решили повисеть здесь перед концертом. Хэнк! Напарник подвалил ― лицо недовольное, с чернильным синяком под глазом. Видно, перечить Меркелю чревато санкциями. ― Обслужи кроху, а? Но не перестарайся. Он впечатлительный, а я в очереди на его задок первый. Хлопнув Хэнка по плечу и подмигнув Биллу, он ушёл к группе поддавших говнарей с дьяволоками, свисающими до подбородков. Хэнк оценивающе оглядел Билла ― будто прикидывал, заскочит ли на него Меркель. В уголках рта похотливая ухмылочка ― видать, заскочил бы, будь возможность. Билл мог бы и предоставить. ― Не в-видел тя тут раньше, ― сказал он, пока Хэнк рылся под стойкой. ― Не в мою смену сюда шлёпаешь. Хэнк выпрямился ― и водрузил на стойку перед Биллом бутылку «Ландскрона». Он с сомнением поглядел на этикетку, поискал взглядом Меркеля ― у того слишком много работы, чтобы уследить за каждым выпивохой. ― Меркель те за-адаст. Близнец появится. ― Билл постучал по своей щеке, намекнув на синяк Хэнка, и потянулся к пиву ― да тот опередил, схватив бутылку за горлышко. ― Эт чё ещё за н-новости? ― Бабки вперёд. Или вы с Горданом в другой валюте расплачиваетесь? Билл со вздохом порылся в карманах джинсов ― дойчмарки обменял на гэдээровские ещё полторы недели назад, когда понял, что светит таскаться сюда чуть ли не каждый вечер. Сам бог велел. ― Гордан, ― повторил он, вывалив на стойку деньги. ― Так его з-зовут? ― Ты, гляжу, многого не знаешь о своём новом дружочке. Хэнк отсчитал марки ― оставшиеся пододвинул к Биллу мозолистой волосатой ладонью. В носу у него блестело кольцо ― Билл поначалу принял блик за влагу от соплей. Он забрал деньги и вновь распихал их по карманам ― а Хэнк с шипением открыл бутылку. Завоняло хмелем, как от близстоящих малолеток — по виду обладательниц талончиков Бока. ― Зато ты, по-охоже, до фига. Расскажешь? Билл хлебанул пива ― прохладное, пальцы облепил конденсат. На вкус не такое уж дурное, если учитывать, что хмель и солод взрастила дерьмовая родина. ― За секретики полагается награда. ― Откуда мне знать, что не с-сбрешешь? Я к тому же взял пиво в вашей ры-ыгаловке. ― Секретики не входят в оплату алкоголя… как он назвал? Кроха? ― спросил Хэнк, качнув головой. Билл отсалютовал ему бутылкой. ― Вот тебе секретик ― Меркель падкий на jüngling вроде тебя. И знает, чем подцепить. ― Завидуешь? ― Билл придирчиво оглядел его. ― Теряешься на его фоне. От-трасти волосы, штоль. ― Лучше уж хер. ― А чё, м-маленький? Хэнк почти восхитился, как маменька, чей сынок талантливее всех продекламировал стишок на рождественском утреннике. ― Ясно, почему Меркель первый на очереди. Ему нравятся говорливые. Самому есть что скрывать. ― Ну, удиви ― он с-стрекоза Штази? ― спросил Билл. Важно казаться непринуждённым ― привык благодаря ежедневному шмону матери, будто, выходя из дома, уже пересекал невидимую границу, а она ― её сторожила. Вывернуть кармашки, юноша, ― и ручки на стену. ― А если хуже? ― Уж к-куда там. Билл отпил пивко ― к горьковатому привкусу уж попривык, телу становилось теплее ― и легче, будто сбросил всю ми-шу-ру. А дух всё равно остался бы с ним, окажись он хоть нагим, как новорождённый, вырвавшийся из пузыря материнской плаценты. Он посмотрел на Меркеля ― тот готовил напитки для группы малолеток с цветными причесонами. Не видел, что Билл накидывался, а демонстрировать ему бутылку он не спешил ― наверняка ж запричитает-заохает, как тётушка, которой неугодны повадки нынешней молодёжи ― ну и племя господь мария и иосиф. Никто не радовался, что Билл ему принадлежал ― чёртов дикарь, сбежавший в джунгли, едва стукнуло тринадцать. В таком возрасте, познавая много нового о жизни с подачи взросленьких, мало чему удивляешься. Он не поразился бы, если б Меркель принадлежал другому племени. Частенько молодёжи башляли за информацию обо всех, кто подрывал репутацию светлого социалистического государства, скрытого за Антифашистским оборонительным валом, ― словом, о неугодных. Штази давило панков-говнарей-леваков с энтузиазмом малолетки, пытающейся бороться с назойливыми прыщами. А они лезли да лезли из каждой щели ― ну чё ж ты будешь делать. а если хуже? Хуже этого работа гонцом на дилеров ― да Меркель на него не походил. Бегунки тощие-шустрые-незаметные ― и частенько лакомились сами, как псины, которым перепадал кусочек от хозяев. Билл вновь оценил Меркелеву комплекцию ― и подозрения о работе на Штази побереги свою сладкую задницу билли вернулись. Он оплатил и вторую бутылку «Ландскрона». Попыталась подмазаться какая-то размалёванная девица ― да Билл не реагировал. Она заключила, что он педик, и ушла, оставив