Зайчикам бояться позволительно

Антон чувствовал, что его щеки пылают. Опустив руку в карман брюк, он нервно теребил пальцами бумажное сердечко. Последние минуты урока биологии оказались для него сущим кошмаром. И если ошеломленные шепотки одноклассников еще можно было вынести, то пытливый взгляд Ромы — едва ли. Не зная, куда деть глаза, Антон стал разглядывать царапины и рисунки на деревянной поверхности парты, но даже так он видел, как постукивают по ней беспокойные пальцы друга. Учительница сказала ребятам успокоиться. Гул, стоящий в классе, стал стихать, но троекратно громче он отзывался в ушах Антона. Рома поёрзал на стуле, скрестил руки на груди. Именно его молчание не давало Антону собрать разлетающиеся по сторонам мысли в единую картину. Почему он не смеется вместе со всеми так звонко и так привычно, ничего не спрашивает? Не шутит про то, что кто-то просто перепутал фамилию, не пихает его весело в бок? А он сидит, как истукан, не проронив ни слова, кажется, даже не шевелится. Повернись он сейчас, скажи какую-нибудь глупость, улыбнись во все тридцать два — и Антон тоже рассмеëтся. Поймëт, что это была лишь шутка, а не язвительный подкол от одноклассников. Будто только отношение Пятифана к ситуации будет единственно правильным, а сам он без раздумий примет его сторону. Вопросы роятся в голове, а Антон достает валентику и читает написанное корявым и размашистым, таким знакомым почерком послание: «Антонио, не знал как подругому сказать ты мне с самой первой встречи нравишься! П.Р.»

***

– Я в ауте, Бяш! Ну а потом ты видел: он убегал, тапочки теряя, нихера мне не сказал. Пятифан быстро шагал по хрустящему под ногами снегу и во всех подробностях делился со своим другом всколыхнувшимися за последние полчаса эмоциями. — Я одного не вкуриваю, как я опять лохом последним остался? Ему значит девчонки уже валентинки шлют. А если он шашни крутить начнёт? — Изо рта возмущенного до глубины души Ромы вырывались облачка пара. — Меня значит нахер, девчонки же интереснее. Уже вон, знакомства завëл. Пускай их к себе домой и приглашает тогда. И чаем поит. Придурок. Пятифан зло тараторил всë, что приходило в голову, и только когда он выговорился, Бяша подал голос. — Ты обиделся что-ли, а, Ромка? Ревнуешь? — Да, — буркнул тот, пряча красный от мороза нос в воротник куртки. — Ясно. Ну тогда я твои страдания, считай, порешал. — Чего-чего? — Слухай. Валентинка не от девчонки, а от тебя. Глаза у Пятифана стали по пять рублей, он открыл и закрыл рот, не понимая, что имеет ввиду Бяша и что в первую очередь у него нужно спросить. Оба остановились посреди дороги. — Я написал типа от тебя, что он тебе типа нравится. Ниче лишнего, без соплей. Спокуха, тут варика только два. Либо он тебя посылает и мы все втроем с этого в диком угаре, либо я спас твою влюбленную задницу, на. — и он самодовольно ухмыльнулся. Лицо его собеседника, выражавшее растерянность, после такого обьяснения заполыхало самой настоящей яростью. Пятифан вцепился Бяше в плечо и оказался с ним лицом к лицу, зло выпалил: — Ах ты ж сволочь, я тебе единственному рассказал! А ты меня еще и перед Антоном… Друг, называется! — Рома слабо оттолкнул его в сторону, отвернулся, глядя будто сквозь деревья и переменившись в лице. — А если он не поверит, что ты так шутишь?.. – тихо сказал он.

