порядок огня

не заставляй меня грустить, не заставляй меня плакать

      Меркель продолжал периодически пропадать, как дефицитный деликатес с полок универмагов, ― но всегда появлялся, и Билл, как оголтелый потребитель, бежал его брать брать брать. В их случае, правда, наоборот ― с ролями в койке определяться не нужно.       У Билла и раньше с этим проблем не было.       В баре Меркеля он пил только колу ― не соблазнился даже Хэнковым за счёт заведения. Ричи мог бы им, наверное, гордиться ― но обвинит Билла, будь тот накачан только водой да хлебом и закутан в папскую сутану.       И Меркель по-прежнему       ну канеш ты не виноват       не вызывал его доверия.       вспомнишь обо мне када разнесёт те очко в переулке       Билл ни под кого не подстраивался ― ежели так, можно смело переезжать на «Зону» на ПМЖ.       В субботу он едва протиснулся в бар ― после демонстрации на Александерплац людям либо хотелось штурмовать Стену, вооружившись кирками и лозунгом гражданские права не только на бумаге, либо накидаться. Большинство предпочло второй вариант.       Намечался дождь ― у ноябрьских туч свои концерты, которые проводятся без объявления, но с регулярным выходом на бис.       ― Опять сейшн, ― развёл руками Меркель. Билл приметил его по моднявому шмотью ― поверх клетчатой рубашки длинный плащ цвета яичного желтка. Билл вдруг подумал ― не помнил, когда последний раз завтракал с семьёй.       ― Я не в-вовремя?       ― Для тебя всегда найдётся минутка. ― Подмигнув, Меркель вытащил из-под стойки бутылку колы. Билл в последнее время их не открывал ― Меркель порывался ему услужить, как подкатывающий ёбырь капризной девчонке. ― Застал демонстрацию, кроха? Говорят, по телеку показывали…       ― А т-тебя там не было?       ― Ошивался неподалёку. Такой толпы давно не видывал. Turn down this wall!       Билл задумчиво покивал, всматриваясь в его гладкое лицо. К колючим щекам-подбородкам-кадыкам он не привык, а битьё щетинистого паха о задницу летом       будет не больно       очень хорошо помнил.       Он отпил колу из горлышка ― трубочки разобрали. Меркель за этим почему-то пристально проследил ― и снова упёрся локтями в стойку, приблизившись.       ― Знаешь, Билли, я тут подумал ― а не сходить ли нам на rendez-vous? Заморить червей и всё такое.       ― Б-будем солянку лопать вот в т-таких шмотках?       ― Ну почему ж сразу солянку? Можно навернуть по бургеру.       Билл нахмурился, уцепившись ― не за предложение.       ― Г-грилетта.       ― М-м?       ― Я думал, здесь го-оворят «грилетта».       Меркель почти натянуто улыбнулся и прищёлкнул языком. Штази, видать, плотно присматривало за чужими проколами       гордан птичка другого полёта       если Меркель и вправду на него работал.       Сотрудники Штази натасканные, как псины, ― почуяв след, не ошибутся и выведут, куда нужно. Меркель отвлёкся на сладковатый запах лакомства — излижет его вдоль и поперёк.       Будь под Биллом стул, он бы поёрзал.       ― Говорят. А во мне дух ГДР не приживается.       ― В-ващет, ты много чего знаешь о З-западе. Как человек, который там ж-живёт.       ― Неужели?       ― А-ага. А дом у Александерплац чё-то типа я-авочной хазы.       ― Ух ты, какое знание терминологии, ― сказал Меркель. Билл отпил из бутылки ― во рту начало пересыхать. ― Я уже жалею, что с тобой связался, сладость.       ― Те ничё не м-мешает меня кидануть.       В горле снова разливалось тепло ― готовое потечь книзу, стоит Меркелю провернуть одну из своих тупых штучек ― флиртануть не к месту или тронуть языком губы, как перед поцелуем.       Ох, Билл его уже испробовал ― да хотел ещё. То, что к деликатесам в дефиците быстро привыкаешь, ― миф.       ― По правде сказать, мешает одно крохотное обстоятельство. Из головы тебя не выкинуть.       Билл сделал ещё пару глотков ― чтоб тепло из горла протолкнуть ниже.       К Александерплац они пёрлись уже под дождём ― и Меркель пустил Билла под полу распахнутого плаща. Пахло его тяжеловатым ― а чё, под стать характеру ― одеколоном и сыростью улицы ― скользкой, как девичья вагина. Билла не привлекало ― Меркеля наверняка, и вряд ли в его жёваную простынь впитывалась только сперма.       В гриндерсах хлюпало, дождь кропил щиколотки под задравшимися джинсами, ветер забирался за шиворот ледяной рукой и щекотал-поскрёбывал-щипал ― жмись, мол, к своему liebhaber, не расцепить клещами.       Меркель не возражал. Изредка поглядывал на Биллово сырое от дождя лицо ― его блестело, ловило блики от фонарей, ни щетинки.       В сквот они принесли свежесть улицы, маленько рессеявшую вонь кошачьей мочи. Ногу Билла пожигало ― наверно натёр.       Встретила их опять рыжая девчонка, почитывающая «Ойленшпигель» в кресле. Поздоровалась иначе ― вздёрнула парочку пальцев в хиппарском жесте. Вокруг опять никого, телек не болтал ― но картинку показывал с помехами.       ― Ветер, ― сказала девчонка, проследив Биллов взгляд. ― С вас прямо капает, мальчики.       ― Это от возбуждения, ― ответил Меркель.       Он уже развернул Билла в коридор, обхватив заднюю сторону его шеи, когда вслед донеслось ― о я и не сомневалась.       Вряд ли Меркель успел что-то разболтать ― сама догадалась. Не походил он на затюканного мужика, которого комплексы зажрали настолько, что приходилось клянчить советы у посторонних ― как, мол, да как. Да и не настолько велика разница в их возрасте, чтобы Меркель кликал его огнём своих чресл, а Билл его ― грязным стариком.       ― С-скока те, Меркель? ― спросил Билл, когда они подошли к закрытой двери. За ними тянулись мокрые следы ― Меркелевы больше чуть ли не на треть. Билл попробовал прикинуть размер члена ― расчёты подводили. В голову будто ветер с улицы шмыгнул ― и там помехи навёл.       ― Много.       Он достал ключ из кармана брюк и, отперев дверь, толкнул её плечом. Билл вошёл следом.       ― Ты, кажется, о своём возрасте тоже не сказал, сладость.       Ловко, блин.       ― Мне ш-шестнадцать.       ― Ох. Ты стал ещё слаще. ― Меркель закрыл за ним дверь. Билл прислушался ― щёлкнул замок. А потом сырые шаги раздались справа ― и маленько погодя зажглась настольная лампа. ― Мне тридцать, нимфетка. Беспокоит?       ― Т-тока то, что х-холодно.       Если требовал честности от Меркеля ― сам не должен отставать.       Он оглядел Билла ― придирчиво, как сотрудник «Дойче Пост», прежде чем выдать пропуск. Билл взгляд выдержал ― и Меркель указал куда-то за плечо большим пальцем:       ― За дверью ванная. Можешь согреться. Хотя я сторонник других методик.       К указанной двери ― тоже отсыревшей ― Билл прошёл торопливо, будто отлить хотелось больше, чем под горячий душ.       В ванной так себе ― ржавчина проела углы душевой кабины и швы у местами битого кафеля, будто солдатские окопы. На оплывшей от мыла полке рядом с зеркалом в разводах ― принадлежности на одного. Флакон шампуня, гель и лосьон после бритья «Фридор» и тюбик «Хлородонта» ― всё гэдээровское, будто Меркель фанат социалистического дерьма. С Запада он притащил только гель для укладки ― видать, когда-то делал себе ирокез ― и треснувший кусок мыла.       Стянув мокрые шмотки и кинув их на стиралку, Билл шагнул в кабину ― дверь не закрывалась, как в старом вагоне метро. Вода прыскала на влажную тряпку на полу ― боролась с накипью на душе, облепившей лейку, как известняк — древние окаменелости.       Джорджи нравились динозавры. А ещё ― молчать под родительское вот вырастешь таким же как брат если не станешь слушаться. В разговорах с младшим сыном старший для них становился безымянным ― как солдат, чью память чтут только совместно со сгнившими в одной могиле сослуживцами.       Домой не хотелось, хоть сегодня обвались Стена. Изменится всё ― и ничего. Одна страна глотнёт в состав другую, сольются ― как сиамские близняшки в зиготе, а наверху по-прежнему будут всё решать за них ― гневаясь на молодёжь в курточках с заклёпками и джинсиками в облипочку.       Протестуя против одного, Билл вливался в кучку других, на ком срывали злость.       Расти быстрее, Джорджи, ― будешь таким же, как брат. Через десяток лет опять найдётся из-за чего поднимать бучу ― зверушек разорвут ручища шкуродёров, а в озоновом слое проклюнется новая плешь.       Сколько торчал в душе ― Билл не знал и не загадывал. Может, пятнадцать минут ― а может, часок. Меркель бы стукнул ему в дверь ― если, конечно, его liebenden не имели такой привычки.       Он вышел из кабинки ― горячие ноги обдал холод тряпья на полу ― и поглядел на ком мокрой одежды. Можно попробовать напялить ― да Билл не нашёл полотенце, пошарив по ванной взглядом. В тусклом рыжем свете заприметил плевок трещины в углу стены ― тёк к плинтусу.       Билл поглядел на дверь       мне тридцать нимфетка       шагнул       беспокоит?       отворил. Сегодня Билл трезв.       Дверь глухо скрипнула, он выполз ― тишину разбавляла только негромкая музыка из хиленького приёмника. Под агрессивные лозунги Garbage Station Билл ещё не трахался ― и даже не целовался. Всё, оказывается, бывает впервые.       Меркель сиротливо сидел на краешке разложенного дивана, будто тот ему не принадлежал. Плащ откинулся на спинку стула ― вальяжно, как хозяин хазы.       ― Мне не во что пе-переодеться.       Меркель поднял голову ― вот теперь плащ казался зажатым гостем. Он оглядел ― не придирчиво, не жадно, с удовольствием, будто впустил в жильё свет после вечной темноты. Билл почти поверил ― форточка закрыта.       ― Я знал, что мальчики с Запада раскованные. Но не думал, что настолько.       Билл знал, что мужики с Востока затюканные, ― но не думал, что это враньё.       ― Иди сюда, кроха. ― Билл подошёл, остановился перед ним ― впервые не стесняясь своей наготы. ― Могу притронуться?       Билл твёрдо кивнул ― позволял, чуть ли не возвышаясь над Меркелем, как фавориту. У него горячие руки ― запросто осушат капельки на коже. Для этого сгодился бы и рот. Билл вздрогнул ― то ли от мысли об этом, то ли от уверенного поглаживания по бокам. Не оценивающе, как племенного жеребёнка по параметрам, а почти любовно, будто они с Меркелем встретились после долгой разлуки.       Казалось, что да ― и последняя свиданка была полвека назад, когда между их обителями ещё не заложили ни камешка.       ― Повернись-ка.       Билл повернулся ― взглядом, чтоб не краснеть, цепляясь за плащ на спинке стула.       Меркель обхватил бёдра, большие пальцы вдавили ямочки над задницей ― будто чтоб углубить. Он мог бы, наверное, раздвинуть Билловы ягодицы ― но вместо этого зашарил лапищей вверх от внутренней стороны бедра ― пока не ткнулся в промежность. Подушка большого пальца погладила-потёрла ― между, где кожа горячая.       ― Тебе, я смотрю, лезвия не только для атрибутики нужны.       ― Не люблю в-волосы на теле.       ― Мне нравится, что ты гладенький. Это приятно. ― Палец обводил промежность ― втирал в неё влагу. Билл вздрогнул ― капли воды на коже остыли, одна скатилась по позвоночнику. ― А тебе, сладость?       Член наливался кровью ― и чем-то ещё, если Меркель постарается ― будет капать на простынь.       Он развернул Билла к себе за бёдра ― ухмылочку когда-то спёр с лица Хэнка.       ― Можешь не отвечать.       А что, так заметно?       Где-то на периферии слуха надрывался уже Боуи ― чтоб докричаться до них сквозь помехи приёмника.       ― Ты похож на мальчиков Глёдена.       ― П-понятия не имею, кто это.       Меркель не смотрел в глаза, чертил взглядом невидимые полосы на лице-груди-животе ― того гляди воспламенятся, как бензином смоченные.       ― Как-нибудь покажу. У меня их целая коллекция.       ― Он сутенёр, да? А ты их тра-ахаешь.       ― Да нет, сладость, на них только дрочить.       