после себя химозный запах лака для волос. Так быстро диагноз Биллу ещё не ставили. А быть похожим на педика не так уж плохо меркель падкий на jüngling вроде тебя иначе с ним не сразу бы пошли на контакт. Когда Меркель вернулся, Билл уговаривал вторую бутылку. В голове стало пусто, как в готовом под снос доме, ― и мысли о Штази-гонцах-наркоте куда-то оттуда сбежали, будто семья иммигрантов. Меркель не выглядел довольным ― но уставшим точно. Тёмный карандаш вокруг глаз распылился ― казались ещё больше. Народ помаленьку рассасывался ― под предводительством вождей своих племён топал на сборище, где в жертву принесёт свою несвободу. ― Знал, что этим кончится. Это всё? ― Меркель придирчиво оглядел бутылки, опёршись локтями на стойку. Пальцами он поиграл с горлышком одной ― пообводил-просунул-толкнулся указательным. У Меркеля крупные ― их вставлять только по одному. Билл кивнул, всё ещё следя за силуэтом пальца в горлышке ― пока он не вырвался и не оказался у Меркеля во рту. Распробовав, он недовольно причмокнул. ― Крепкое. Как самочувствие, кроха? ― В-всегда готов, ― передразнил он пионерское приветствие. Икоту пока сдерживал, но сглатывал часто. Меркель заржал, оттолкнувшись от стойки, и покачал головой. ― Ладно, идём. Перекантуешься. Перебросы с «Зоны» к классовым врагам не шутки ― пограничники разбираться, трезвый ты или не очень, не будут. ― Я д-думал, порядок огня… э-этот… как его? ― Schießbefehl, ― почти с удовольствием подсказал Меркель. ― Да. О-отменили? ― Формально, ― поморщился он. ― В ГДР вообще всё состоит из формальностей. Поэтому здесь полно неформалов. Меркель пару раз шлёпнул по стойке ладонями и направился к Хэнку. О чём они болтали, пока тот мешал в стакане какую-то сомнительную муть, Билл даже по губам не разобрал ― но различил по выразительным Меркелевым кроха-детка-сладость. Обойдя стойку и оказавшись по эту сторону ― вдобавок выше народа на голову-полторы, ― он подошёл к Биллу и мягко привлёк к себе за плечо: ― Идём-ка, пионер. И Билл потопал следом ― радуясь, что ноги его держали. Они шли вдоль сырого бульвара Унтер-ден-Линден. Со стороны наверняка казались странной парочкой, как Анита Бербер и Сюзи Вановски в двадцатые годы, ― кое-кто из прохожих неодобрительно косился. Меркель впихнул руки в карманы пальто, под его гриндерсами трещал асфальт. Опасные, со стальными «стаканами» на носах ― может, насчёт происхождения меха своего полушубка он не соврал. О бедро похлёстывала цепь из крупных звеньев. ― Ну и куда решил меня от-отвести? Прямиком на Рушештрассе, п-пятнадцать? ― А то. Сдам тебя, маленький диссидент. ― Хэнк д-думает, ты пашешь на Штази. ― А ты? Меркелев голос звучал заигрывающе ― как если б он вновь начал флиртовать. Билл опять сдержал икоту и сунул руки в карманы кожанки, ёжась ― показалось, пронял холодок. Не было ни дуновения ветерка. ― П-пожалуй, тоже, ― сознался он. ― Так ты работаешь? Или нет? ― Работаю. Или нет. ― Придержав Билла, когда он хотел пойти дальше, Меркель свернул налево. ― Нам сюда, детка. ― Но… ― Слушай, сладость, давай позволим тайне повисеть между нами? Поддаст острых ощущений. Билл нахмурился, покосившись на него, ― Меркель не выглядел обозлённым ― уж эту-то эмоцию он давно научился различать на лицах родителей. Довольным ― тоже. Гладкое лицо не выражало почти ничего ― и распознать на нём хоть что-то Биллу не помогли даже фонари и блики на стволах лысых лип. На «Зоне» желтоватый свет ― должен обещать уют, а породнился с лампами в допросных девятого отдела Штази. Меркель такому свету чужой ― ему бы в ФРГ, под белесоватый, как пыльца каких-нибудь лесных фэйри. Он привёл Билла к многоквартирному дому неподалёку от Александерплац ― судя по виду, построенному ещё до торжества всей этой нацистской херни. Серая лепнина местами осыпалась, кое-где взамен окон зияли дыры. Дом был кандидатом на снос ― и Билл знал, чьим жильём такие чаще всего становились. Но задавать вопросы он не стал ― вместо этого скользнул в подъезд, когда Меркель распахнул кованую дверь, ― в землистый запах сырости и кошачьей мочи. Он и прежде бывал в сквотах, но в ГДР ― впервые. От западных тунтенхаусов, в которых Билл успел потусоваться, он отличался только тем, что по маленькому пузатому телеку внутри просторного холла первого этажа казали гэдээровские новости. Их никто не слушал ― в глубоком кресле у окна дремал лысый парень, кутаясь в толстовку с Питтиплатчем, а за письменным столом девчонка мазала ногти чёрным лаком, как крышу гудроном. Билл воспользовался тем, что Меркель позволил осмотреться, ― и девчонка подняла голову ― кудрявую