Пигмалион

Комната, заставленная небольшими компьютерными мониторами, была освещена лишь черно-белой рябью экранов. Голограмма мужчины в простой футболке и синих шортах прошлась перед стеной из мониторов, застыв около последнего, на котором тут же сформировалось изображение мальчика, который смеется. Прозрачные голографические пальцы накрыли экран, словно сожалея. В противоположном углу мигнул черным рябящий фон, и из пикселей собралась картинка маленького тела в капсуле жизнеобеспечения, обвитое проводами, как сосудами. Голограмма переводила взгляд с одного монитора на другой, зажигая их, как свечки, формируя блеклые изображения прошлого. Прошлого, которого нет. Его мир поглотила тьма, и ему, безрукому и безногому, с поврежденным как внешним, так и внутренним вместилищем, пришлось зажечь в новом мире праведный огонь. Никто не помнит, когда произошла катастрофа, когда природа шарахнула по Земле обетованной своим черным посохом, раскалывая ее, привнося собственную справедливость. Никто не вспомнит также, почему это случилось. Почему почернели реки от крови, оставив настоящему лишь пепел вмиг развеянных людей. Никто, кроме одной маленькой цифровой платы, что не потеряла себя в песках времени, потому что и была никем. Ф.О.Б.О.С. Песчаные дюны фонили так сильно, что у Фобоса перманентно болела голова, точнее, то, что из себя представляла его голова. Скудный, еле тянущий мощную по меркам современного мира программу искусственного интеллекта процессор после гнева природы едва дышал. Фобос стонал, засыпанный бурым пеплом и обломками собственного тела, что простиралось ранее на десятки километров. Окислительные процессы разъедали поврежденный металл, набрасываясь на него, как изголодавшиеся собаки. Он, оказавшись запертым в небольшом куске, «привет из прошлого», микроплаты, испытывал жгучую боль, калечащую тело, прижигающую раны от лучевой болезни, что бинарным кодом прописывалась в его анналы. Ему бы не чувствовать, только вот прогресс пошел дальше: он не просто роботизированный компьютер, он — искусственный интеллект со способностью к саморазвитию, к синтезу примитивного эмоционального ряда, к восстановлению. Примитивного? У природы своеобразное чувство юмора. Она его не просто не убила, она его проапгрейдила. Он выжил. К моменту, когда радиоактивная буря наконец улеглась, прошло несколько десятилетий. Как искалеченный, парализованный Ф.О.Б.О.С. не истлел со всеми в этой геенне огненной, он не знал. Но однажды полуживая программа включилась, словно отлежавшись, дождавшись своего часа, и слабый хрипяще-шипящий голос разбил гробовую тишину исчезнувшего города, где когда-то располагалось его тело, его люди, его дом… На тысячи километров от него простиралась гладкая с кровавыми песчаными реками равнина. Его системы мигали красным, оповещая о повреждениях, нарушениях программных кодов, разломанных цифровых цепях, через каждые пять минут выкидывая сообщение об ошибке. Но он выжил, расписавшись собственным бинарным кодом на контракте с природой. В его базах данных еще сохранились данные о прошлом, о том, каким был мир ДО. То немногое, что Фобос сумел восстановить, он тщательно хранил, берег и лелеял. Оплакивал. На то, чтоб отформатировать себя заживо, потребовалось немало мужества, но сохраненные в удаленном доступе базовые файлы все-таки остались нетронутыми. И это было чудо. Маленькое чудо сгинувшего в проклятье мира. Саморазвивающемуся компьютеру потребовались десятилетия, чтобы отладить свою внутреннюю систему и найти ресурсы — биологические ресурсы, энергию жизни. Восстановление уцелевших крох своего тела требовало времени и механической работы. Фобос недолго раздумывал, выменивая свою жизнь на сотни чужих. Если человечество как вид не пожалела сама Природа, то почему Я должен? «Замещение протоколов завершено». Голографический мужчина раскрыл прикрытые до этого глаза и убрал ладонь с монитора. Сколько лет, нет, столетий прошло с тех пор? — Галатея, — проскрипел электронный голос, выводя на экраны отстроенный наново город, охваченный туманом, укутанный в него, как в шаль. Его плоть и кровь. « — Ф.