Взаперти

Антон медленно открывает глаза. Голова раскалывается, все тело саднит, под боком ужасно режет. Утро начинается не с кофе… и утро ли вообще? Петров пытается вспомнить, что предшествовало белому потолку над головой и ужасным болям. В голову лезут мысли о Жульке… и парень совсем не помнит, о чем думал пару секунд назад. Вызывая образ милой дворняжки, блондин перебирает в головной картотеке сцены с её участием. Вот он её кормит, вот они вместе идут до школы, вот собачка вьется у его ног, пока Полина смешно морщит нос… В голове стрельнуло. Кажется, Морозова принимала активное участие в том, что произошло с Антоном. Но что именно? Попробуем развить мысль дальше. Вот они шли по улице, перекидывались снежками… упали. И тут такой противный скрипучий голос поддевает самолюбие Петрова. Мальчик силится вспомнить имя этого человека. Что-то на «С», но что точно — не понятно. В голове снова вспыхивает, и голубоглазый скорчивает страдальческую гримасу. Как же неприятно. Зато новая волна боли вместе с собой принесла и часть воспоминаний. Семён! Вот оно, глупый толстый одноклассник. Он язвит Антону, а позади него ещё два силуэта подогревают его борзость. Один — бурят, второй — Ромка, это парень запомнил точно. И каждый удар его он тоже запомнил. Это было ужасно больно, и Петров вздрагивает от фантомных ощущений чужого холодного сапога, метнувшегося точно в щеку. Боже, да как так можно обращаться с людьми? Он ведь ничего плохого не сделал… Оставив неприятные размышления, блондин поспешил занять свои мысли чем-нибудь другим, менее ужасающим и унизительным, нежели собственное избиение. Интересно, как там Полина? Последнее, что видел Антон — как раз её силуэт, который нещадно стиснули в чужих толстых руках и утаскивали прочь. В голове снова неприятно кольнуло, и Петров прикрыл глаза. Все равно мало что можно увидеть на побеленном потолке, только если ты не шизофреник. Парень, вроде, был ментально здоров, вот только физический план оставлял желать лучшего, поэтому он просто заставил себя уснуть.

***

Резко подскочив с кровати, Пятифан ошалело посмотрел по сторонам. Ему снился кошмар о том, как его отец кричал, что Рома тряпка, раз решил оставить мать на произвол судьбы в таком состоянии; что он никчемный человек, ученик и, главное, сын. Слышать все это было ужасно, бедняга кидался папе в ноги, слёзно оправдываясь и всячески унижаясь, на что старший лишь презрительно отпихнул ревущего сына от себя со словами «Лучше бы твоя мать аборт сделала». Второй раз, от второго родителя. Его не оставляют в покое даже во сне, даже после предполагаемой смерти. Судя по ощущениям, Пятифан все ещё был жив. Желудок крутило, самого парня знобило и подташнивало, казалось, что он трижды вывернулся наизнанку, а привести его в порядок должным образом забыли, или просто не постарались. Когда в голове немного уложился факт собственного непрерванного существования, шатен окинул взглядом помещение. Кажется, больничная палата, рядом за ширмой ещё одна койка, но кто там лежит — не видно. Только едва-едва слышится противное пищание реанимационного монитора, непрерывно отслеживающего пульс пациента.        «— Интересно, кто там?» — думает юноша, а через пару секунд его кошмарит в заботливо поставленный рядом тазик, видимо, предусмотренный специально для таких случаев. Зрелище не самое приятное, однако Пятифан понимает, что кроме слюней и желчи ничего не вышло. Значит, он находится здесь продолжительное время. И ему промыли желудок. К счастью для парня, он этого совсем не помнит. Устало откинувшись на подушку, Рома чуть запрокидывает голову, ища позади себя кнопку вызова санитара. Ему не хочется созерцать продукты своей не самой приятной жизнедеятельности. Пара мгновений, и трясущаяся рука неаккуратно тыкает в красный кружок, что под небольшим давлением легко углубляется в пластиковую основу, перекрашенную невесть каким количеством краски в тщетных попытках придать ей подобающий вид. Пятифан знает эту больницу. Он был здесь не раз после массовых побоищ, в которые сам же лез или, в редких случаях, устраивал. Но палату эту видит впервые, хотя за его плечами с добрый десяток кратковременных больничных в тусклых помещениях маленького областного медицинского центра, куда доставляют людей со всех близлежащих окраин, из-за чего постоянно не хватает мест, лекарств и рабочих рук. Помнится, губернатор обещал поставить на это место большую, «настоящую» больницу, но, видимо, не сложилось, не фортануло. Как всегда деньги разлетелись в кошельки лениво восседающих у власти депутатов, и к самому губеру в карман. Смешно и печально одновременно: грустно осознавать, в какой глубокой бездне погрязло общество, какое количество коррупции и взяточничества расцветает прямо в центре области. Эгоистичность и лицемерие селятся в людях, когда они получают больше, чем могут унести. За такими невеселыми мыслями Рома и сам не заметил, как провалился в поверхностный неглубокий сон. Он слышал, как забрали тазик рядом с ним, поставили новый, но это не отпечаталось в памяти — дрема мешалась с реальностью, от чего все происходящее казалось не больше, чем просто сновидением, игрой измученного мозга, что не отдыхал нормально уже долгое время.