и рыжую. На вид ― Биллова ровесница, а судя по оценивающему взору ― чуть старше. Билловы ровесницы глядели брезгливо, она ― почти с пониманием, поиграв в воздухе пальцами вместо приветствия. В полумраке, от которого берегла только настольная лампа и свет экрана телека, блеснули тонкие кольца. Меркель подпихнул Билла в коридор, ведущий влево, ― шаги вдруг приглушились. По полу, как язык изо рта, вывалился ковёр ублюдочного зелёного цвета. ― Давно ты тут ка-антуешься? ― спросил Билл, озираясь. В комнаты вели беззубые дверные проёмы ― к Меркелю он подбоченился неосознанно, да тот обнял за плечи своей хваткой клешнёй. ― Давно. ― С-собираешь компромат на диссидентов? ― Со мной не забалуешь. То ли Меркель поддерживал его игру, то ли предупреждал ― беги, пока не поздно, кроха. Билл мог участвовать в забегах ― тусовки на ночных улицах ещё и не такому выдрессируют, ― да ко всему запретному его тянуло, как малыша на сладости. Иначе бы не бегал в ГДР. Запад славился барами ― в одном Шёнеберге чего стоили, дай бог им процветания, ― но ни в одном нет другого такого Меркеля. Цепь предупреждающе звякнула, когда он остановился у одной из дверей и покопался в кармане чёрных брюк. Меркель отворил, пошерудив ключом в замке, ― правда, пришлось надавить плечом на отсыревшую дверь. Билл зашёл следом, проводив его спину боязливым взором, ― будто в логово серийника. Отчасти ожидал увидеть тесную допросную и социалистическую меблирушку с запахом старья ― да обошлось. Бельё на разложенном диване мятое ― Меркель не застелил с утра. Привычка или кого-то жахал накануне. Не похоже, что девчонку с «ресепшена», ― Меркель из тех мужиков, по которым при расставании плачут навзрыд, и Биллу бы она гарантированно выцарапала глаза. ― А чё в к-коробках? ― спросил он, указав на стопку опечатанных в углу. ― Тротил. Одно неловкое движение ― и бум-бах. Вряд ли рванёт сильнее, чем у Ричи, когда тот узнает, где и с кем зависал Билл. ― Ладно тебе, Билли. ― Он перевёл взгляд к столу ― Меркель методично, как хирург, стягивал митенки. ― Здесь только одна взрывная штучка. И я не о себе. Флиртовать он и правда умел. У Меркеля, в общем-то, не так плохо. В сквотах трудно заполучить свой уголок ― чтоб дверь не просто на замок закрывалась, а в принципе имелась, ― да вот ему удалось. Важная шишка, душа компании, нарасхват, как штоллен в Рождество. Последнее Билл ляпнул вслух. ― А я думал, это ты здесь кексик, — хохотнул Меркель. — Не будь ты пьяненьким, надкусил бы верхушку. Будто это делало Билла менее привлекательным. Может, и делало, конечно, ― так-то не чувствовалось. Он вообще очень многое переставал чувствовать, когда пьяненький, ― словно один из тех, кто воздвиг этот монумент, чествующий несвободу. Но осязал лёгкий сквозняк из приоткрытой форточки. Ветер пах соусом карри ― под окном Меркеля кантовалась дешманская закусочная. Тусовался ли он в таких забегаловках, Билл не спросил. Меркель со своей привычкой протирать солнцезащитные очки раструбом митенок, как джентльмен монокль в Берлинской опере, не питается всякой дрянью. Билл ему сойдёт только на закусь. От этой идеи вдруг захотелось всплакнуть. Ричи всегда говорил пьяненьким плачется лучше ― вплоть до того, чтобы реветь над судьбинушкой какой-то тёлки из «Линденштрассе». Но сдержался ― Меркель щёлкнул настольной лампой ― свет прокрался от этого участочка вдоль охристых стен, одетых в лохмотья вырезок из газет да журналов. На столе ― срач, каких Билл ещё не видывал. Меркель его человек, стилёчку ― всю жизнь, как жрец священной реликвии, порядку в жилье ― ни минуты. Может, и это Билл сказал вслух. У Меркеля, помимо острого языка, подготовленный смех ― наработанный, чтобы отшивать настырных клиенточек. Сколько их было, учитывая его талант, хрен прикинешь. ― Располагайся, кроха. Хотя тут не дворец Шарлоттенбург. ― У тебя за-замеч-меча-а… Ты п-понял. Щёки обожгло. От спиртного? ― По-моему, ты заикаешься больше, когда выпиваешь. Здесь говорят ― лыко не вяжет. Переняли от лучшего тоталитарного режима. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» и прочее. Меркель повздыхал, для вида прибравшись на столе. Биллу показалось, он просто не знал, куда деть руки. Решил подсказать ― шагнул поближе. Нормально, нормально ― на ногах держался крепенько, как четырёхлетка. И любопытства было не меньше. Билл впервые видел голые Меркелевы ладони ― умелые, не станут долго копаться с ширинкой. Качество для быстрых перепихонов в ночных вагонах метро и взаимной дрочки на задних рядах кинотеатров. На них облизать бы каждый пружинистый сустав ― ай-ой, где ж плакатик о правильном мытье рук. ― Это не от п-пьянки, ― отмахнулся Билл, приблизившись к нему. ― А от чего? ― П-похоже, я в тя втрескался. ― Какие откровения. Меркель улыбнулся ― на щеках показались ямочки, из-за полумрака глубже, ― и облизнул губы. Билл на всякий случай ― свои. ― Мы не будем трахаться, кроха. Не спьяну. К тому же я жутко брезгливый. ― В ответ на Биллов недоумённый взор он пояснил: ― Тебя растрясёт. ― Так х-хорошо трахаешься? ― Не жаловались. ― А ц-целуешься? ― И на это тоже. ― Могу по-опробовать? Его начало потряхивать ― то ли сквозняк из форточки таки коснулся кожи. ― Ты первый человек, который спрашивает у меня разрешения чмокнуться. Не возражаете ли, герр Меркель, и всякое такое. Билл прыснул со смеху, не удержавшись. Первый поцелуй вышел неловкой долбёжкой в дёсны. Пацан саданул ему верхнюю губу зубами ― легонько, а распухла так, будто Билл пережил схватку с озверевшей осой. Руками он махал точно так же ― не вздумай, мол, больше пытаться. Жалко тратить на такое первые поцелуи. С Меркелем совсем по-другому ― настороженности ему и в этом деле не занимать, побаивался, видно, что Билл спьяну куснёт, и обсасывал его губы ― пока. Наклоняться ему неудобно ― и Билл сообразил, что Меркель до неприличия крепко сжал его задницу, только когда посадил на стол. Что-то врезалось в задний карман ― а целилось ближе к шву. Меркель пах смесью Западного и Восточного Берлинов ― контрастные лоскуты на полотне. Поцелуи-прикосновения такие же ― губы смыкались, стоило Биллу попробовать пихнуть язык, а руки жадничали ― одна обхватила плечо, большой палец полез под ворот футболки к ключице ― огладил-надавил-потёр. А Билл так и упёрся пальцами в поверхность стола, будто Меркель вот-вот опрокинет его на спину и возьмёт прям здесь. Не-а, принципиальный ― дай бог только язык в рот засунет. Билл терпеливый ― подождёт, но спровоцирует, ну вот, чмоком покрепче добился ведь своего чужой язык вертко лизнул кончик Биллова как дети играются с мороженым вместо кусков посмачнее а если Меркелю приспичит облизать его всего тогда Билл позволит. Он сдёрнул по Билловым рукам кожанку ― а говорил не будем трахаться, — видно, для доступа к местечкам, где уже побывали пальцы. Меркель мог быть нежным ― щенячьи полизывать под Билловым ухом, например, влага ожгла мочку ― уже не дыхание, что-то плотнее-острее-крепче, Билл ненароком сдвинул задницу к краю ― чтоб в неё упёрлась не сраная канцелярия. Он решил ощупать на всякий случай ― за брюками у Меркеля маленько привстал. Это ничего ― не малолеток ведь, чтоб шарахало в голову и яйца от поцелуев. Не Биллов ровесник ― а вот у него начинало что-то подвывать ниже живота. Куртку он кое-как стянул, и в руки вцепился холод ― кожу закололо мурашками. ― Дай-ка я на тебя посмотрю, ― хрипло сказал Меркель, отстранившись, как художник от натурщика ― не так, мол, сидишь, ручку сюда, ножку туда. Билл измерил взглядом его плечи ― ножки бы точно сюда, ― поважничал, расправив свои, пусть пялится-оценивает-хочет. ― Ну ты и воображуля, Билли. Даже упрашивать ни о чём не надо. У Меркеля свои поводы любить Западный Берлин ― а Билл впитал его дух. У него глаза прямо-таки вспыхнули ― уже знакомым Биллу пламенем, тушить он не собирался, раскочегаривать ― вполне, так и эдак перед ним поёрзывал ну ты и воображуля как пташка перед кенаром, у Меркеля зачёс на бритый висок вполне сошёл бы за своеобразный хохолок, а нос клевал при каждом поцелуе в чувствительные местечки. ― Приподними голову, вот, ― сказал он под подбородком, чмокнул-куснул туда же, контраст долбанул внутрь и родил мурашки по телу, как выводок паучат. ― Замёрз? Дрожишь почти, кроха. А если тут чмокну? Где тут ― Билл узнал, когда губы присосались рядом с воротом футболки, и на чмоканье это ох как не похоже, а он всё равно жался к Меркелю — или его к себе за голову. Билл сдавался выдохами ― пускай забирает для исследований его тело, как конченый вивисектор, он бы даже не протестовал ― эй, не трогайте зверят. Ричи бы его прибил на месте ― и за распущенность чему я тебя учил? тоже. запомни-ка кое-чё на востоке тебе легко разорвут дырку Билл, похоже, запамятовал ― и даже риск лежать порванным в лохмотья не пугал. Меркель целовался как мужик, который мог не быть нежным ― на хер рядом с подпитым мальчонкой. ― Иди-ка ко мне, кроха. ― Билл даже покумекать не успел, а уже меж бёдер плотное тело. Комната холодная ― а его херкануло в жар ― вместе с чужим запахом в нос. ― Ты податливый. Мягонький такой, разомлевший, сам на ручки лезешь. Брать чтоб тебя, держать покрепче. Навоображал уже небось себе. На