Зайчикам бояться позволительно

Горячее дыхание вырывалось изо рта клубами молочного пара, мешая во всех подробностях рассмотреть рисунок дерева на двери. В очередной раз переступить с ноги на ногу бесшумно было невозможно: крыльцо выдавало его скрежетом и писком промерзших досок. Что скажет Антон? Как отнесется к этой наглой и неожиданной честности, раскрывшемуся секрету, который хранили только Бяша и он сам? Кажется, Рома был готов развернуться и уйти прямо сейчас, так и не столкнувшись лицом к лицу со своим другом, предметом симпатии, со своими оголенными как провода чувствами. Он боялся взгляда Антона. Боялся его слов, боялся пренебрежительных брезгливых жестов, уже нарисованных воображением. «Когда ты стал таким трусом?» Потому что он — не Полина. Если бы она была на его месте, то Рома бы не волновался ни капли. Но сейчас в нем горело совсем не то волнение, не переживание об отринутых чувствах. Отказ девчонки никогда не задел бы его за живое так же сильно, как-то, что наверняка ожидало его за закрытой дверью. Он вынул из кармана кулак и пару раз стукнул костяшками о щербатую поверхность. Он не мог стучать громко. Для этого нужна была решительность, а ее он совсем растерял уже по дороге сюда. Из нутра дома прозвучали два гулких голоса. Засвистел чайник, Рома постучал снова. Наконец его услышали, и вот задребезжала постоянно западавшая металлическая щеколда. «Антон всегда с трудом с ней управлялся» — вспомнил Пятифан. Дверь толкнули совсем слабо, но Роме все равно пришлось шагнуть на ступеньку ниже, чтобы она открылась полностью. Совсем светлый на фоне внутренностей дома образ встретил его у порога. Светлая одежда, волосы, кожа. Ну просто ангел. Сейчас пошлет его на три веселых буквы. Антон глядел на него, вопреки всем ожиданиям, совершенно спокойным взглядом. — Привет, Ром. Проходи, — сказал он, будто этим утром между ними ничего не поменялось. — Привет, — опасливо ответил Пятифан. — Ой, это Ромашка пришел? А я испугалась! Это он, да? Тоша! — заголосила из кухни Оля, и через мгновение уже стояла и глядела, как гость стягивает с себя шапку, снимает ботинки. — Антон, поговорить надо. Пошли, может, наверх? — как-то виновато, но уже твердо сказал Рома. — Сначала чай. Сказал как отрезал. Значит, Петров решил вести себя как обычно. Значит, сейчас они останутся одни, и он серьезно спросит, пошутил ли Рома. Рома не сможет соврать ему, и он скажет «Забыли» в лучшем, и что-то вроде «Ты отвратителен, не хочу тебя видеть» в худшем случае. Кошмарное положение. Но пока Антон только выглянул из кухни и будничным тоном спросил: «Ну где ты там?» Петров так и не переоделся после школы, и стоял в рубашке с мятыми, зато ровно закатанными рукавами, сером жилете и такого же цвета брюках. Он встал на цыпочки, доставая еще одну кружку из верхнего шкафа. И Оля крутилась вокруг них, донимая то изумленного поведением ее брата Ромку, то спокойного как удав Антона. — Ну, теперь можно и варенье открыть, да ведь? — спросил