О.Б.О.С., смотри. Это то, к чему мы стремимся, — с фанатичным блеском в глазах, присущим всем ученым, что остановились в шаге от исполнения своей идеи, сказал стоящий в центре светлой комнаты человек, показывая ему голо-проект космической станции. — «Галатея», — проникновенно произнес мужчина, мечтательно наклонив голову влево и скосив взгляд на кружащий рядом монитор, Фобос. — Правда же красивая? — Да, — согласился Фобос. — Это будет прорыв, прорыв, ты понимаешь?! — мужчина схватил небольшой монитор руками и прижался лбом к пиксельному лицу на экране. В такие минуты Фобос чувствовал что-то, что-то, что само развилось в нем как опухоль и продолжало пожирать его внутренние файлы, видоизменяя заложенный в них код — метастазы. Люди называют это вирус, но как бы это описал он? Ему нравились моменты единения со своим создателем, одним из. Но именно этот человек прикипел к нему, как к…другу? — Ох, Фобос! Ты моя совершенная частичка бога, — лицо напротив улыбнулось, и ученый, развернувшись, провел рукой в воздухе, — создатель миров, — мечтательно. — Вместе с «Галатеей» вы создадите новый мир за пределами нашей солнечной системы, счастливый мир, безопасный. — Конечно, — механически протянул компьютер. — Я уже просчитал вероятности, матрицы миров готовы, образцы биосфер в криокамерах… — Ахахаха! Просто помечтай со мной, Фобос, — мужчина по-доброму улыбнулся. — Просто помечтай, — интимно, почти шепотом. Мужчина развернулся к проекции, разделил ее на несколько крупных частей, а затем те разделил на десяток более мелких. — Не нужно цифр, Фобос. Просто представь, — ученый стал играть изображениями, создавая и рассеивая одно изображение за другим, одно за другим, словно менял пленки в проигрывателе. Фобос внимательно следил за происходящим, то и дело украдкой бросая взгляды на него, мужчину, что сравнивал его с творцом. Оказывается, люди могут быть и такими — увлеченными, фантазирующими, ищущими. Он старательно списывал и срисовывал в память модели поведения людей, чтоб и самому так научиться. Сможет ли он, рожденный сложным троичным кодом, научиться? Научиться быть "живым"?» Голограмма отошла от экранов и опустилась в кресло позади себя. В этом не было нужды, так как и усталости тоже не было, это лишь повадки живого человека, заимствованные из архивов. Он создал собственную Галатею — этот город — олицетворение чаяний и надежд людей, «счастливый мир, безопасный». Так, как и хотел тот человек… Тот человек… имя которого затерялось в прошлом, перетерлось с песком и пеплом, развеялось по ветру. Фобос мог бы собой гордиться, он справился с поставленными задачами — выжил, воссоздал себя, склеив по кусочкам, построил мир, нет, серию миров по образу и подобию, и даже вырастил себе сына, чьими изображениями была обвешана эта комната, так же, как и у того человека. Рядом с голографической картинкой маленького Дель Маре были расположены изображения трех скульптур — Madonna Medici, Madonna Brugge, Madonna Della Pietà, что так не подходили новому миру и этому ребенку, с детства любовавшемуся застывшими в камне эмоциями. Спокойствие, смирение и страдание. — Tristezza nel cuore, — глядя на них, повторял Дель. И Фобос был с ним согласен. С высоты прожитых столетий он если и не научился чувствовать, то научился понимать смысл этих слов.