такое хватит пары секунд. Руки сжали задницу до онемения ― как сидушка толчка, на котором задремал спьяну, потискали-пожамкали, одна ладонь ― хлоп! ― Билл вздрогнул вскарабкался на нём почти как по дубовому стволу мышцы опалило до сырого хшшш-м. ― Тебе нравится такое? Ты моя детка… ― почти отечески сказал Меркель, упёрся лбом в лоб, дышал напористо ― а Билл тише тише тише, потискивая его коленками. ― Собираешь все мои фетиши, вон что. Может, ещё и в рот берёшь с проглотом? Сознавайся, Билли, ты ведь способный? ― О-очень… ― Ох ты, боже, штрафной! Билла повело куда-то вниз вниз вниз Меркель опрокинул его на разложенный диван простыни жёваные мать бы взвыла интересно скольких он здесь перетрахал ― Билл принюхался, как кот на новом месте, когда пришлёпнуло чужой горячей тушей. ― Я тоже талантливый, кроха, слышишь? Билл закивал ― не помогло, Меркель цапнул за подбородок резцами зализывать даже не планировал раз в пятнадцать больше оставил по всей шее некоторые ― под аккомпанемент его тяжёлого ххохх и Биллова скулежа. Что-то внутри-в-животе сворачивалось как под кислотой привкус во рту такой же от алкоголя-жвачки-слюны ― и чужой тоже, Билл ею не напился и давал целовать свой открытый рот ― с шумными посасываниями-облизываниями. ― Видишь, какой верткий, Билли? ― выдохнул Меркель ему на язык ― кончик застывал-обветривался. ― Захочешь ― будет в другом месте. Как тебя, такого хорошего, не зализать-то от души. Наверно Меркель не шутил ― лизнул кончик Биллова языка да руками задирал-завёртывал футболку, на которой гномы окучивали Белоснежку, ― ах, у него ладони горячие такие, вот-вот оставят ожоги. ― Мя-агонький, ― повторил он, щипнув ― ох, цепко так ― за бок. ― Как девочка. ― Ещё раз щипнул ― за другой ― Билл отдёрнулся подальше с хныком. ― И вьёшься хорошенько. Билл гулко глотнул, в рот будто песка сыпанули, запоздало дошло, что начали затекать коленки, ― всё равно жал ими Меркелеву талию. А вдруг он возьмёт ― и куда-то денется, оставит лежать прям тут со вставшим членом и впитывать запахи от простыни, чуть ли не вдовьи подвывая. Футболка оголила грудь ― и Меркель охнул. ― Может, ещё какие-то сокровища от меня прячешь? ― Нет, т-тока т-т… Договорить не смог ― шероховатые пальцы потянули за кольцо пирсинга сначала на одном, потом на другом соске, кто ж знал, что Билл соберёт бинго из чужих фетишей. У Меркеля всего две лапищи ― а казалось, больше, как у паучихи, которая давила мошку, ― щупали-гладили-изучали придирчиво, будто принадлежали дилеру, а Билл ― лишь товар. Качественный, судя по сопению в ключицу. Он пощипывал бок ― чтоб Билл изъёрзался. Играл сам с собой ― так сложнее поймать ртом сосок. Получилось наконец ― и стало мокро, Билл только не соображал где больше вокруг соска от горячего рта или в боксерах в них стало вдруг теплее от жижицы он попробовал прогнуться чтоб увести бёдра ― стыдобища-то ― да не дали ― грубовато так отвели ногу вбок, раскрыли, как надорванный конверт, притиснулись тес нет, блин, он знал, что у Меркеля здоровый ― на уровне инстинктов, ― а ощущалось бедром совсем уж стрёмно. ― Такой ты аккуратный мальчик, Билли, ― зашептал он под ухом, парой пальцев легонько тормошил сосок да кольцо потягивал под Биллово мммхх отпускал-пощипывал будто игрался с девчонкой слюна добавляла скольжение ― как вымокшая от дождя земля под колёсами скейта. ― Тебя осторожно брать надо, потихо-оньку. Если грубо, Билл не откажется, хватит с него всхлипа в качестве ответа ― ну вот, заслуживал даже слюнявый ― не из-за Меркеля, из-за себя ― чмок в губы. ― Чтоб ты каждый дюйм чувствовал. Медленно так тебя понасаживаю, ещё и вылезать из-под меня не захочешь. Вот как сейчас. ― М-мер… Позвать не вышло ― Билл отвернул голову, жмурясь от хлёсткого света настольной лампы. А зря ― Меркель зацеловывал ухо-щёки-шею ― плотно, как стежки на ткань клал, заболтал какой-то бред ткнулся в раковину говорил оттаскаю хорошенько обещал живого места не останется клялся будет хорошо кроха заверещишь. Билл и сейчас близок ― теперь бёдрами, ёрзая, пытался нащупать его член под крепким слоем денима ― ни фига не вышло из-за разницы в комплекции, ощутил себя первоклассником, скулящим ну отдай мяяааачик! подле выпускника. ― Ну, так хочется насадиться? Чё за молодёжь пошла, ― сказал он, а Билл не въехал ― всё унимал подрагивание, будто на измене, а ширнуться нечем, разве что губить выпивку ― от Меркеля тянуло хмелем. ― Поворачивайся, ноги врозь, вот так. Но вертел Билла сам ― аккуратно, чтоб мир устоял на месте, чтоб Билл хотя бы очухался, чё к чему, чтоб ох, блядь, другое дело ― к расщелине