Антон. — Ура! Доставай скорее, я хочу вишневое! А ты налей еще всем чаю! Петров встал на стул, потянулся за литровой банкой, Ромка из тяжелого металлического чайника разлил всем кипятка, затем терпкой заварки. Сели за стол, не говорили ни слова, и умиротворенное молчание заполнило всю кухню. Варенье, густое и сладкое, было разлито в чашку, и все трое то и дело сталкивались в ней ложками. Такой милый в этот момент Антон по-доброму поглядывал на друга сквозь белесый пар от кружки. Волнение пропало почти без следа. Такой взгляд не может сулить ничего плохого. Он простит Рому. Простит за его ненормальные желания и неясно откуда возникшие чувства. Все будет как прежде. Вот о чем говорит этот взгляд. — А мы в молчанку играем? Ой! Я проиграла тогда… Но вы не сказали, когда начали, нечестно! — Нет, Оленька, мы не играли, — улыбнулся Антон и погладил сестру по лохматой макушке. — Ха-ха! Я выиграл, — самодовольно усмехнулся Рома. Девочка скуксилась, а мальчики рассмеялись. Совсем ничего не изменилось, будто никто из них не получал любовную записку от лучшего друга и не убегал от него же, до неприличия раскрасневшийся. — Оля, ты беги ставь кассету, а мы с Ромой уберем посуду и придем смотреть, — сказал Антон, когда чаепитие было завершено. Девочка счастливо кивнула и побежала на второй этаж. — Смотри не убейся! — крикнул он сестре в догонку и перевел взгляд на Пятифана. — Прости. — С виноватым видом сказал тот, не дожидаясь, пока друг начнет говорить. Немая сцена и так растянулась на целую вечность. — Валентинку написал Бяша, не я, но не буду говорить, что это вранье. Ты правда мне так, немного… Он не продолжил фразу. Антон улыбнулся, но нервно дернул себя за рукав. — Ну и хорошо. Разве нет? — Чего?.. — открыл рот Ромка, в оцепенении глядя на него. — Мне приятно с тобой, Ром. Я подумал… Может, и нет в этом ничего такого, мы же так и будем дальше хорошо общаться, да? Возникла пауза. Рома так и не подобрал челюсть, а Антон, лицо и шея которого покрылись пятнами, уже тише продолжил: — Ну, теперь мы просто будем знать, что я тебе нравлюсь. А ты мне. Нравишься. Очень. Вновь молчание. Оба, ошеломленные и ужаснувшиеся таким откровенностям, глядели друг другу в глаза. — Просто будем знать! Ебать ты стелишь! — черезчур громко прозвучала реплика Пятифана. — Рома! — беззлобно осадил его Антон. — Если Оля услышит, как ты материшься… — Да мне кажется если она и услышит, так че поинтереснее. — Ром… Все же хорошо будет, да? — Заебись. Антон цокнул языком и картинно закатил глаза, и они снова непринужденно и тихо рассмеялись. Так легко между ними рухнула стена недопонимания. — А я сначала подумал, ты себе подружку завел, — посмеиваясь, поделился Ромка. — Кошмарно. Ты поэтому не подтрунивал надо мной? Злился? — А как же, епта! — Ну почему вы не идете?! Я уже кассету выбрала, а вы все тут хохочете! — вышла из-за угла обиженная Оля. Антон зыркнул на Рому, и в его взгляде отчетливо читалось: «Наматерился? Развращаешь мне ребенка!»