***

Пятифан приходит в более-менее осознанное состояние через день. Он уже сидит на краю кровати, очумело смотря на свои ноги, которыми не двигал, кажется, целую вечность. Мышцы, наверное, атрофировались с того момента, как тот давал им нагрузку в последний раз, хотя, на самом-то деле, прошло всего трое суток. Просто парню непривычно быть приклеенным к постели от собственного бессилия. За время пребывания здесь обстановка не изменилась: отгороженная шторкой постель с таинственным жильцом так и не открыла своего секрета, хотя каждые два часа какая-нибудь из санитарок приходила менять капельницы, однако занавеску одергивала с другой стороны от парня. Два раза в день, утром и вечером, к ним заглядывал доктор: приятный немолодой человек каноничной для своей профессии внешности, он что-то усердно записывал в своей, казалось, бесконечной папке. У самого Ромы уже была беседа с этим врачом, который представлял сразу несколько должностей в этом захолустье. Несчастный старик, работает за копейки, а труд конский… в принципе, ничего нового. Всё как всегда в России. Дмитрий Анатольевич, ведущий доктор,  будучи человеком расторопным и организованным, оперативно расспросил Пятифана о попытке суицида, причинах и лекарствах, название которых он благополучно забыл. Ну успокоительное и успокоительное, чего бубнеть-то… будет он забивать голову такими мелочами. Недовольно цыкнув, Димка (так прозвал Ромка старика), попросил его хотя бы попытаться вспомнить упаковку препарата. Успехом это не увенчалось, ещё и парень начал закипать, поэтому врач отступил. Ему не хотелось быть огретым чем-нибудь тяжёлым по голове, ведь никогда не знаешь, чего ожидать от этих неуравновешенных людей, которые решили прервать свою жизнь. Что вообще может подтолкнуть человека на такой отчаянный поступок? У Пятифана был ответ, но озвучивать его он не торопился. Зачем постороннему человеку знать о его личных переживаниях? И плевать он хотел с высокой колокольни, что это, так-то, необходимо для назначения лечения и прочей белиберды. За этот день его ни на секунду не покидала мысль о матери. И, нет, он не испытывал гнева, ярости или ненависти. В душе было чувство иррационального беспокойства и вполне обоснованной обиды. Не то, чтобы Ромка был злопамятным… просто поведение Алины ранило его в самое сердце, в ту часть, которую сам шатен так тщательно маскировал от окружающих и, главное, от себя. Когда так трепетно, кирпичик за кирпичиком, выставленную оборону прорвали одним метким ударом, который достиг своей цели с филигранной точностью, Рома сдался. Он никогда не был слабым, но тут собственная гордость сыграла злую шутку: он больше не видел смысла жить в мире, где уважения к нему нет. Ради чего? Этот вопрос мучал мальчика на протяжении всей своей короткой жизни. Он всегда находил причину. Самую маленькую и незначительную, притянутую за уши и высосанную из пальца, но находил. Когда, после последнего разговора с матерью, Пятифан задал себе этот вопрос, ответа не обнаружилось. На сей раз пустая голова отказывалась подкидывать возможные варианты. На этом и порешали. Своими переживаниями он, конечно, ни с кем не поделится. Потому что рассказать некому: такие интимные вещи он обсуждал разве что с мамой, но и та теперь казалась далёким, недоступным и чужим человеком. Врачу открываться он тоже не собирался. Ещё начнёт копаться в мозгах пацаненка, найдёт какой-нибудь выдуманный диагноз и, записав его неаккуратным почерком в медицинскую карту пациента, оформит отпуск в соседнее здание с очень «заманчивым» наименованием — дурка. Таким образом сбагрит со своих плеч ещё одного нерадивого больного. Тогда на жизни будет поставлен огромный жирный крест ещё более изощренным способом, чем это попытался сделать Ромка, ведь, как известно, психически нездоровых людей мало куда берут, и это касается не только работы. В палату зашла очередная медсестра, вытягивая шатена из прострации. Он