Пигмалион

Локер уже не дергался в руках темных сущностей, прихвостней альфы, бесполезно. Он устал и порядком отчаялся. Сломанная нога болела, как и все тело, не пережившее еще травмы, не свыкшееся с болью. Он не видел ничего кроме длинных переходов поглощенных туманом улиц, пока вдруг мгла не сменилась тьмой. Как это произошло, омега не заметил, мозг бился в лихорадке, упуская, вероятно, самые важные детали. Но тьма резко ударила по глазам, а потом осветилась искусственным желтым светом заключенных в клети фонарей. Толстые кабели были повсюду. Локи поежился, оглядываясь. Всюду ползли провода, изгибаясь на каменных стенах змеями, оплетая свое гнездо. Мимо проходили люди. Но люди ли? Подобные альфе, что шел впереди непреклонной скалой — с биомеханическими усовершенствованиями, страшные и прекрасные в своем новом обличии. Кроме этих людей были и другие, но вот на людей они тянули с большой натяжкой. По бокам тянулись витрины с уродливыми сущностями, карикатурными, словно нарисованными детской рукой; гибриды и гомункулы, слепленные из глины создателем, как первый неудавшийся и отработанный материал. Существо без волос, с вживленными в череп металлическими шипами, с вывернутыми в другую сторону суставами, с удаленными зубами и губами, с вживленными в десна прутьями, что формировали клетку во рту. Существо с неестественно длинной шеей и маленькой головой, но с огромным, просто расплывшимся бесформенной массой животом, под которым не видно было ног, напоминало скорее уродливую вазу, чем человека. Растянутые в самых странных позах обнаженные омеги, беты, альфы с глухими масками на лицах. Среди этого сада живых скульптур прогуливались биомеханические особи. Локи видел, как «мехи» трахали понравившуюся статую, используя, по-видимому, ее по прямому назначению. Он отвернулся, прикрыв глаза, стараясь не вспоминать увиденное, по телу прошла дрожь, разливая внутри сладкой патокой страх. Страх быть уничтоженным, разобранным на кусочки. Они остановились. Омега дернулся, страх, накрывший его, вырвался криком, паника выдавливала глаза — его затаскивали внутрь черной слюдовой скалы, в которой были высечены башни. Наброшенный на голову пластиковый пакет стянули на шее, воздух, за несколько судорожных вздохов закончившийся, привели мальчишку в ужас, но когда пакет содрали, он втянул горящими огнем легкими сладковатый воздух, губы расползлись в блаженной улыбке и омега потерял сознание.