меж ног прижалось что-то плотное ― сродни запястью, а как хотелось ― чтоб без одежды, у него наверняка навьюченный венами да тугой на простынь капнуло изо рта берёшь с проглотом будто разыгрался аппетит. Билл всхлипывал ― поплачь, малыш, ― больновато тёрлись соски о диван, снизу давило на член и мочевой пузырь, сверху ― чужой елдой и душным телом а он всё равно подавался навстречу бился о пах будто чтоб побольнее ― так те, раз не трахаешь. Меркель хотел ― иначе б не тискал в ладонях Билловы бёдра ― не шевельнёшься. ― Лучше, скажи? Ты небось… ― Он наклонился к виску, Билл дёрнулся навстречу ― едва не заехав затылком в скулу. ― Чш, ну. Ты небось узенький, надорву запросто. В ушах гудело ― и Билл в голос, глотал кое-как слюну, подбирая языком со всех уголков рта а внизу было почти больно до того сильно хотелось чего. ― Знаешь, как всё будет? Сначала всего тебя вылижу. Не оставлю ни одного сухого участка. Разложу, раздену, начну с ушей. Опущусь к копчику. И знаешь, сладость, буду тебе отлизывать столько, сколько попросишь. Хоть всю ёбаную жизнь. Билл заскулил, пальцы Меркеля опять набрели на сосок под сбитым тряпьём, рот ― на чувствительное ― оказалось, стоило прислониться, как оголодавшему в гоне зверю, ― местечко у шеи. ― Не вздумай больше прятать от меня такую красоту. Биллу сил хватило на кивок ― остальные тратил на бесстыдное трение о чужой член в такт-ритм-или-чё-там-ещё не попадал не страшно главное кайф кайф кайф ― у обоих, почти бубнить бы по-осильнее ххаа, да нечего упрашивать ― дырка голодная, а член далеко. ― Давай, ну, отпускай отпускай не бойся чшш кроха. Билл не боялся ― но кончал сильно впитывал слухом его севший голос мазал по лицу собственное слюнявое пятно от простыни грубовато-прилипчиво пахло Меркелем — может быть, даже его спермой. Билл всё равно жадно вдыхал ― пока в ушах бамбамбам жахало вместе со стуком замарафонившего сердца. Меркель почти отечески чмокнул в макушку. ― Благо штаны на месте. Залил бы тебя следом. А Билл пожалел. Только сил снимать их уже не осталось.* * *
Проснулся он, когда рассвело, ― с такой мигренью, что лучше б глаз не открывал. Меркеля не было. Снаружи шаркали квадратные «волги», которых Билл научился распознавать по капризному гудочку. Он осмотрелся ― бельё сбилось, край простыни свесился с угла, как бескровное мёртвое тело. К паху ещё липли мокроватые боксеры. Билл сглотнул неприятный привкус ― даже на халяву нажираться больше не станет. Когда уходил, рыжая девчонка из холла вновь пожестикулировала пальцами в воздухе и смерила Билла почти приязненным взглядом ― ну что ж, теперь ты свой. Поцелуи с Меркелем не такой уж хреновый обряд инициации. Он проштрафился перед Балаболом, прикрывшим его тощую задницу в школе. Ричи можно сколько угодно убеждать в чистоте намерений Меркеля ― не верил, будто Билл выгораживал пограничника, застрелившего перебежчика. Может, и хорошо ― хоть кого-то из них не покинул здравый смысл. Билл свой просрал, стоило связался с Меркелем. Надежда на то, что здравый смысл вернётся, жила до того момента, как Билл познакомился с его языком. видишь какой верткий Да Билл ни капли не сомневался ― опробовал-распробовал, потирался-пощёлкивал по нему своим в ответ и реагировал вроде бы живо вроде бы как нравилось Меркелю вроде бы ну ты и воображуля Ричи окрестил бы это иначе. ты слишком легкомысленный Надо было для тусовок на «Зоне» выбирать другой бар. Но вслух, когда они с Балаболом пересеклись ближе к густым сумеркам, Билл этого не сказал. Генри с дружками посетовал на то, что очень уж они неразговорчивые, ― но на Восток отвёл. Туннель в этот раз хмурый, под гриндерсами хлюпали лужи ― вечер пророчил мокрый снег. Билл кутался в кожанку поверх толстовки и поглубже прятался в капюшон, как монахиня при епископе. Когда Бауэрс подал руку, помогая выбраться из-под земли, Билл тоже мог бы почтительно примкнуть к ней губами. В конце концов, какой бы сукой ни был Генри, провожающий он отменный, как чёртов Вергилий, ― из капиталистического рая сдам тебя маленький диссидент в социалистический ад и обратно. В Чистилище Билл брёл неохотно ― то ли потому, что Ричи окрестил его напоследок tunte, то ли потому, что побаивался встречи с Меркелем. У него манера жечь взором не только при флирте ― и глаза, казалось, вспыхивали ядовито-зелёным, под стать цвету стрёмных коктейлей. Билл их не пробовал ― но взгляды Меркеля пьянили не хуже. Вот почему его так вчера развезло ― единожды за шестнадцать лет. Меркель глядел на него ― и подпалял что-то внутри, как сигарету, возле которой дразнились зажигалкой, чиркая