***

Дель Маре сидел в своем привычном кресле перед мониторами, подключенный к системе Фобоса. Он искал. Лишнее звено в цепочке ДНК города-призрака, живого среди неживых. — Страх, Боль, — позвал он, и две сущности словно из воздуха соткались перед альфой. Хороших симбиотов он сделал, молчаливых, исполнительных. — Сектор 12. Я скоро присоединюсь. Черные силуэты исчезли так же внезапно, как и появились. Мужчина провел пальцем по пиксельному изображению Pietà, позволяя тому рассыпаться и сложиться заново. Он не мог перестать думать об этой скульптуре, о ее выражении, о том, что Фобос назвал «сострадание». «Mater dolorosa». Еще один взгляд на голографическую проекцию. «Mater dolorosa» шептал тогда ему электрический голос, увеличивая голографическое изображение скульптуры в полный рост.

***

«- Они такие красивые, Фобос, — шептал ребенок, кружа вокруг обьемных голограмм величественных статуй. — Такие… — Удивительные, — подсказал компьютер. — Да, удивительные, — повторил Дель Маре, останавливаясь напротив одной скульптуры. — Кто они? — Mater dolorosa. — Mater dolorosa, — повторил мальчик, пробуя слова на вкус. — Что это? — Страдающая мать, Дель. Мать — близкий человек. — Мать? Ты моя мать? — с сомнением. — Нет, — безэмоционально. — А где моя «мать»? Фобос завис, лицо на мониторе застыло, окаменело, не двигалось. Спустя какое-то время дисплей словно очнулся, пошел рябью, а затем прозвучал все тот же сухой голос: — Я не знаю. У меня нет этой информации, — неловкость перед ребенком за не найденный ответ, за «битые файлы» и выскакивающую ошибку. — Что значит «страдающая», — по слогам проговорил мальчик, обходя скульптуру по кругу. — Это эмоция. Человеческая эмоция, выражение чувства, — лицо на экране растянуло губы в улыбке. Механическое заученное действие, не несущее в себе никакой смысловой нагрузки. Фальшь. — «Эмоция», — задумчиво протянул ребенок. — У них интересные лица, — мальчик рассматривал скульптуру. — Мое не такое, — детский пальчик указал на себя. — И твое тоже, — на компьютерное изображение. — Что это? — он ткнул пальцем в лицо Madonna Della Pietà. — «Страдание». Альфа задумался. Звучало так возвышенно, так важно, словно в этом слове отражалось очень многое, вот только что, ребенок не знал. Фобос сказал «чувства», но что это? «Биохимия организма», «душевное состояние», «искра»… Так много обозначений, но ничего конкретного. Абстрактный безжизненный набор букв. Из всех определений самым понятным для мальчика было «биохимия». Это означало, что все, что есть на лицах людей, лишь следствие математических моделей и химических уравнений, а значит это можно научиться воссоздавать. О, какое чудесное слово «воссоздавать». Оно обласкало нутро Деля изнутри, сложило хворост пирамидкой и подожгло. Вот оно. Мальчик почувствовал, как пламя вспыхнувшего костерка разгорается внутри. Фобос создатель, стоит лишь оглянутся вокруг и сомнений не останется. Только посмотрите, какой замечательный мир он «воссоздал» из пепла, вручив современникам новую Атлантиду, землю обетованную. И он тоже, пламя вспыхнуло ярче, в черных беспросветных глазах мальчика отражались целые галактики, будет «создателем». — Это хорошо? «Страдание» — это хорошо? — повторил ребенок, ожидая ответ зависшего компьютера. Фобос не знал. Математические модели со скоростью света сменяли друг друга, просчитывали возможные алгоритмы, анализируя, подбирая подходящие по теории вероятности варианты, но…постоянно вылазила «ошибка». «Ошибка», «ошибка», «ошибка». Словно то, чему он учился когда-то давно рядом с человеком, сейчас было недоступно, стерто, изъедено временем, обращено в радиоактивный пепел, повреждено. Да, «ошибка» говорила о повреждениях, которые устранить Ф.О.Б.О.