Экие неприкосновенные ― не то что Билл, вон где чужие ладони успели ощупать. У Меркеля ладони под стать коже шахтёрских перчаток ― да касания мягкие ― пока что. Помнил, видно, о Билловых похождениях в «Вавилоне» ― притронется с позволения.       Билл разрешал ― расслабился, когда руки подвели за бёдра ближе подхватили перекатили на спину простынь на диване холодная ― Билл готов её согреть. Задрожал не от этого ― и не от того, что Боуи резанул по ушам басами, ― Билл не знал эту песню, мысленно не подпевал, таращился в потолок. Над ними отсветившая своё люстра, от неё вдоль ― трещина. Рухнет ― искупаются в стекле, вот уж где острые ощущения.       Билл мог бы спрятаться под Меркелем ― и стекло взрежет ему крепкую спину. Билл не допустит ― он мог составить конкуренцию ногтями.       Меркель поправил бы ноготками сладость ― после того как узнал о его возрасте.       Вместо этого поправил Билла ― чуть придвинул за бёдра, не возражаешь, мол, кроха? Не возражал, даже когда ноги напористо развели ― ну вот и всё, детка, папочка рядом.       Билл убеждался ― втягивал втягивал втягивал Меркелев запах, тычась в щёку-ухо-шею ― когда он наклонился. Меркель пах дымом и западным одеколоном ― утешал Билла весточкой с родины.       ― Уже обсох, ― сказал он и поцокал языком ― Билл тут же ощутил его касание под подбородком, а хотелось ниже-выше-везде. ― Всё равно где-то ведь осталось, правда?       Билл надеялся ― да.       Рука обвела рёбра-талию-бедро ― теперь точно проверка на соответствие параметрам, известным одному Меркелю. Видно, не каждый под него ляжет, а Билл сгодился ― не на закусь, в качестве деликатеса с Запада.       Контрабанда сама просилась в рот.       Он огладил складки в паху, помычал в Биллову шею невразумительную чушь про чистоту-нежность-целок ― или как у целок, пока потирался лицом ― потирал под мошонкой и возле входа, не с предупреждением порву тока пикни ― с обещанием понасаживать аккуратно.       А потом оголил головку Биллова члена, защитив от холода давлением возле уретры, ― в паху от этого щипнуло, его пальцы оросила липкая жижа ― Билл чувствовал, смотреть не хотел.       И на то, как Меркель слизнул её из-под ногтя, ― тоже. Но пялился ― чувствуя, как накаляются щёки, будто битые ладошками Хокстеттера.       ― Вкусный. Попробуешь?       Меркелю можно поверить на слово ― Билл приоткрыл рот, ожидал, он присосётся своим, ― но на язык шлёпнулся смачный ком чужой слюны, потёк к корню, привкус солёный-горьковатый-терпкий ― хотел сглотнуть, а гортань как парализовало.       ― Тебя будто мажет. Лежишь кайфуешь помаленьку?       Ещё как.       ― Глотай, сладость.       Пальцы заарканили Биллову щёку, большой прополз в рот ― будто впихнуть сгусток слюны, как таблетку в рыло капризного сопляка, ― Билл толкнулся на его палец языком обхватил-сглотнул-выпустил ― с густым чмоканьем. Меркель поглядел на него ― почти горделиво ― ну чё, прошёл он проверку?       Прошёл ― Меркель приподнялся, взявшись стаскивать рубашку-футболку-брюки ― расстегнул с бряцаньем ремня, будто дразнил, не всё сразу, сладость. Во рту ещё чувствовался привкус его слюны и Билловой смазки ― убойное сочетание, сраный афродизиак, действовал и на Меркеля ― на Билла он почти накинулся грудью прижался к животу горячее-холодное-горячее взрыв где-то в глубине кишок.       Он думал, на Меркелевом теле есть татуировки ― да ни одной, чистое, как у младенца, крепкое ― как у шахтёра, Билл его всего готов дымчатыми засосами зачернить, смелел потихоньку ― шире раздвигал ноги, чтоб он протиснулся, мазал мазал мазал по его животу жижу из       ох бля Меркель на пробу ласково тронул резцами вершину соска ― и со звонким чмоком присосался, запрягая в металлическое кольцо кончик языка. Маленько потянул ― и Билл охнул, хлопнув его по бёдрам коленками. Горячую кожу остудила цепь, тянущаяся от его шлёвок.       ― Пришпориваешь? Не любишь, когда с тобой ласково, да? ― Меркель за кольцо потягивал уже пальцами ― будто впрямь хотел выдернуть до мяса-крови-костей Билл бы ему наверно позволил пока в животе всё топил кипяток.       Меркель делал, как привык, ― тискал за всё, до чего дотягивался, мазал по коже собственным запахом на подушках пальцев ― метил, чтоб псины Штази не сгрызли при встрече, то ли вбирал Биллов запах ― прикосновениями-ртом-носом под ключицей да возле подмышки шептал так пахнешь дышал глубже ― будто Билл форточка в свободную ФРГ.       ― Ч-чем?..       ― Развратом наверно. Цензоры б тебя разорвали.       ― А ты?       ― И я разорвал бы, сладость. Повезло тебе, что я терпеливый. Ложись на живот.       Билл развернулся ― не без помощи Меркеля, руки втугую обхватывали талию ― никуда, мол, не денешься. Простынь пахла порошком ― такую и марать жалко.       Меркель не суетливый, как тот мудак в толчке «Вавилона», ― делал всё методично, приподнял за бёдра потирал-пощипывал вдоль талии и спины будто кайфовал от чужих поёрзываний ― щекотно да это потому что ты ревнивый кроха.       Есть к кому ― Меркель нарасхват.       Он раздвинул ягодицы, сплюнул ― тёплая слюна потекла по промежности, щекоча кожу, неужели он прямо насухую       и я разорвал бы       неужели даже не станет       станет, станет ― туда, где касался пальцами, прислонился языком вплотную, не отлепится, как от мороженой стали, собрал сгусток слюны горячо выдохнул обхватил мокрым ртом.       ― Т-ты-чво?.. ― Билл сорвался на позорное хххмха да распёр ноги шире ― Ричи бы назвал давалкой ― в глазах пекло ― вроде не слёзы, вроде не от стыда.       ― Проверяю, правда ли у тебя сладкий зад.       