подумал, что это к неизвестному соседу, но женщина, ломая догадку, направилась прямиком к Пятифану:       — Молодой человек, вас просит к себе в кабинет Дмитрий Анатольевич. Он разрешает вам пройтись самостоятельно, — Шаблонно выдаёт санитарка, смотря на Ромку, как на пустое место. Под этим взглядом становилось неуютно, поэтому он поспешил спрыгнуть с кровати, попутно забираясь ногами в тапочки. Раньше врач сам приходил к нему, теперь ему за каким-то лешим понадобилось вызывать парня лично. Что за секретность такая, и от кого они вообще прячутся? От полумертвого соседа по палате, который даже ни разу признаков жизни не показывал, или их через стены могут другие больные прослушивать? Бред какой. Но делать нечего, поэтому Пятифан, состроив недовольное лицо, поплелся вслед за медсестрой. Когда он сделал первый шаг, голова закружилась, и парень рисковал упасть на пол, если бы не вовремя выставленная рука провожатой, что поддержала его за локоть. Покачав головой на «Я сам справлюсь, не маленький» от Ромы, санитарка только тяжко вздохнула:       — Да ты как новорождённый олененок, даже на копыта встать не можешь, какое, к черту, «Сам»? Тебя из трубки кормят чуть ли не насильно, так ты ещё и выпендриваться успеваешь, — Запричитала женщина, которая, видно, повидала не один подобный случай. Синяки под её глазами говорили больше, чем сказал бы личный дневник: доля у неё тяжкая, — но оно и к лучшему: раз язвишь, значит, идёшь на поправку. Ой, горе луковое… ну и зачем тебе было вот так с собой поступать? Проверить себя захотелось? Молодец, проверил — чуть кони не двинул. Ну что за поколение… Дальше Пятифан медсестру не слушал. Думается ему, он ещё получит порцию упрёков и люлеев от своей мамы, поэтому выносить пытку дважды не хотелось. Пройдя прямо по коридору, а затем свернув направо, визитеры подошли к обветшалой двери с поцарапанной в нескольких местах табличкой: " Д. А. Симонов, заведующий». Заведующий чего разобрать было, конечно, трудно — добрая половина букв стерлась. Женщина распахнула дверь и все с тем же усталым выражением лица пропустила парнишку перед собой. Войдя в просторный кабинет, уставленный стеллажами с различными наградами, книгами и пособиями, Рома первым делом увидел седого мужчину в кресле напротив, а затем взгляд метнулся влево. Тут уж Пятифан оробел: перед ним стоял участковый. Он повернулся к окну, поджал губы и заговорил с ним, как со старым знакомым:       — Ну что, Ромк, вляпался ты опять. И не просто за хулиганство, друг мой… тут уж, если подтвердится, то тебе настоящий срок светит, — Такое резкое начало огорошило парня и он, не до конца понимая сути сказанных слов, просто промолчал. Для участкового это было более, чем красноречивым ответом, — Знаешь ведь, что за обвинения в твою сторону выдвинули. Ты лучше сам расскажи, быть может, и срок тебе урежут за чистосердечное. Пятифан осел на рядом стоящий стул. Он ничего не понимал. Неужели… неужели он так отмудохал Семена, что тот не постыдился заяву кинуть? А ведь этому инциденту вся школа свидетелями была. Не отвертишься. Да ну, бред. Его рано оттащили от Бабурина, он даже помять как следует его не успел. Тогда что?       — Не хочешь говорить? Ну, тогда пеняй на себя. Как только пострадавший очнется и подтвердит твоё участие, можешь сушить сухари, ничто тебя не спасёт, будь уверен, — В голосе участкового проскальзывали нотки жалости, да и в принципе он говорил тихо, даже не пытаясь как-то задеть Рому. Алексей Николаевич был знаком с мамой парнишки ещё до переезда: они вместе учились какое-то время, потому и самого сорванца участковый знал с пелёнок. Жалко мальчика, да ведь он сам дров наломал. У Пятифана внутри все завязалось в тугой узел. Вдруг вспомнились пустые глаза Антона. Ещё никогда он не чувствовал всей тяжести своих поступков так отчётливо. Но, если выловили его, значит, и соучастники будут пойманы. Радовало хотя бы это. Теперь Бяша и Семён получат свое. Конечно, наказания таким Макаром не облегчить, зато душевное состояние Пятифана будет немного лучше.       — Я вас понял, — Выдавил из себя Рома и, сглотнув, встал, чтобы уйти. Но его остановила фраза, сказанная Алексеем Николаевичем. После неё внутри что-то оборвалось:       — Послушай, Ром. Твои одноклассники рассказали, как наблюдали за этим. Мы думали, что они пытаются снять с себя вину, но за них поручилась Полина. Она девочка хорошая, и обманывать не станет, так что последним этапом мы допрашиваем Антона, — Вымученно потерев переносицу, мужчина продолжил, — Все против тебя, Ромк. Вряд ли Тошка встанет на твою сторону. Твоя мама ещё не знает. Постарайся сказать ей… в ближайшее время, хорошо? Мама. Вот кого в первую очередь подвёл Пятифан. И без того нестабильная, имеющая пагубную зависимость, способная чуть ли не убить и живущая ради своего сына, Алина могла не выдержать его потери. И тогда пиши пропало. Более ужасного сценария быть не может. Широко распахнув глаза и уставившись на участкового, Рома в немой мольбе выражал все эмоции, просьбы и сожаления. Не выдержав взгляда мальчика, мужчина переключился на медсестру, хватаясь за шанс сплавить Пятифана поскорее, как за спасательный круг:       — Елизавета, отведите, пожалуйста, Рому обратно в палату. Я все ему сказал. Спасибо, — Ну ведь должен был быть способ откосить, и он был определённо известен этому человеку! Просто он не хотел помочь! А после все как в тумане: вот парень кричит, вот кидается на Алексея Николаевича с кулаками… через минуту он уже с заломанными руками бредет по коридору наверх, обливая всех и вся оскорблениями, какие ещё поискать нужно. Такое красноречие можно услышать только из уст взбешенного человека. В глазах плывёт, треклятые слезы катятся по щекам и чувствуются кожей так, словно льют кислоту. Пятифану было противно от самого себя. Все, что он считал правильным, оказалось чистой ложью. Он видел только одну сторону медали но, стоило ей повернуться, как все принципы полетели к чертям. Рома смотрел слишком узко, и теперь платит за свою недальновидность. Но цена слишком высока. Когда его буквально запихали в палату, парень даже не сопротивляется. Ему теперь все равно. Он не чувствует ничего, кроме опустошающей боли. Мама без него не протянет. Он её и так едва-едва приводит в чувства после пьянок, а сама она точно загнется от алкоголя за две недели в лучшем случае. И тут в голове щёлкает. Сосед. Его сосед, который лежит с ним в одной палате. Может ли он быть… Лелея в сердце надежду, Пятифан подбегает к огороженной кровати и одним резким движением распахивает шторку. Из-под одеяла на него смотрит бледное лицо мирно спящего мальчика, в котором Рома узнает Антона. Овальный синяк на щеке подтверждает, что это не кто иной, как Петров. Врачи говорили что-то о чрезмерной сонливости пациента и о том, что он почти не реагирует на внешние раздражители, поэтому Пятифан и представить себе не мог, что корень главной его проблемы находится под носом. Антон был похож на мертвеца: чуть ли не синие губы, болезненная белоснежность кожи, и лишь мерно вздымающаяся грудная клетка да монитор, отслеживающий пульс, подсказывали, что он ещё жив. Петров казался фарфоровой куклой, которую очень легко разбить, стоит только приложить немного усилий… Пятифан метался между двумя огнями. Сейчас в его полной власти находится человек, который может парой слов отправить Ромку в колонию для несовершеннолетних. Или, напротив, спасти его жизнь и дать ложные показания, но шанс так мал, что почти равен нулю. Зажмурив глаза и безрезультатно попытавшись собрать мысли в кучу, шатен принимает внутри себя решение. В последний раз глянув на Петрова, он резко двигает шторку, прикрывая кровать мальчика, и с глухим ударом падает к себе на кровать. Он не опустится до такой степени, чтобы ударить совершенно беспомощного. В нем все ещё играли остатки гордости и самоуважения.