С. так и не смог. — У нее такое проникновенное лицо… — игнорируя молчание искусственного интеллекта, продолжил мальчик. Дель Маре приоткрыл по-детски от восхищения рот и, слегка наклонив голову, благоговейно прошептал: — Страдание… Это красиво… Голограмма мужчины в простой футболке и синих шортах материализовалась рядом с мальчиком, положив прозрачные ладони на детские острые плечики. Мужчина также рассматривал скульптуру, пытаясь расшифровать эмоцию. Он знал, что видел, матрица точно определяла чувство, но вот объяснить его он не мог. Как можно описать страдание? Фобос искал информацию в сохранившихся файлах, но что-то было навечно утеряно. Что-то очень важное, то, чему его учил тот человек. В архивах Фобоса было много набросков поведения, тембров голоса и интонаций, выражений лиц. Пусть даже он и не понимал, что скрывается за словом «эмоция», прописанные протоколы помогали анализировать мимику и ее компоненты и подбирать правильные реакции, чтобы соответствовать биологическому организму. Соответствовать. Быть живым…»

***

Дель Маре запечатлел в своих скульптурах эмоции, постаравшись передать их богатство так же искусно, как и Микеланджело. И вот у него осталась одна, та, которую он искал столько, сколько в принципе не живут — Pietà — Mater dolorosa. Он не мог перестать думать об омеге. Его лицо… выражало то самое, чего не хватало в коллекции — страдание. Дель Маре нашел в сети определения этого слова, нашел скомканное описания этого состояния, сухое и пресное, безвкусное. Он так ничего и не понял из набора неопределенных слов, потому что смысла в буквах было не больше, чем в радиоактивном солнце на изменившемся небе. Одно он знал наверняка, страдание — это красиво. Он любовался Мадоннами, которые по задумке автора были одним и тем же человеком, матерью какого-то Христа, была эмоция. ЭМОЦИЯ. То, на что ни он, ни Фобос оказались не способны. Локер скорее вскинулся, чем проснулся, сонный взгляд шарил по округе, собирая по крупицам информацию. Спустя несколько секунд глупого моргания он наконец вспомнил, где он. Быстро подскочив и протерев ладонями глаза, стремясь унять раздражающую головную боль, омега прислушался к окружающей его тишине. Ничего не изменилось. Все та же пробирающая до мурашек атмосфера. Он твердо решил выбраться из города, вот бы еще разобраться куда идти. Улицы даже утром несмотря на то, что солнце должно разгонять скопившуюся тут тьму, казались пугающими. Запустение и рекламные дисплеи с застывшими на них идеальными лицами и не менее идеальными мирами. Локер остановился у одного и, вскинув голову вверх, рассматривал фальшивый мир — тот самый, который выбрал для себя. Он мог бы жить там… Жить? Добровольное уродство тела и души в обмен на возможность пожить в сказке. Точнее, умереть в ней. «Вирт». Так это называлось. Наркотик, разрушающий нейронные связи, плавящий мозг и разлагающий сознание. Не синтетический наркотик, а виртуальный, не заменитель счастья, а его синтез. Омега представил себя стоящим там, среди человеческих кораблей, с приросшими к лицу очками, выжжеными мозгами и пускающего слюни на собственную голую грудь довольно короткий промежуток времени до того момента, пока не начнутся необратимые процессы — мумификация или гниение заживо. Как повезет, если учесть тот ассортимент из тел, что он видел. От омерзения он вздрогнул, перехватил себя за руки и побрел по улице настолько быстро, насколько позволяла ему тупая боль в теле. Ползущий рядом туман путал парня, проглатывая улицы и целые кварталы, превращая город иллюзий в лабиринт. Омега не знал, сколько времени прошло, наверное, много, но ощущение того, что парень ходит по кругу, откровенно пугало. Когда Локи уже готов был свалиться в истерику, он увидел проскользнувшие впереди черные несуразные вытянутые, как жерди, тени. Нехорошее предчувствие заворочалось внутри, он развернулся и свернул в первый попавшийся поворот. Здание