Правда ли, Билл не спросил ― верил и так, прислушивался к щелчкам слюны да глухим приказам приподними-бёдра-не-своди-ноги-не-сжимайся с последним сложнее будто не хотел пускать внутрь внутрь внутрь его плотный скользкий язык докуда он сможет достать если       мокрая кожа уступчивая ― Меркель размечал укусами, будто карту маркировал, зубы езданули по слюне, когда прикусил рядом с дыркой, ― у него ровные, не стыдно кому-то показать следы ― чтоб знали, как хорошенько его обрабатывали. Прислонённой к дивану щекой Билл чуял тёплую влагу ― слюна из открытого рта или слёзы из закрытых глаз, ― всхлипнул совсем уж жалисто, когда Меркель снова хапнул зубами кожу ― издал ах-аййй, едва запекло, ― и Меркель выпустил, как собака мясистый кусок.       ― Всё-всё, только языком, Билли.       Не обманул ― облизывал так, что слюна волочилась по мошонке, обдавал калёными выдохами, ластился встык, пока не       только языком       просунул его в топлую дырку ― Билл принял, смирился наверно с тем, что придётся принимать в неё ещё долго долго долго затылок жгло глотал он с трудом ― как Меркель, он не экономил слюну ― мазал языком-пальцами-ртом вдоль и по промежности ― от дырки, в которую толкался языком, до яиц ― взвешивал крепкими пальцами.       Когда Билл выдал бляа ― отстранился, не хотел небось, чтоб он всё-таки кончал на простынь, а когда пальцы ног поджимались, Билл знал ― близок. Раскрытую задницу обдало холодом ― будто воздух приревновал его к Меркелю. Билл дрогнул, кипяток в животе помаленьку стыл ― и пальцы ног разжались. Мозоль над пяткой покалывала.       ― Давай тебя подготовим, кроха. Возьмёшь сначала один. ― Меркель снова расположился сзади ― и то, что рассматривал Билла, ни фига не смущало. Поздняк об этом думать ― когда в дырке уже поворочался, как слизень, чужой язык.       Хлопнула крышка тюбика ― Билл еле сдержался, чтоб не заржать, когда Меркель швырнул его рядом ― гляди на тёзку сплошной разврат билли-бооой. Смазку он согрел пальцами ― то ли забота, то ли прикалывало, как блестящая жижа облекала задни       крепкий, бля, ― может, хватит и одного?       ― Помнишь, что разорву?       А разве Билл спросил вслух?       ― И что те-те-ерпеливый ― т-тож-же…       ― Ох, сладость, да ты манипулятор. Сожмёшь меня в себе так, что искры из глаз повалят.       Билл этого добьётся ― назло, блин, ему.       Палец втолкнулся наполовину ― так казалось, поощупывал стенки, чёртова ревизия ― тесный ли он, как целка, после того раза в «Вавилоне». Меркель шумно выдохнул ртом, прикусил ягодицу ― удовлетворился, значит, дыхание ожгло кожу, Билл чуял ― участилось. Внутри покалывало ― скоро зажжёт от души, Билл отвлекался на дёрганье мозоли вместе с ритмичным бам-бам-бам-буханьем сердца и       ну до чего блядь умелые пальцы нашли-потёрли-надавили на ядро внутри член дёрнулся к животу ― липко мазнул по коже.       ― Ты опять потёк. Как целочка.       Билл вдохнул ртом ― в глазах-щеках-гортани пекло, будто рожу окунул в костёр стальных бочек на заброшках. Меркелю нравилась сырость ― скользкая ладонь повела по пояснице, ласково поприжала крестец, надавила ― и Билл послушно прогнулся ох бля навстречу второму пальцу оба сорвались с простаты в глубь ― вернулись ― взялись продавливать мягко мягко мяг       ― Можешь не держать в себе. Тут хорошая звукоизоляция.       Билл м-мм-мммычал в складки собравшейся, как гофра, слюнявой простыни. И всё равно держался ― пискнул только, когда Меркель впихнул третий палец, хлопнул мокрой от смазки-пота ладонью по бедру, помял надроченный член. Что-то потекло-ожгло-капнуло, то ли смазка ― в дырку он вкручивал сразу тройку сверлом, ― то ли с головки члена, то ли Меркелева слюна ― изредка за хлюпаньем слышались плевки в мясистое нутро.       Он завозился позади ― а потом прислонился ртом к Биллову плечу.       ― Как думаешь, примешь меня целиком?       Прикусит или поцелует ― в зависимости от ответа.       Билл судорожно кивнул, в награду получил звонкий отеческий чмок в затылок ― так держать сынок.       Так держать, сладость, ― брал три мокрых пальца с лёгкостью, которой девчонки на Фридрихштрассе позавидовали бы.       ― Ну попробуем. ― Меркель вынул пальцы, средним оттянул край дырки ― внутри как уголь пожигал. ― Будет хреново ― кричи. Не надо геройствовать.       Билл поднялся на выпрямленных руках ― локти опалило, будто не в диван впаял, а купал в кипятке, откляченная задница опять стыла ― без дела, как сказал бы Балабол. Ничего, Меркель ей применение быстро сыщет ― у мужиков вроде него добро не пропадает.       Шуршал гондон ― натянул, после того как скинул наконец штаны, Билл не оборачивался не смотрел не подглядывал ― мучился-прикидывал, как на уроках алгебры, в которой ни бум-бум. Когда прислонился, охаяло затылок тупой догадкой ― у него от тяжести елдак не вставал путём, приятно потирал промежность верхней стороной ― крыл налитой смазкой до глухого чмоканья.       Всё равно Билл хотел погеройствовать.       Меркель почти любовно поцеловал плечо-ухо-висок ― наклонился, обдал жаром тела, поясница немела ― слишком уж Билл прогибался навстречу, будто выйдет заарканить член голодной дыркой.       Вставь он пальцы вновь ― будет мало.       Хрустнул презерватив ― он вдавливал вдавливал вдавливал головку в шуршащем латексе без предупреждения, зато на потужься для меня сладость не скупился, зато вместе с укусом ― аййй до синевы сука ― назвал нимфеткой, зато сорил фразочками из лент Хуберта Франка — комплиментами       чему.       Либо за его руками успевать следить ― щипали-потирали-жамкали талию да прохладные, как у утопленника, бёдра, ― либо считать дюймы дюймы дюймы Билл сбился на пятом ― а всего сколько?       Стекла слеза или пот по щеке ― Билл головой тряхнул, не до боли, не до напряжения, слушал Меркелевы вдох-вдох-выыыдох над ухом да тугие глотки ― осмелился потереться щека к щеке, повернув голову, не сразу.       Биллу нравилось, что он гладкий. Это приятно.       ― Давай на выдохе, да? ― Меркель мазнул губами по щеке, прижался, наверно чувствовал вкус слезы-пота ― поласкал языком у глаза вкруговую. ― Расслабься немножко, кроха, ну. Вот и умница, чшш. Узенький, говорил же… Давай ― вдох.       