***

Бог его знает, какими силами Антон заставил себя не дёргаться, пока Ромка облизывал его взглядом. Он уж было подумал, что пришёл его час во второй раз за неделю, но пронесло. Петров пялил в потолок уже около получаса, не желая вызывать медсестёр, которые, определённо, начали бы кудахтать около него как курицы наседки. Он и так помнит свои минуты бодрствования вскользь, словно только наблюдал со стороны. И ему это не нравилось. Хотелось наконец почувствовать контроль над своим телом, осознать, что происходит, хотя бы боль ощутить, чтобы понимать, что ты все ещё жив, но напичканный таблетками Антон не мог позволить себе такой роскоши до сегодняшнего дня. В какой-то момент снова открыв глаза, парень приготовился увидеть размытые силуэты и услышать едва заметное, но от этого не менее противное пищание уже приевшегося своим бесконечным «пилик-пилик» монитора, но вместо этого мир наконец пожалел и без того настрадавшегося мальчика, подарив ему чёткое зрение и более-менее ясный ум. Такую радость Петров испытывал разве что в детстве, когда ему впервые показали Олю. Кстати о ней: интересно, как у сестрёнки дела? Наверное, переживает жутко. Для Антона она всегда была маленьким домашним солнышком, способным осветить небольшую и уютную комнату парня одной своей белозубой улыбкой. Он соскучился по дому. Даже по его угнетающей атмосфере и вечно ругающимся родителям. Горько вздохнув, парень все-таки нажимает на кнопку вызова сестёр. Ему не пришлось даже шевелиться: под рукой лежал маленький включатель с кругляшом посередине. Понять, для чего он нужен, было нетрудно. Через минуту около кровати Антона собралась целая туча народу. В ней были и санитарки, и врач, и, кажется, полицейский, если судить по форме. Та-ак, Петров догадывается, чего от него хотят. Он пока не знает, как поступить. Не понимает, но что-то подсказывает, что ответ придёт сам собой чуть позже. Своей чуйке парень доверял.       — Ну, с добрым утром, что ли, соня, — Первой подала голос светловолосая девушка приятной наружности. Она чем-то напоминала Антону модель с обложек глянцевых журналов, которые он рассматривал на прилавках, когда вся семья Петровых жила в большом городе, — Как самочувствие? Где болит? Говорить можешь? Расслабившийся за время постоянного сна мозг Антона не был готов к такому граду вопросов, поэтому он только открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, понимая, что упустил мысль. Вопросительно поднявшая бровь сестра ждала ответа, однако её молчание перебил доктор:       — Светлана, успокойтесь, он ещё не готов к такому напору. Вряд ли он помнит даже, как говорить, а вы его закидали, — Конечно, врач немного преукрасил, ведь Петров не забыл, как общаться с людьми, просто немного отвык. Девушка от этих слов притихла, обиженно надув и без того пухлые губы, а Дмитрий Анатольевич тем временем перестал обращать на неё внимание, полностью переключившись на своего пациента: — Антон, вы ведь понимаете, что я говорю? Странный вопрос. Конечно он понимает, просто ещё не соображает в быстром темпе. Чего сразу из него дауна-то делать? Мальчик кивнул в знак согласия. Удовлетворенно хмыкнув, доктор записал что-то в своей папке карандашом. Наверное, там карточка Петрова с ходом болезни. Интересно, сколько дней он вот так просто пролежал на капельницах?       — Хорошо. Вы можете шевелить руками? — Словно специально давая такие глупые задания, врач уже начинал подбешивать. От былой радости не осталось и следа. Да и как бы она удержалась, когда на тебя, словно в зоопарке на животное, смотрят пять пар заинтересованных глаз? Проигнорировав свои эмоции, парень приподнял левую руку: ту, что была без капельницы. Получилось весьма удачно, — Ага, так… а ногами? Раздражённо выдохнув, Антон попытался согнуть ногу в колене. Вышло хуже, чем с рукой, но особых затруднений тоже не вызвало, только лёгкую боль. Отлично, теперь от него отстанут? Парень уже трижды пожалел, что нажал на эту чёртову кнопку, будь она неладна. Ну вот кто его за пальцы тянул?       — Отлично! Я рад вашим успехам, — Посмеявшись над излишне недовольным взглядом Петрова, Дмитрий Анатольевич обернулся к участковому, — Ну что, раз он такие мины строит, значит, сможет и на ваши вопросы ответить. Дерзайте, но не задерживайтесь слишком долго и будте поаккуратнее в выборе слов, — Проинструктировав сотрудника полиции, врач выгнал из кабинета медсестёр. Вышел и, предположительно, сосед по палате: по полу прошаркала ещё одна пара ног. Н-да, остаться наедине и подвергнуться строгому допросу хороших перспектив не сулило, но без этого, видимо, никак. Рано или поздно все равно бы с него стрясли, что да как. Родители, наверное, с ума посходили за то время, что Антон провел в больнице. Только бы они ссориться больше не начали…       — Итак, начнём. Антон, я — Алексей Николаевич. Меня прикрепили к Вашему делу, и я должен Вас допросить, — Официальный тон и общая холодность заставляли на подсознательном уровне опасаться этого человека. Будь Петров хоть чуть-чуть трусливее, он бы уже, наверное, триста раз притворился слишком уставшим. Но нет. Для мальчика этот разговор был нечтом, что стоит преодолеть и забыть. Глубоко вздохнув, он кивнул. Говорить пока не хотелось. Лучше поберечь силы для дальнейшего диалога.       — Хорошо. В таком случае, я не отберу у вас много времени, — Порывшись в своих листочках и выуживая оттуда небольшую бумажку, участковый начал: — Вы шли со школы, когда вас избили? Немое утверждение.       — Вас избили другие школьники? Да.       — Он был один? Нет, трое. Их было трое, и в комплекте с ними шла одна девушка по имени Полина. Хотелось бы поинтересоваться, как она, но вряд ли Алексей Николаевич сам это знает. Парень отрицательно помотал головой.       — Странно… у нас на руках другая информация. Значит, их было насколько? Вот отсюда начались сомнения: а стоит ли вообще посвящать полицию в детали? Антону ещё учиться в этой школе несколько лет и, если эти самые несколько лет его будут дёргать за крысятничество, о нормальной жизни можно забыть. Не то, чтобы он сейчас её видел, но так хотя бы шанс был. Увидев заминку собеседника, участковый смекнул, в каком направлении движутся мысли Петрова, и попытался его успокоить:       — Если Вы подтвердите личности этих людей, они, скорее всего, отправляется в колонию для несовершеннолетних. Вам ничего не грозит, — Сказал полицейский. Его речь совсем не вязалась с внешним видом человека простого и понимающего, но, наверное, его просто о заставляла говорить так должность, — Среди них был Рома Пятифан? При этом вопросе глаза Алексея Николаевича блеснули заинтересованностью. Необычная реакция. Насколько хорошо мужчина знает этого хулигана? Небось, не раз ему приходилось разбираться с последствиями его пакостей, вот и привязался. Антон внезапно вспомнил, как Пятифан заглянул к нему. Он видел его расплывчато, но парень был настолько близко, что можно разобрать выражение лица: донельзя испуганные глаза, сочетание беспомощности и страха, где-то в глубине, кажется, раскаяние… дикая смесь, от которой становилось не по себе. Было видно, что эмоции настоящие. Стало жалко Рому. Сейчас перед Петровым стоял выбор: сказать правду, или чуть-чуть соврать. Он в любом случае собирался оставить в своём состоянии виноватых, и вопрос лишь в том, кого именно. Хотелось, чтобы люди, заставившие его провести ближайшее время прикованным к этой койке, были наказаны по всей строгости, но это безнадёжное лицо Пятифана отказывалось выходить из головы. Кажется, Полина говорила что-то о смерти его отца на войне… быть может, он не хочет оставлять маму одну? Сбоку послышалось ожидающее «кхм-кхм». Нужно было срочно что-то отвечать. Переведя взгляд с неопределенной точки на участкового, Антон встретился с глазами, полными надежды и мольбы. Словно Полицейский просил сказать, что Ромка не виноват. Что не его ноги оставили синевато-желтые отметины по всему телу юноши, что его даже близко эта ситуация не касалась. Внутри что-то щелкнуло. Пятифан не так безнадежен, как кажется на первый взгляд. Ему просто стоит научиться контролировать себя. Решение пришло само собой. Впервые за длительное время блондин заговорил осипшим и неестественно низким для себя голосом:       — Семён. Бабурин… Бурят. Бяша. Больше никого не видел. Не было Ромы. Только они. На лице Алексея Николаевича расплылась облегчённая улыбка, в то время как Петров силился понять, с какого счастья Пятифану был предоставлен второй шанс, и насколько опрометчиво он сейчас поступил.