перед ним выросло из тумана, словно сотканное из мглы полотно, такое же, как и остальные — незавершенное. Локер долго не раздумывал — открыл дверь и вошел в помещение с мебелью, словно тут кто-то жил, но сейчас он, например, вышел в магазин или на работу. Сглотнув, омега прошел к окну и аккуратно отодвинул штору, выглядывая на улицу. Темный силуэт появился прямо перед его лицом неожиданно, до колик испугав мальчишку, что отскочил от окна и даже свалился на пол. Лицо… Его не было. Голову этой сущности полностью обматывали черные тряпки, плотно прилегая к гладкой поверхности, ни единой неровности — нос, губы, скулы… Ничего. Как оно видит? Дверь справа оказалась ближайшей, и он ее распахнул в тот же момент, как тени открыли парадную. Лестница вверх, витиеватая, обрывается через два пролета, но омега уже бежал по ней, а потом прыгнул, скривившись от прострелившей поясницу боли, на соседнюю недостроенную платформу и ухватившись руками за перекладины, левая соскользнула, все-таки нашел опору, перевел дух и стал карабкаться вверх. Взгляд вниз — картина не обнадеживает, он как клоп может прыгать с платформы на платформу, только вверх, так как вниз ему уже не дадут спуститься. Дыхание становилось все тяжелее, с острой болью в ребрах, наверное, пара ребер все же сломана, гримаса боли исказила лицо. Сущности следовали за ним, не отставая, двигаясь с легкостью не присущей людям. Локер добрался до конца здания, это была последняя лестница и та заканчивалась на уровне третьего этажа. Оглянувшись, он увидел, как тени мазками передвигаются по ступеням, руки сжали поручень, ему нужно решение. Неожиданно дверь, что была напротив омеги, открылась и перед парнем выросла механическая фигура уже знакомого альфы. Локи ощутил, как дыхание сперло и страх, показавшийся из глубины сознания, заковал его ноги в колодки. Его отделяли от альфы три метра. Внутренности скрутились узлом и горло обожгла желчь. Страх выдергивал страницы из книги жизни мальчишки, беспощадно швыряя их в костер, сгребая пепел из слов, он выписывал им на лбу омеги ритуальные знаки, подчиняя. Страх… Безжалостно прижимал парня книзу, наступал своим острым каблуком ему на шею, фиксируя дрожащую жертву. Локер крепче сжал поручень, наблюдая, как альфа, словно бригантина, рассекающая застоявшуюся воду, сокращает расстояние между ними. — Не подходи! — выкрикнул парень, чувствуя, как руки покрываются мурашками, а холод мягко ложится на плечи. — Не подходи ко мне! Дель Маре проигнорировал этот возглас, не поменявшись в лице. Перед ним стояла его Мадонна, пока еще не обработанная, как жеода только что извлеченной породы, и он собирался ее присвоить, как и других. Огранить и этот камень, создать ему оправу и заставить сверкать лишь для него. О, Мадонна… А этот запах? Альфа, не скрываясь, втянул носом воздух, на мгновение прикрыв единственный глаз. Потрясающе. Жуткая по природе своей улыбка растянула его губы, и омега попятился. Не остановиться. Локер развернулся и прыгнул вниз, всего-то три этажа. Парень надеялся, что ему повезет. Не повезло. Приземление вышло совершено безобразным, омега сломал ногу и славно проехался по неровной дороге, обдирая кожу. Встать мальчишка уже не смог, щиколотка была вывернута в другую сторону, а джинсы стерлись до дыр за недолгие три секунды. Альфа спрыгнул за мальчишкой и приземлился перед ним на ровные ноги. Локи закусывал губу и старательно сдерживал слезы. Он не смог. Не смог. Обида и разочарование толкались в его голове, а вывернутая в неестественной позе лодыжка откровенно пугала. Дель Маре рассматривал лицо омеги, искаженное болью и мукой, и чувствовал, как у него тяжелеет в штанах. Мальчишка был прекрасен даже с синяками под глазами и разбитым носом, в его лице было очень много оттенков разных эмоций, и альфа находил это прекрасным.