На гулком выдохе Билл вскрикнул ― дырку жгло, она только издала жалобное-позорное чавк, сомкнулась ― и ягодицы скребанула щетина на его лобке.       Что-то внутри пульсировало ― сердце-живот-кишка, обволакивающая его член, Билл запрокинул голову, дыша ртом, ткнулся бритым затылком в его скулу.       ― Где-ж-ты-рньше-бл-Билли? ― пробурчал Меркель за его ухом, напористо потёёёрся острым носом рядом с затылком наверно с Билла тёк пот он лизнул-попробовал ― а рукам всё равно мало мало мало ― водили вдоль низа живота, будто член во чреве прощупывали-пощипали-царапнули ― хорошо же правда детка? ― помучили соски.       Оказалось, оттянешь кольца ― позвоночник шибанёт до поясницы, лабиринт из эрогенных зон.       ― Привык?       ― В-вроде…       Билл чуть повернул к нему голову ― представлял, как сопливо выглядел с мокрыми глазами-носом-ртом, зато Меркель ― чудо как хорош в охристом полумраке.       Он двинулся на пробу ― достаточно, чтоб у Билла дыхание хватануло, то ли дело в том, что Меркель потянул за чокер ― приговаривая над ухом жгучее вот тааак. Прервался ― подтянул гондон ― и зашевелился поразмашистее ― почти как в толчке «Вавилона» в тот день, если не считать разницу       да во всём ― у Меркеля оберегающие крепкие руки, в ГДР дарующие единственное убежище, неспокойный язык и от елды боль       но это пройдёт ― Билл себя уговаривал, щипал возле своего члена пока в него втрескивались побыстрее с хлопками о задницу ― кожа прилипчивая, будто того гляди слезет по фрагментам, ― прикладывались заодно ладони ― били до задорного румянца, как прошмандовку в дешёвом баре.       ― А хочешь… ― Меркель быстро облизнул пересохшие губы, погрузился до основания, Биллу на спину капнул пот ― и промежность зачесалась от шлепков. ― Хочешь сверху, сладость? Для тебя самое место, Билли.       Ладонь массировала под пупком, втирала пот-смазку-запах.       Не сдюжит, даже если б захотел спорить, ― закивал с выдохами, тихо всхлипнул, когда член вывалился тяжёлым шматом ― задница позорно причмокнула. Билл попробовал сомкнуться, пока сдвигал онемевшие коленки, ― в раскрытое отверстие опять попал тёплый плевок вместо смазки.       Сверху тоже неплохо ― оседлав Меркелевы бёдра, Билл наконец увидел его лицо ― тоже мокрое, тоже поблёскивающее, тоже с приоткрытым ртом       ну ты и воображуля       и жадным до движений своего liebhaber взглядом.       Ему вдруг самому стало голодно ― не прошло, пока, приподнявшись, не втолкнул в себя его член ― горячий даже сквозь латекс. Дырка послушно глотнула ― пожаловалась калением Билл зашикал шшш-айй-а соприкоснулся битой задницей с его потной кожей ― щипло до першения в глотке, то ли это из-за того, как хорошо головка проехалась по простате, то ли то ли то ли       терялся ― везде жгло-кололо-ныло поцелуи с Меркелем хороший афродизиак с накопительным эффектом последней каплей оказался вкус его слюны на пересохших от частого хха-хха-мххха миндалинах ― Билл не глотал, Билл чуял ― подбородок в тягучей как перхотина слюне.       ― До-чго-ж-ты-дивный, Билли.       Он верил ― Меркелевы руки убеждали, не севший низкий голос даже, теперь сдерживались от пошлёпываний ― разминали-гладили измокшие бёдра. Где-то хлюпало-чавкало ― Билл знал, что внизу, но звуки перекрикивали Боуи, не то от принимающей до потягивания под пупком задницы, не то от потной кожи, не то от шлёпающейся о Меркелев пах мошонки.       ― У тебя талант, сладость, знаешь?       Есть кому помочь раскрыть потенциал. Билл хотел озвучить ― вышли попискивания ― стоило, упёршись ладонями в его грудь, неуклюже поездить бёдрами отстраниться пощипать-потянуть соски ― нет, у Меркеля получалось лучше за счёт грубых пальцев, да они цепко контролировали Билловы бёдра ― помогали приподняться-опуститься-потереться, как надо.       Билл жмурился жмурился жмурился кожу ошпарило прохладой ― распахнул глаза ― Меркель сел, обхватывал теперь не его бёдра ― сырое лицо, у самого не суше, Билл слизнул пот со щеки ― позволили распробовать, солоно-горько-кисловато ― от лосьона после бритья. Всё равно двигался ― в этот раз обхватив крепкие плечи для поддержки, руки соскальзывали, как с мокрых валунов. Меркель пробовал его всего ― с вывалившегося языка хватал своим постанывания, искал во рту остатки позорного скулежа ― щекотно щекотно щекотно, ― пил Биллову слюну с подбородка посасываниями ― как спускались к шее, так становились плотнее-крепче-зубастее.       ― М-мерк… х-хха-н-не могу-у…       ― Ну давай kleiner сожмись как следует ну.       Зря ― внутри пекло, калило кишечник-член-промежность чуть ли не до пепла. Меркель смял ягодицу ― в его лапище как бумажный ком, ― ртом Биллово ухо ― дышал прерывисто-шумно, с затаившимися стонами и грязными словечками. Билл слушал слушал слушал ― пробивалось сквозь эхо сердечного буханья.       ― Хороший ты мой, плачешь даже ну ну тииише тише шш не останавливайся давай давай да       Билл слушал ― перестал когда слова потерялись за частым ха-ахх-мм вместе с движениями бёдер до щенячьего у-уу-ууу ― как при собачьей случке.       Меркель доводил полизываниями-поцелуями ― рот в рот, утопающего спасал, Билл захлёбывался ― шёл на дно и       кончил с глубоким хоо-хх ― будто из воды вынырнул, запрокинул голову разомкнул веки люстра поплыла казалось уже ― упала, уже ― разбилась, уже ― взрезала трепещущее тело осколками ― зияли свежие раны. Даже текло ― оказалось, не кровь, а топлёная смазка из пульсирующей замученной дырки и остатки малафьи из собственного члена.       Меркель слабо подрагивал ― видать, тоже успел спустить. Жал к себе, тряслись вместе, Билл больше ― ухо палило его сырое дыхание, говорил выдоил досуха, шептал хороший мой хороший.       Хоть для кого-то.