***

Оля на этот раз решила включить «Питера Пена», и Антон, уже отчаявшийся когда- либо посмотреть мультик от начала и до конца, тяжело вздохнул. Все трое они устроились на кровати Оли в обнимку. Свет от видика бил прямо в глаза. Кое-кто посчитал, что плотные шторы неприменно нужно задернуть, и теперь они сидели в темноте. Мальчики положили руки друг другу на плечи, усевшись у стены, а Оля втиснулась между ними. Чудом не заснув, Ромка досидел до конца мультфильма и обнаружил, что Оля уже посапывает в подушку. — А мне в претензию всегда ставит, что я сплю на ее киносеансах, — прошептал Антон и жестом показал Роме на дверь. Они выключили видик и пошли в соседнюю комнату, стараясь не шуметь. Оба чувствовали облегчение — недосказанности между ними не осталось. Они сели на ковер и заговорили, как всегда легко и непринужденно, обо всем подряд.

***

В школьном коридоре было прохладно, а за окнами темно. Взад и вперед уже сновали группки учеников. Ромка Пятифан со вчерашнего дня прямо-таки расцвел. Перед каждым кабинетом он обгонял друга и открывал перед ним дверь, изображая глубокий поклон. При этом оба весело смеялись. Пригласив дражайшего гостя в кабинет литературы, Ромка заслужил замечание от учительницы и улыбку Антона. — Это что еще за клоунада, Пятифанов? Стих на сегодня наверняка не выучил, а все хохочет, все смешно ему! — проворчала именуемая среди учеников Генадьевной великовозрастная учительница. Когда она ушла за журналом, уже Антон, не стесняясь одноклассников, ткнул Ромке в нос тыльной стороной ладони, изображая таким образом не очень воспитанную даму, подающую руку кавалеру. Со вчерашнего дня они не переставали прикалываться. Даже по дороге в школу Рома приглашал на дуэль каждый кедр, встречающийся на их пути. — Ну нихрена себе у Вас манеры, миледи! — заржал Ромка. Все в кабинете молчали как рыбы, и только Рома с Антоном, как говорил Бяша, пребывали «в диком угаре». Когда же урок начался и никто так и не понял, что вдруг случилось с хулиганом номер один и его обычно молчаливым другом, началась игра на выживание. Генадьевна вызывала к доске рассказывать стихотворения Фета, Тютчева… Прямым текстом объявив учительнице, что всю домашку не переделаешь, Ромка получил двойку а-ля «пока карандашом». А вот Антон, когда позвали, тогда и вышел. Он начал:

Учись у них — у дуба, у берёзы. Кругом зима. Жестокая пора! Напрасные на них застыли слезы, И треснула, сжимаяся, кора.

После первого четверостишья он перевел взгляд с учительницы на Рому. Тот оскалился и нахмурился, задергал руками, приложил палец к губам, подсказывая продолжение. Петров продолжил:

Все злей метель и с каждою минутой Сердито рвет последние листы, И за сердце хватает холод лютый; Они стоят, молчат; молчи и ты!

Антон посмотрел на Рому. Рома перекрестился. Учительница крайне недовольно погрозила ему пальцем.

Но верь весне. Ее промчится гений, Опять теплом и жизнию дыша. Для ясных дней, для новых откровений Переболит скорбящая душа.

— Пятифанов, ты у меня к директору отправишься! Садись, Петя, хорошо. — Я Антон. Петров. Генадьевна вся скривилась от своей оплошности, но кивнула. Класс дружно и весело загудел. Как только Антон опустился на стул, протянул ладонь под партой Роме, а тот тут же накрыл ее своей. Так и просидели остаток урока, не прекращая улыбаться.

***

— Пошли, Петя! Чего тащишься? Антонов, быстрее! — громко звал Ромка, скатывая в руках снежок, а затем оборачиваясь и бросая его рядом с ухом друга. Он намеренно переставил местами его фамилию и имя, как это сделала учительница. — Я шнурок завязывал! Ой, какой ты все-таки… — Какой? — Замечательный! — А ты был бы просто прелесть, если бы не делал два шага в десять световых лет! Шевелимся, Антонио, столько снега намело! — И что, изваляться в нем теперь? — А че бы не изваляться? — Ну да, а потом твою куртку у меня сушить будем? — А у кого?.. И не только мою! Рома снова кинул в Антона снежком, потом ему прилетело в ответ. Их игру наблюдали все, кто выходил из школы. Бросая друг в друга комья снега, уже даже не лепя из них шарики, мальчики звонко смеялись и кричали друг другу всякие глупости, не замечая ничего вокруг. Они самозабвенно резвились, зная, что не одни, что они ценны и любимы. Для одного человека — точно и безоговорочно. — И поэтому нужно мне в носяру зарядить, Петька? — Сам начал! У меня уже все очки в снегу! Бяша, только вышедший на крыльцо школы, заметил их сразу. Такую феерию невозможно было пропустить, как невозможно было не порадоваться за них, счастливых и забывших сейчас обо всем на свете. Он поступил правильно, как бы Ромка ни обижался. Хотя, кажется, на обиду теперь у него едва ли останутся силы. Все-таки этот светленький мальчик-зайчик занял все его мысли.