***

Глухо хлопнула входная дверь. Антон стянул с себя ботинки, скинул рюкзак со спины и не раздеваясь поскакал по скрипящим на разные лады ступеням лестницы на второй этаж. — Тош, что случилось? — вышла из своей комнаты обеспокоенная и растрепанная после сна Оля. Она стояла босая, но ее брат не делал ей замечание. Он даже этого не заметил, потому что стоял коленями на диване, прикладывая какую-то мятую бумажку к рисункам Оли на стене. — Тоша?.. — Почти одно и то же. Те рисунки, которые раскрашивали вместе Рома, Антон и Оля. надпись, сделанная его рукой. «Алладин». «Белоснежка и семь гномов». «…ты мне с самой первой встречи нравишься…» — Поставь, пожалуйста, чайник. Я так устал сегодня… — он осел на диван, снял шапку и бросил на пол рядом с собой. Сестренка в недоумении покинула комнату, не зная, стоит ли задавать вопросы сейчас. Антон взглянул на заснеженный лес, от которого его отделяло белое полотно поля и толстое оконное стекло. Тот же самый пейзаж за деревянной рамой, что был, когда он сюда приехал, когда встретил Рому, когда сблизился с ним. Ничего не изменилось. Снег лежал, когда он здесь появился, и лежит до сих пор. Неужели эта откровенность, такая внезапная и ошеломляющая, должна перечеркнуть их доверительные отношения? Ведь ни с кем так, как с Ромой, он не дружил и не общался никогда в жизни. Никому не был он интересен, неловкий и застенчивый, скучный и домашний мальчик-зайчик, а Роме — был. Антон вспомнил — так его назвал Пятифан при первой встрече. Зажмурил глаза. Изменится ли теперь что-то, если записка – правда? Скорее всего. Хотел бы Петров, чтобы один из самых близких ему людей любил и ценил его, возможно, чувствовал к нему то, что чувствуют мальчики и девочки, обменивающиеся сегодня валентинками? Твëрдое «да». Грохот кухонных шкафов внизу. Может, это чувствуют к друзьям не все, но теплота, окутывающая все пространство, когда рядом с ним появляется Пятифан, ощущается почти физически, и ей невозможно противостоять. И нет никакой разницы, друзья они или нет, если они останутся такими же близкими друг для друга, верно? — Спускайся, Антоша! Вода уже кипит!

***

Оля так и не решилась расспрашивать брата ни о чем. Они пили чай с холодным манным пирогом в молчании. Тем не менее, девочка не могла больше сидеть тихо. — Ой, смотри, лисичка! — Оля указала пальцем на покрытое морозными узорами окно кухни. — Угу, — еë задумчиво сидящий брат сделал глоток горячего чая, его очки сделались мутно-белыми. — А слышишь этот звук? — встрепенувшись вдруг, спросила сестенка. Еë наскоро заплетëнные хвостики забавно дëрнулись. — Ага, — кивнул Антон, хотя решительно никакого звука не услышал. — Мне немножко страшно, когда ты уходишь. В нашей квартире ничего не скрипело и не стукало, а тут всë скрипит. И стукает. Брат девочки поднял на нее глаза. — Прости, Оля, но я же не могу не ходить в школу, чтобы с тобой оставаться. Ты помни, это всего лишь старые доски. Они двигаются сами по себе, никто по ним не ходит и не… — Нет, Тоша, правда что-то стучит! — забеспокоилась девочка, прислушиваясь. — Да, я же тебе говорю, это просто дерево — продолжил терпеливо заверять Антон. — Сейчас стучит, — прошептала Оленька и вся сжалась, а маленькие глазки еë округлились, — Сходи, проверь, пожалуйста. Где-то в коридоре. Он вздохнул. Его объяснения, конечно, не могли переубедить ребëнка. Он и сам чувствовал себя трусом, раз за разом пугаясь в новом доме непривычных звуков или предметов в темноте. Оля переживала переезд гораздо тяжелее него, потому что была маленькой, а детям важно чувствовать себя в безопасности и комфорте. Их новое жилище таких ассоциаций увы не вызывало. Понимая это и мысленно надевая на себя доспехи бесстрашного рыцаря, Антон поднялся со стула и вышел из кухни, всë ещë никакого звука не улавливая. — Откуда, ты говоришь… За дверью едва слышно захрустел снег. Пауза. Слабое шуршание, затем неуверенный глухой стук в дверь. — Вот, Тоша! Ты слышишь? Опять! — вскрикнула сестренка из кухни. Нетрудно было догадаться, кто решил его посетить.