* * *

      ГДР загибалась ― как старуха, грозящая не оставить никакого наследства потомкам.       Билл наблюдал за этим ― не со стороны, как мог бы в ФРГ, а будучи почти участником событий, как в песне Боуи. Может, и про них с Меркелем однажды сложат песню ― режущую басами, как все его словечки с подковыркой, и лирическим сопливым текстом, как все Билловы чувства.       Да нет, никому не интересно сочинять про педиков с «Зоны». Биллу нравилось с ним трахаться ― по-разному, бывало, дырку после саднило несколько часов. Меркель шептал на ухо-шею-лопатки всякий бред ― нахваливал его таланты брать до самых яиц и тут же шлёпал в контраст, как укравшего сладость до обеда пятилетка. После они сосали фильтр одной сигареты на двоих ― а потом друг у друга. После ― Билла заворачивали в одеяло, как сочный кусок мясца в пергамент, и оберегали ― то ли от сквозняка из форточки, то ли от правды о занятиях Меркеля.       И то и другое приносило холод.       Если б Билл не скрещивал с шипением ноги под партой в школе ― Ричи бы не догадался, как-где-когда ― в понедельник правда же? ― его нагибали. Советы Балабол перестал раздавать ещё в октябре ― ограничился только предложением попробовать пехаться с гондонами, а не насухую. О всякой спидозной дряни они слышали в основном от заколотых гердозеров из Гёрли ― те, когда удавалось над-д-дыбать хмурый на догон, становились разговорчивыми, как мудак Хонеккер. Только обещали не счастливое социалистическое будущее ― а пророчили на нахлобучке провалившиеся от сифака носы.       О безопасности они не забывали ― Меркель со своей брезгливостью и квадратами гондонов по карманам её гарант. Говорил, не будь Билл таким хорошеньким ― не отлизывал бы ему каждый раз.       А девчонке с «ресепшена»?       говорил же ты ревнивый щекотки выдали       Меркель хохотал в голос ― смех напоминал частый грохот «Людмил» в громоздких составах, ― и Билл вместе с ним. Доказательства у него ни одного не набралось ― Меркель уже запас вместе с гондонами по карманам контраргументы.       Он будто всегда готов к войне ― навостривший уши доберман пограничников с плотной жилистой тушей.       А к Биллу ― парадокс ― ластился, и перепихоны опять напоминали слюнявую собачью свадьбу.       Единственное, что беспокоило Билла, ― способность Меркеля бесследно испариться, отшутившись есть парочка дел кроха. Если связался со стрекозой Штази ― считай, предавал своих. Велика вероятность, что, когда об этом узнает Бауэрс и его поганая свора, Билл больше сюда не попадёт.       У них свои методы ― не запрет перебежек, как по параграфу двести тринадцать, а удары удары удары ― такие, что придётся долго отлёживаться в заброшках Кройцберга с ссаными от страха штанами.       Не то чтоб Билл напарывался ― но свидетелем ритуала очищения по-хокстеттеровски становился. Участником ― nein, danke.       В то, что Меркель работал на Штази, верилось больше, чем в отсутствие любых его связей с правительством. Секреты-оговорки-намёки-плохо-ты-знаешь-своего-нового-дружочка ― уже можно начинать паниковать, быть готовым к переселению в какой-нибудь сквот, когда от него откажутся родаки, и готовиться к побегу от Хокстеттера.       Сил у Билла много ― но на это не хватит. Последние он терял, пока трахался с Меркелем ― до дрожи в ногах и капающей слюны.

* * *

      По грилетте они всё-таки навернули днём четверга.       Прогулялись по Александерплац, как подростки, сминая гриндерсами мокрые листовки 40 лет достаточно! с прошлой демонстрации, добрели до воняющей «Вофасептом» забегаловки и уселись за стойку у окна. Пара мужиков в рабочих одеждах неподалёку, на тарелках которых ржавела солянка, неодобрительно пялилась на них. Билл, жуя грилетту, ― в ответ. Если б не Меркель со своей комплекцией нацика, закореневшего в гитлерюгенде, ― оттаскали б щекой по хромированной стойке.       ― На нас та-таращатся, ― громко сказал Билл, болтая ногой на барном стуле.       ― Завидуют.       ― Могли бы тож по-ожрать грилетты.       ― Мне, ― с ухмылочкой поправил Меркель, выразительно посмотрев на Билла и скомкав салфетку. ― Дай возможность ― вместо жратвы опробуют твой тесный задок. Объездил бы их, хороший ты мой?       ― У м-меня права тока на одну т-тачку. ― Билл вгрызся в грилетту, языком выловил сок от котлеты.       ― Не на «Трабант», надеюсь?       ― Ты ся не ц-ценишь, Меркель. Или прибедняешься.       Если уж его сравнивать, то с немецким автопромом ― лаконично да роскошно.       Мужики провозгласили auf die drushba, со звоном чокнулись рюмашками. Билл слизнул кетчуп с указательного пальца ― пресноватый, будто здесь и с поставками соли перебои, ― но всё равно с аппетитом ел под пристальным Меркелевым взглядом. В уголке его рта Билл заметил соус, не будь кругом народ ― смахнул бы языком.       Не сомневался ― здесь точно насыщенный.       Разошлись они после есть пара дел кроха ― к которому Билл уже привык. Меркель спросил, не проводить ли, ― нет, что ты, liebling, твои дела ждать не будут, к тому же       что.       С каких-то пор Билл превратился в глупую доверчивую жёнушку, муженёк которой погуливал и налево, и направо, и наискось, а она только ручонки заламывала с причитаниями о сверхурочных переработках.       Если ревновать Меркеля ― то только к Штази. Рыжая девчонка такой пассии не соперница ― у той объятья что капкан.       Поэтому Билл вцепился в него на прощание в глухом переулке ― доказывал, что у него-то крепче, так просто не расцепить. Шептал не уходи не-ухди-не-у-ухди ― укололся надо билли. И в конце концов отпустил ― как солдата на фронт, откуда тот уже не воротится.       Билл выдохнул, пялился ему вслед, облизнул губы после короткого чмока ― всё равно не спасло от тихого всхлипа. О делах Меркеля он не знал ничего ― бесконечные догадки днями вели его к Хэнку, жалили язык, как цыганская игла для пирсинга, ― а не получали подтверждения.       Билл вышел из переулка вслед за Меркелем ― всё сёк его высокую фигуру в жёлтом плаще, слишком заметную среди куртеек из силастика и ледерола. Меркель не стремился слиться с толпой ― а она его и не принимала в свой клан.       Если не увидит сам ― никто не расскажет. То ли у Меркеля такие хорошие друзья ― не за пиздёж ли он разукрасил Хэнка? ― то ли их нет совсем. Удобно, когда у тебя до фига секретов, а прятать надо в самом надёжном месте ― в голове.       Биллова его порой подводила. Будь ты поумнее, сынок, ― слова отца в башке почему-то звучали Меркелевым голосом, ― не совал бы носик на «Зону».       Поздняк метаться ― он стоял на Александерплац, потерянный, как упустивший воздушный шарик мальчуган. На Востоке опасно ими расцвечивать небо ― девяносто девять министров, по обещанию Нены, развяжут ядерную войну.       После такой не останется ничего ― только они с Меркелем, ― да он и тогда не доверит Биллу свои секреты.       