***

Дверь номер три. Ничем не отличающаяся от двери один и два. Зеленый огонек над металлическим полотном мигнул, и струи воздуха, по обыкновению выдавленные давлением, выстрелили вперед. Разгерметизация. Приятное волнение разлилось внутри, и Дель Маре поправил вставший в штанах член. О, Мадонна… Нетерпение щекотало пальчиками загривок, и альфа по-звериному расправил плечи, заиграв механическими позвонками. Он уже успел соскучиться по ней, по неподдельной кристальной чистоте эмоции, что разливалась полноводной рекой вокруг альфы, стоило взглянуть в мраморное лицо. Игра света и тени лишь подчеркивала красоту и изящность линий скульптуры. Это была Pietà. Белый мрамор кожи выделял немую красоту этой статуи. Единственная Мадонна, которую Дель Маре посадил на только на стальные опоры, но и на каменные подпорки, чтоб хрупкое тело могло удерживать вес Христа, симбиота, который делал скульптуру завершенной. Тело омеги согласно оригиналу накренено немного влево и назад, правая нога чуть выше левой, установлена на камне и на штыре, что выходит из него, закрепляя неподвижно стопу крепежами. Это было необходимо для того, чтобы другое тяжелое тело возлежало на руках и коленях произведения. По обыкновению вставленный в анус штырь заканчивался небольшим сидением, как и металлические опоры крепежами, дабы тело не двигалось. Постоянно опущенная голова Мадонны и эмоция, застывшая на нем. Выпуклая модифицированная грудь и платье, скрывающее фиксаторы положения тела, пищевой зонд, моче- и калоприемники. Убранные под платок волосы; полуприкрытые веками, которые больше не поднимутся, глаза и неподвижные сшитые красивые губы, подчеркивающие неоформленную словами грусть и жалость, сожаление. Дель Маре благоговейно вздохнул. Он коснулся голого колена симбиота, что изображал на руках его Мадонны какого-то Христа, затем провёл пальцем по левой застывшей раскрытой ладони скульптуры. Нежное прикосновение к мраморной коже будоражило, волновало. Альфа обошел фигуру сзади, положил руки на плечи, аккуратно сдавив, почувствовав мягкую живую плоть. Он провел пальцами по спине, подхватив завязки платья и потянув их, позволив ткани соскользнуть с груди, обнажил ее полную форму. Мужчина накрыл ладонями выпуклость, отмечая, как идеально она ложится в его руку, и коснулся губами основания шеи. Запах. Все тот же, неизменный щекочущий внутренности аромат, что расслабляет и успокаивает. Он прижался всем своим телом к голой спине омеги, впитывая слабое тепло. Дель Маре расшнуровал штаны и вынул твердый член. Присутствие его Мадонны волновало, будоражило, заставляло желать и любоваться, молиться ей. Просто знать, что она тут, его несравненная Галатея, его, исключительно его… было прекрасно. Альфа провел головкой по голой спине, опустил взгляд на скрытые юбкой ягодицы, представляя их округлость и мягкость, то, как плотно они его обхватывали, принимали. Ладонь крепко сжимала собственный орган, поглаживая то быстрее, то медленнее, лаская. Удовольствие в голове, в воображении, в гиппокампе, скрытое физиологическими выделениями, механическими движениями, но оно там, внутри центрального процессора, управляющего организмом. Оно там, откуда его не изъять. Там, где мы бессильны — в коре головного мозга, в ее когнитивных функциях, в сплетении фантазии и воображения. Дель Маре задвигал рукой быстрее, покрывая поцелуями плечо, утыкаясь носом в шею и мелко вздрагивая от колющего затылок удовольствия. Альфа провел носом по мраморно-белой коже от плеча до уха, аккуратно сдвигая длинный платок, млея и ускоряясь. Он доводил себя до разрядки, все резче дергая рукой, пока в сознании наконец не заклинило, мир не разлетелся вдребезги, и он не остался наедине с Мадонной. Сперма выплескивалась толчками на обнаженную спину омеги, помечая его, присваивая. Дель Маре тяжело дышал, уронив голову на покатое плечико, и ему не было дела до того, что его Мадонна внутри истерически кричала. Глазные яблоки омеги метались из стороны в сторону, только полуопущенные веки скрывали эти молящие о помощи движения. Понимание. Локер чувствовал, слышал и понимал все, что происходит вокруг. Осознавал мрак, что окутывал его, уродство человеческой природы и фальшь, насквозь пропитавшую город. Осознавал, что он такое. Он старательно убеждал себя, что это лишь сон, что стоит проснуться и он будет там, в своей комнате светлого гостиничного номера наполненного жизнью города Фобоса. Только вот проснуться не получалось, все повторялось. Снова и снова, словно «день сурка», зажеванная на одном месте кинопленка, не способная перелистнуть испорченный момент. Локи прислушивался к каждому шороху, звуку, ведь это единственное, что ему осталось — слушать тишину и по-щенячьи радоваться, когда ее разбавляют звуки, пусть даже условно мерзкие. Тишина сводила его ума, словно он был один в целом мире, во всей вселенной, запертый в коробке из собственного тела, что уже и не ощущалось своим. Он говорил сам с собой, в своей голове, понимая, что безумие уже стучится в двери. Он повторял свое имя с утра до ночи, хотя время сейчас было чем-то абстрактным, неопределенным, доступным ему в прошлой жизни, но не в этой. Он повторял в овившейся змеей на шее тьме и тишине свою скудную историю жизни, проклинал альфу, что искалечил его, молился… Кому он молился, он не мог сказать, но когда человеку тяжело, страшно, он так или иначе приходит к Богу в черном костюме с безупречной укладкой шикарных волос, он просит у него милости, стоя на коленях с протянутой рукой как нищий, взамен предлагая этому левиафану, назвавшемуся спасителем, собственную душу. Ибо больше ему ничего не нужно. Истинный бессеребренник, жаждущий вашу самую ценную, даже не так, бесценную, монету. Он хотел бы зарыдать, позволить горечи и боли выйти со слезами, ощутить хоть минутное, но облегчение. Избавление. Ничего, пусто, словно его лишили этой возможности так же легко, как и других обыденных радостей — улыбаться, говорить, двигаться. Все, что казалось таким естественным, сейчас стало ценнее всего на свете, только вот переосмысленные ценности омеги больше никому не нужны. ЕМУ нужна скульптура. И не более… Омега, лишенный голоса, издавал лишь слабые приглушенные стоны неподвижными белыми губами, а внутри разворачивались омытые кровью и слезами крылья безысходности. Он кричал. Он молил оставивших этот мир богов о снисхождении, о милосердии. Страдать было невыносимо. А это именно оно безукоризненно тонко заточенное лезвие страдания. Бесполезно… Неподвижное каменное тело стало клетью еще живому сознанию. Надолго ли? До тех пор, пока медленно капельно вводящийся в организм препарат не обратит когнитивную функцию вспять, не превратит его в статую. Омертвевшая сущность и изумительно прекрасная эмоция, величественно украшающая мраморное лицо. Дель Маре обошел Pietà и бережно снял с ее колен Христа, аккуратно занимая его место. Он устроился поудобнее на ее коленях и взглянул в опущенное к нему лицо. Красивое совершенное лицо с той самой жалостью и страданием, выраженными в жестах и молчании. Альфа нежно коснулся пальцами тонкого носа и губ, удовлетворенная мягкая улыбка едва заметно дрогнула на его губах. Он накрыл ладонью грудь омеги, наслаждаясь ее формой через тонкую ткань, словно обертку. Дель Маре прикрыл глаза и повернул голову к Мадонне, утыкаясь лицом в живот статуе. Вдохнув приятный исходящий от нее запах, альфа спокойно выдохнул, дыхание его стало ровным и умиротворённым. Он уснул.

***

— Вот и выстроил ты свой пантеон, Дель, — Фобос в монитор наблюдал за тем, как альфа спит, блаженный безумец, обретший свою Галатею и свой собственный покой. — Мечты иногда сбываются. Фобос перевел взгляд в сторону, вправо. Там, в углу, стояло готовое тело в биокапсуле, с точностью повторяющее скульптуру Микеланджело «Умирающий раб». Кудри каштановых волос, крепкое тело, прикрытые глаза и пухлые губы. Его тело готово. Осталось сделать лишь последний шаг. Один-единственный шаг отделял его от того, чтоб обрести плоть и почувствовать прикосновение, ощутить объятие и иметь возможность коснуться самому… стать, как человек. Как тот человек… «Добро пожаловать в Фобос, в утопию современности!» конец