кремнем. Билл сгорал, пока от него прикуривали ― жадно, как от любых контрабандных сигарет в ГДР. А он дотлевал у него в руках ― замученный до обсосанного фильтра. Меркель мог бы и воспользоваться им ― таким ― пьяненьким, когда даже имечко его выговорить сложновато и хватало дыхания-сил-трезвости на ахх-ах-ха- мог бы ― но не стал. В его брезгливость подпитыми партнёрами верилось слабо ― небось давно её приструнил, тусуясь в баре среди не ведающей границ шпаны и говнарей. Кое-кто его примеру однажды не последовал. Сегодняшним вечером в баре не густо ― молодёжь потихоньку расходилась. Парочка пацанов на скейтах отрабатывала приёмчики под попсню из транзистора. За стойкой Билл заприметил Хэнка ― Меркеля не было. Он коротко кивнул. Синяк под глазом помаленьку рассасывался. ― А где М-меркель? ― спросил Билл, осмотревшись. Хэнк последовал его примеру ― будто сам только заметил Меркелево отсутствие. ― А Меркеля нет. ― Это я и сам в-вижу. Где он? ― Ну, скажем так, у Гордана появились кое-какие делишки, которые не всегда удаётся совмещать с протиранием стойки. ― В Ш-штази. Хэнк тяжело вздохнул и вновь огляделся. Билл ― тоже, будто Меркель вот-вот вынырнет из-под стойки со своим гляди-ка мой любимый клиент. ― Почему ты уцепился именно за этот вариант? ― Он самый о-очевидный. ― Плохо ты знаешь Меркеля. ― Хэнк закинул мокрую тряпку на плечо и упёрся обеими руками в стойку. ― Бери выше ― Гордан птичка другого полёта. Он ушёл к группе подваливших дикарей с шипами-заклёпками на косухах, оставив Билла на растерзание догадкам. Это Хэнк плохо знал Меркеля. Иначе зачем ему тусоваться среди малолеток, не будучи их ровесником? Возраст Меркеля выдавали крепкие шершавые руки ― Билл-то уж точно ох как хорошо прочувствовал, ― да не походил он на комплексующего мужика, который предпочитал компанию помладше, лишь бы скосить себе десяточек лет. Значит, внедрился и сошёл за своего ― правда, сплетен о том, что он сдавал одного за другим маленький диссидент Билл не улавливал. Отец всегда говорил, что из него хреновый рыбак, ― надо крепче держать удочку, если подсекал рыбу покрупнее.* * *
Меркель не пришёл и на следующий день. И на следующий. И на следующий. Три дня Билл таскался на «Зону», игнорируя тупые шутки Бауэрса про зависимость от хуёв и социалистического душка, ― и всё без толку. Ричи мог сколько угодно дёргать его за рукав кожанки ― хорош уже валим домой а, ― да Билл вырывался. Будто свободы в ГДР, Меркеля не было ― ни в баре, ни на Востоке вообще. Возможно, Билл сходил с ума ― как любой малолеток, который так быстро меняет дислокацию, что не сориентироваться, а привычкам ― не подстроиться. Возможно, Меркеля он выдумал ― соткал из фетишей на запах-рот-руки, воображение такой услужливый скульптор ― на вот, получи и распишись, сынок. Успокаивало только то, что Хэнк поддерживал о нём загадочные разговоры. Нет, не появлялся ― а что, уже соскучился? Ну, не теряй надежды, пацан, ― цепляйся, пока здесь и её нынче не запретили. А они могли в гдр куча формальностей может, с Меркелевой подачи. поэтому здесь полно неформалов Авось он пропал на каком-нибудь дерьмовом задании Штази ― Билл, несмотря на беседы с Хэнком, всё ж таки не отринул эту идею. Хэнк либо плохо знал Меркеля, либо пытался увести Билла на мель, где не захлестнёт ледяной, как в Шпрее, водой. Да Билл стремился к глубине ― вода вот-вот коснётся подбородка, а ног ― колкая пустота какой-то рытвины на дне. Может быть, Меркеля и вовсе занесло в ФРГ ― шпион из него хороший, руки-то вон какие умелые да хваткие ― знали, где ладно посдавливать, чтоб Билл сдал себя с потрохами ― хочу-бери-отдамся. Там его искать ― проблема. Если Меркель захочет скрыться, его и на открытой Шамиссоплац глаз не выцепит. Здесь ― ещё сложнее. Но Билл попробовал ― с завистью щурился на парочки у «Часов мира», бродил неподалёку от пустых перронов с гудками громоздких, как дородные бабёнки, «Людмил» и отирался возле Александерплац ― смешался с малолетками у забегаловки под Меркелевыми окнами, задирая к ним башку. Никого, тишина, закрыта форточка. Что ж, повод уважать Меркеля ― найдёт его разве что разведка да патруль народной полиции с «каши». Но подключать их с сиротливым нытьём я потерял папочку не пришлось. Билл уже отчаялся увидеться с ним хоть раз ― попросить прощения за пьяненькие инициативы, ― да Меркель объявился в воскресенье под стать комете, готовой расколошматить на хрен все планеты. Нацелится на Билла ― от него ни песчинки не останется. Билл ринулся на площадку в просторном переулке ― наверное, кого-то сбил, перегаром вслед дыхнули смари