Он направился следом ― решил не ждать объявления-разгара-конца войны, ― пока не упустил. От кого-то ядрёно несло одеколоном, Билл пролетел мимо ― ГДР хотела притупить нюх и запутать Меркелевы следы. Легко ― стоит ему свернуть в переулок и       ни тупиков, ни развилок куда хошь ― следуй вон вдоль тропки к заброшкам. Меркель скрылся за углом кирпичной пятиэтажки по соседству с сестрой-близняшкой ― удивительно, как в такой тесноте ему удавалось ворочать широкими плечами.       Билл ― следом, ртом вобрал вонь сырости-мочи-табака ― удержался, чтоб не сплюнуть. Сваливая вечерами, он приставлял палец к губам и шикал ― стоило Джорджи стать свидетелем его побегов. «Зона» не так благосклонна, как братишка, ― при любом взбрыкивании потянет к себе за шиворот ручонкой в струпьях.       Шиш те, старуха, ― Билл крался по переулку, вострил уши, позади гудки-шорох машин, разговоры-обсуждения-смех-а-вы-не-слышали-о ― тише тише ти       швырк ― Билл даже сообразить не успел, как его втиснули в кирпичную кладку, стоило высунуться из переулка.       Говорили тебе, сынок?       Он задёргался было ― да признал Меркеля, не по лицу ― по рукам, знал, как умели стискивать ― до сих пор вон синяки сходили. Новый хотя бы можно скрыть под чокером.       Сердце у Билла херачило вовсю ― подходило мокрым комом к горлу, выплюнет ― и Меркелю в ладонь. Держи, папочка, видал ― хрустальное, ещё никем не битое. Сбережёшь?       ― Псти-псти… ― всхлипнул Билл, вцепился в крепкое запястье ― у него все сухожилия натянуты, как у псины перед броском, а в глаза лучше не таращиться ― взор обожжёт. Подумаешь, зелёные ― не зря ж всё горячительное в бутылках этого цвета.       ― Шпионишь? Не твоя стезя, Билли.       Руку он всё-таки переместил ― припаял Билла к стене за плечо.       ― Я т-тока хтел… А чё ты ждал? ― рявкнул Билл ― голос прокатился вдоль переулка, а до Меркелева слуха будто не дошёл. ― Вечные с-секреты, сваливаешь хер з-знает куда ― а я? Никто те, в-выходит?       Громче кричать? Ох, liebling, да разве ж плохо нам жилось, откуда эти твои тайны, неужели… ― и всякое такое. Развод ― курс на ФРГ к мамуле.       ― Ты в это не вмешаешься, Билли. ― Он даже будто смягчился ― но снисхождения хватило ненадолго: ― Продолжишь копать ― больше мы с тобой не увидимся. Понял меня?       Лучше б сёк сразу ― не по дюйму напильником.       Думал, у Билла сердце из бронзы ― как все мемориалы на «Зоне».       Но он кивнул ― лапища Меркеля больно сдавила плечо. Добиваться справедливости в этой стране нет смысла, чего ни коснёшься.       Меркель отпустил ― Билл отлип от стены. В глазах пощипывало.       ― Я бы рад рассказать. Но ты в это не втянешься. Ступай, сладость, пока не выпроводил тебя через норку.       Меркель мог ― хотя угрозы в голосе не звучало. К тому же Билл по-прежнему в гостях ― и пнуть его под зад у Меркеля сил хватит.       А духу ― нет.       У Меркеля действенные угрозы ― верилось в то, что больше они могут и не увидеться. Дело в Билловом любопытстве ― которое приструнить надо было ещё до вылазок на «Зону» ― и доверчивости. Мужикам, которые с ним связывались ― хотя было их не так уж много, ― нравилось играться ― Билл чувствовал себя персонажем драмы семидесятых, которую включают для фона, пока занимаются другими делами. Скучно, однодневно, муторно ― будто он один такой на свете малолетний пидор, которым любили пользоваться.       Да Меркель не бросал ведь всерьёз, правда? Меркель почти высказал ― будешь послушным мальчиком мы не расстанемся.       А у Билла вечные проблемы с дисциплиной ― стало быть, песню про них никакой Боуи не сложит.       Он бродил вечерними улицами, подпитывался суетой Востока ― народ слишком уж возбуждённый. Будто беспокоились, не свалит ли Билл в ФРГ в статусе разведёнки ― liebling оказался неверным, перетрахал всю ГДР, но к постоянной любовнице захаживал чаще.       ты в это не втянешься       Может, и хорошо, что всё так обернётся. Меркель будет исполнять капризы Штази ― один только чёрт ведает, чем всё обернётся, если этой властной бляди отказать, ― Билл вернётся в ФРГ, ещё храня синяки-засосы-укусы после их утех ― расписанный, как фарфоровый сервиз. Ричи заткнётся со своим говорил же тебе, родаки перестанут терроризировать Джорджи с говори куда он сбежал ты же знаешь.       Станет лучше ― всем, кроме Билла.       Он набрёл на стрит-бар ― почему-то опустевший, как гора после ведьминого шабаша, ― только группка малолеток со слезящимися глазами скучилась у самодельного костра в стальной бочке. Может быть, всех разогнала Народная полиция ― а может, Меркель       сдам тебя маленький диссидент       спустил всех собак ― им будет чем поживиться.       Неподалёку скандировали wir sind das volk! ― свобода-равенство-братство почти, не помнят разве, чем закончилась Французская революция Билл выйдет из переулка пнёт чью-то отсечённую голову наступит в лужу крови будет искать       кого? чего?       Убежища?       Грохнуло над головой ― гром-война-салюты, одни и те же децибелы воспевали и мир, и разруху. Билл обернулся, вынырнул из переулка ― где-то кричали, невдалеке молодёжь жгла воздух линяющими искрами бенгальскими огнями, а над головой бах-бах-бахало.       Он запрокинул голову ― плевки салютов акварелью сквозь мокрые тучи.       В горле пересохло ― завоняло гарью ― заслезились глаза. Война началась? Не надо было отпускать в небо воздушные шарики ― тогда бы не       БАХ ― треск ― Билл сорвался с места. Отыскать Меркеля ― хоть из-под земли достать ― и спрятаться вместе с ним в убежище. Может быть, через неделю они помрут от жажды ― друг другом так и не напившись, может, завтра ― когда придут вооружённые до зубов нацики, может ― сегодня.       Подходящий день. Меркель не станет прятаться ― Меркель всегда готов к войне.       Билл её проиграл ― а в плен ему сдался ещё после в другом месте язычком поработаешь.       А Меркель мог праздновать эндзиг.       Он бежал ― в глотке кочегарило, будто шнапса на спор тяпнул, ― пока не увяз в толпе, как в болоте, ― люди люди люди тащились к Стене, и сверху что-то рвалось, и снизу вибрировало ― от шагов. Билл захлёбывался-протискивался-шипел ― натыкался на чужие кричащие рты и жмурился, стараясь не вдыхать.       А потом они кинулись на Стену ― с кирками-молотками-бутылками ― всем, что попалось под руку. Ликовали, будто испытывали массовый оргазм, ― и сливались друг с другом в объятия. Они знакомы?       Кто-то оседлал Стену сверху ― и не раздалось ни одного предупредительного выстрела       в гдр куча формальностей       стало быть, Schießbefehl и вправду отменили       поэтому здесь полно неформалов       не доставалось даже панкам ― у тех, что забрались на горб этой бетонной махины, ирокезы топорщились в небо.       Стена пала ― Билл смотрел за этим с открытым ртом, выплеснувшись из толпы. Их увековечат в учебниках истории ― а кадры тех, чьи вспышки фотоаппаратов мелькали бликами от мокрой от пота и мороси толпы, раскупят втридорога и будут торговаться за них на аукционах тридцать лет спустя.       Они искали свободу, задыхались от жажды. Билл ― Меркеля.       Не такие уж у них разные нужды.

