Дым

      Смотрящая на него пустота испытывала настоящий голод, с интересом и ухмылкой наблюдая за каждой скатывающейся слезой бесконечной боли. Мерзости ради, она проводила своим длинным языком по острым клыкам. Представление тишины, в котором была кровавая паутина на чужих ладонях и куча крика, беснующегося где-то под часто бьющимся о грудь сердцем. Они смешивались, доводя до эйфорийной дрожи и жалкого смеха в головокружительных перерывах между дыханием.       В глазах Пустоты взрывались восторженные фейерверки, словно у ребёнка на празднике. Слёзы на чужом лице леденели. Острыми клыками была разорвана реальность, и в бездонной пасти терялась истина. Кровавая паутина смазалась на полу, стенах. От точек реального пространства отражался задушенный дрожащий смех.       — Что здесь происходит?! — образы выныривали на время из мглы, появляясь в отражении золотых глаз. — Шуичи? С-стой! — форма образа преобразовывалась, становясь ближе.       Уголки губ непроизвольно поднимались, сердце стучало бешено, кровавые пятна в глазах, в отражении, в образах, в чужих волосах и на чужом побледневшем лице. Почему отражение кричало? Он зажал себе рот рукой, ощущая как дыхание сильно перехватывает. Пустота смотрела прямо на него огромными налитыми кровью глазами. Бегала ими по его фигуре.       — Шуичи! Шуичи!       Он не знал, что в его глазах отражался настоящий животный ужас, лишь чувствовал, что им упивалась голодно скалящаяся Неизвестность. Зажатый рот приоткрылся, выпуская смех. Она смеялась с упоением и безумной жадностью.       — Усп-успокойся, Шуичи, прошу… — животный ужас в отражении золотых по-лисьи прищуренных глазах. — Х-хв-хватит… — красные ленты волнами вырывались из искажённой формы. Горячие, будоражащие сознание. — Т-т… — с мёртвым спокойствием мгла поглощала в себя форму, где ей и было место. Последний взгляд, наполненный страхом, утонул в чёрных зрачках.       Река почерневшей крови забирала всё раз и навсегда.       — Все полюбят это. — Шёпот Пустоты бархатом щекотал слух, заботливо прижимаясь ко всему телу. — Все. — Он принадлежал ему самому.       Заколка в виде нот была запачкана кровью.