куда несёт-то бля на платте. Уже потом заметил на гриндерсах беловатые брызги блевотины. Небось выглядел, как дождавшаяся из армии пацана тёлка ― слава тебе господи, живой. Живой, живой, ещё и здоровый ― Билл прикинул взглядом, а три дня назад оценил задницей. ― Ты где п-пропадал? ― без приветствия спросил Билл, вцепившись пальцами в стойку. ― Я же тя в-всюду искал, чуть не ч-чокнулся, я… ― Верю, верю, детка. ― Меркель хохотнул, наклонившись, и достал из-под стойки бутылку колы. ― Освежись за счёт заведения. Таким румяным надо быть после других активностей. На нём вновь был серый полушубок ― Билл помнил, что из стрекозок Штази. Может, на Меркеля тоже кто-то покусился ― но на первый взгляд на нём ни царапины. ― Так где ты?.. ― Всё равно ведь не отвечу, ― оборвал его Меркель с ухмылкой. ― Не надорвись, Билли. Думаю, для этого тебе нужны другие инструменты. У него манера прикрывать серьёзность разговоров шуточками ― да Билл не улыбнулся. ― Я х-хотел… извиниться за… Ты знаешь, ― пожал плечами он, пододвинув к себе бутылку колы. По горлышку стёк конденсат, охладил-смочил Билловы пальцы. ― Не понимаю, о чём ты. ― Моё по-оведение… Билл поднял взгляд ― Меркель задумчиво побарабанил пальцами по стойке, опёрся на локти и прильнул почти вплотную ― к лицу ― видать радужки вокруг поблёскивающих зрачков. Всё-таки зелёные ― не блик-отсвет-морок после выпитого. ― Было хорошо? Билл слабо кивнул ― в паре должен быть хотя бы один наёбщик, и Меркеля хватало с лихвой на них обоих. Когда-то он уже успел причислить их к парам ― как постоянно трущихся друг возле друга одноклассников. О Меркеля он бы ещё разок потёрся. ― Тогда нечего переживать, кроха. Ерунда. ― Не ерунда. ― Билл помотал головой, всё-таки глотнув из бутылки ― пузырьки защипали в носу. А может, он вот-вот разревётся ― от чего-то, что стискивало грудь изнутри, как ободом. ― Я уже вёл себя ле-легкомысленно. Меркель сощурил подведённые глаза. ― Рассказывай, Билли. Времени у нас навалом. ― Да чё ра-рассказывать? Как-то, где-то в июле, штоль, я накидался, не с-соображал ваще, чё творю. Один м-мудак этим воспользовался ― вот и в-весь разговор. ― Изнасиловал? ― спросил Меркель. Билл помотал головой ― и он, от облегчения вздохнув, достал из-под стойки колу и себе. ― Не с-совсем. Кроче, я на-ажрался, мы с друзьями по-погнали в «Вавилон». А там к-крутят фильмы на языке о-оригинала, знаешь? ― Скажем так, в Кройцберг меня жизнь заносила. И? ― В общем, к-кинч был довольно тухлый, на ф-французском. «Слишком кра-асива для тебя», штоль… Ну, он п-подсел ко мне на задний ряд, начали т-трёп, пилле-палле, хуё-моё, потом со-осаться. Меня, честно, то-ошнит от Депардье, так что на его фоне и спьяну он-то мне казался н-ничего. ― Значит, и я тебе показался ничего? ― улыбнулся Меркель, откупорив бутылку с лёгким шипением. ― Ты и когда я т-трезвый, кажешься мне «ничего». Даже без Д-депардье где-то на фоне. ― Выпьем за это, малыш. Меркель стукнул горлышком бутылки о Биллову ― и они сделали по глотку. ― Так что ― вы сосались, а дальше? ― Он с негромким стуком вернул бутылку на стойку. ― Ничё, по-отрахались в толчке «Вавилона». Он на-апиздел, что будет не больно, а сам… Звал меня щ-щеночком из-за чокера, так мерзко. Кроче, Ричи о-обвинил в этом меня. Типа чё на-нажрался, если не в состоянии дать о-отпор. Терь за мной п-приглядывает, как мамочка. Билл опустил голову, глядя в горлышко бутылки, где копошился рой пузырьков. В конце концов, не так уж Ричи и не прав ― и если б Билл был поумнее и извлекал уроки из прошлого, не пошёл бы за Меркелем к Александерплац. Узнай об этом Балабол ― сказал бы ты слишком легкомысленный. А чё взять с малолетки? Меркель глубоко вздохнул, вновь наклонившись к Биллу, и неторопливо заговорил: ― Ты не виноват, кроха. «Будет не больно» не вопрос о разрешении потрахаться. Ты ж понимаешь, Билли? Он коротко кивнул, не поднимая головы. Меркель говорил размеренно ― чтобы до Билла дошло каждое слово. Может быть, научился этому приёмчику в Штази ― там таким промышляли во время скимминга. Но сейчас ни хера нет разницы, где и на кого работал Меркель, ― пока он верил Биллу. ― Я давно здесь работаю. ― Когда Билл поднял голову, Меркель обвёл взглядом площадку с ёрзающей под грохот музыки молодёжью ― вроде не без брезгливости, вроде как с нежностью. ― Навидался всякого. Так что твоей вины здесь нет. ― Это всё, что я хо-отел услышать. ― Выпьем за это, малыш? Меркель поднял бутылку ― и Билл, улыбнувшись, с негромким звоном стукнул по ней своей. Бутылки они осушили до самого дна залпом ― и обод, стискивающий грудь Билла, опал.