* * *

      Он ломанулся к Александерплац ― позади гудел народ и гремели молоты, саднящие сраный бетон. Может, Билл бы присоединился к ним ― его вознесли бы на Стену, и он тыкал средним пальцем пограничникам ― и видел, как кто-то из ФРГ машет рукой на той стороне. Или как теперь называть страну, наконец примирившуюся с сестрой?       Билл предпочёл сегодня брести по земле ― так надёжнее. Меркеля он повстречал именно здесь.       Сквот был открыт ― Билл боялся, не попадёт и сюда. Он прошёл в холл из вонючего подъезда ― сквозняки пригласили ноябрьскую холодрыгу. Пограничников поливали шампанским в прямом эфире по телеку, работавшему с помехами. Не из-за ветра снаружи ― просто допотопный, как всё на «Зоне», и готовый испустить дух.       А их с Меркелем чувства ― тоже?       Рыжая девчонка, шмыгая носом, куталась в плед в продавленном кресле, как в паранджу. Билл заметил её, только когда она пошевелилась, будто разбуженная, и подошла в своём коконе из пледа. От неё пахло мятными пастилками ― «Крюгерол» небось. Билл сосал такие на днях от непогоды, натренировался так, что у Меркеля брал до миндалин.       Вдвоём они следили за обезумевшей молодёжью, штурмующей КПП. Что-то бухтел диктор ― помехи не давали ему и слова вставить.       ― Меркеля ищешь? ― вдруг спросила девчонка. Билл почувствовал её взгляд и услышал шорох пледа. Насмехалась наверно ― мол, вот все твои изыскания, братишка, добро пожаловать в клуб. Но он кивнул, не отводя взора от дутого, как пузо, экрана. ― Его здесь нет, вообще-то, я думала… Он не сказал?       ― О чём?       Она сбросила плед прямо на пол и зычно цыкнула, бросившись к столу. Билл посмотрел на тряпьё у ног, но подобрать не решился. Девчонка порылась на столе, шмыгая носом, и вернулась с кассетой в пластиковом контейнере и соплями под носом. Их вытерла свободной рукой ― а кассету вручила Биллу:       ― Вот. Он оставил тебе перед отъездом. Сказал, будешь его искать, наверняка придёшь сюда, что ты смышлё…       ― О-отъездом? ― тупо повторил Билл, не решаясь открыть контейнер. Тепло рук Меркеля давно потеснил холод её ладоней ― от простуды или сквозняка.       ― Ну да. Он не говорил, что работает на ЦРУ? Он здесь… связной, в общем. Знаешь, кто это? А, ладно… Он на хорошем счету. Весь такой деловой, просто спасу никакого нет. Как у него это получается?       Телек сдох, не вынеся чествования свободы, от ярости зарделся белым шумом и шипением ― предсмертный гэдээровский хрип.       ― Садись-ка, потолкуем. ― Она схватила Билла за запястье ― рука как у покойницы.       Чего только не разболтала ― будто Меркель помогал нескольким спецагентам, да он здесь не то чтоб пешка, дорогой, самый настоящий ферзь ― никогда не знаешь, чего от него ожидать. Да ты не сердись на него, бла-бла ― говорила она об этом так, будто Билл спрашивал рецепт печенья ― и тщательно перемешать.       Достаточно ― и так мысли в кучу.       а если хуже?       Выходит, никакого тебе Штази-диссидентов-доносов и всё куда проще ― америкосы решили сыграть финальную партию. Цугцванг удался ― Хонеккер небось утирает кровавые слёзы на холёной роже, спасибо батюшке Рейгану.       Привет тебе с родины, сынок.       Билл сидел в кресле, опустив голову, ― в руках ворочал кассету. Девчонка ― на подлокотнике, как птичка на жерди.       ― Я Беверли, кстати.       ― Билл.       Он пожал её протянутую холодную руку ― на автомате.       Помолчали, повздыхали. Билл воспользовался моментом ― открыл поцарапанный контейнер. Поверх кассеты лежал сложенный вкладыш ― с изнанки перечень названий песен Боуи карандашом, в уголке ― коллекционная печать.       у меня их целая коллекция       Билл развернул сложенную вчетверо фотокарточку в сепии за авторством Глёдена ― нагой юнец с блядскими сицилийскими чертами. Такие садятся на колени капореджиме и преданно, как цирковые пудели, заглядывают в глаза. Ну или возлежат под кущами, ртом прихватывая виноград с грозди, как яйца в мошонке.       Билл надеялся, Меркель думал о втором варианте. Но забраться ему на колени ― с фанатичным ох папочка ― был не прочь.       ― Д-двадцать марок, значит.       ― Чего-чего?       ― Он оценил меня в д-двадцать марок. Стока стоит ч-чистая кассета.       Билл сложил карточку обратно, с щелчком закрыл контейнер. Беверли, проследив за этим, поднялась.       ― Подберём обломки, ― она кивнула на телек, ― скоро ничего не останется.       Билл осколками своего сердца резался ― авось как-нить склеит, если постарается.       ― Б-беверли?       ― Да? ― Она складывала плед, подняв его с пола, но отвлеклась на Биллов зов.       ― Он ве-вернётся? Да ведь?       Если б знал, что спросит с надеждой обезумевшей от горя жены пропавшего без вести солдата, ― заткнулся бы раньше.       ― Меркель всегда возвращается.       Может, она врала ― как во всех инстанциях, обещающих приложить все усилия для поиска пропавшего, пока в стол составляют похоронку.       Билл сглотнул ― в груди у него что-то резалось.