Путь Ведьмака

      Этим летом Весемир собирался вернуться на большак. В крепости было достаточно наставников для молодняка, а ему, откровенно говоря, осточертело торчать в Каэр Морхене. Поэтому ведьмак попрощался с собратьями и пошел седлать лошадь.       — Ну что, подруга, снова мы с тобой в путь отправляемся? — Весемир улыбнулся и потрепал лошадь со странной кличкой Химера по холке. Молодая кобыла бурой масти с черными гривой и хвостом согласно всхрапнула, нетерпеливо взрывая копытом землю.       — Береги себя, Весемир! — Болеслав, крепкий ведьмак с короткими темными волосами и шрамом, рассекающим правую бровь и лоб, обнял собрата.       — Постараюсь, но ничего не обещаю, — улыбнулся мужчина.       — Весемир! Весемир! — ведьмак обернулся и строго посмотрел на мальчика, выбегающего из крепости.       — Геральт, в чем дело?       — Я хотел попрощаться, — запыхавшийся мальчик виновато переступил с ноги на ногу, уставившись в землю.       — Ты ведь вернешься? — яркие зеленые глаза с надеждой посмотрели в кошачьи Весемира. Ведьмак вздохнул, хотел бы он подбодрить мальчика, согласиться с ним… Но вслух сказал лишь:       — Никто не знает, Геральт.       Мальчик нахмурился и вздохнул. Мужчина потрепал его по лохматой рыжей макушке и ловко вскочил на лошадь.       — Присмотри за ним, — обращаясь к Болеславу, Весемир взглядом указал на Геральта и сразу пустил Химеру вскачь. Тот кивнул и шепнул вслед удаляющейся фигуре:       — Удачи на Пути, брат.

***

      Эскель всегда был добрым и честным мальчиком, хоть и немного хулиганистым. Последний факт обычно болезненно сказывался на его пятой точке, и за свою излишнюю любознательность, наглость, а порой и неуклюжесть, он получал в два раза больше сверстников. Мальчик не любил подслушивать, но пытливость и на сей раз взяла свое, поэтому услышав у входа в родной дом, как родители о чем то разговаривают со старостой деревни, он решил немного подслушать и заглянул в щелку.       — Почему ты выбрал именно его?! — возмущалась мать мальчика. — Почему не Янека?!        Эскель сильнее прильнул к двери. Причем здесь Янек?       — Янек только оправился после болезни, он еще слаб, а Ему нужен крепкий мальчик, — возразил староста.       — Или может потому что Янек — твой сын?! — почти прорычал не вступавший до этого в спор отец Эскеля.       — Если бы перед выбором встали все жители деревни или Янек, я бы без колебаний отдал Янека, чтобы спасти всю деревню! — повысил голос староста. — Один мальчик в год за то, чтобы мы могли жить и охотиться спокойно, не такая высокая цена!        Эскель шокировано выдохнул, к чему староста клонит?       — Он же совсем ребенок, Януш! — умоляюще произнесла мать мальчика.       — Все они дети. В конце концов, родите еще одного, это не проблема, — отрезал староста. — Лучше гордитесь – Эскелю выпала честь спасти всех нас в этом году.       — Ему выпал шанс быть заживо съеденным чудовищем! — услышал мальчик дрожащий от гнева голос отца.       — Выхода нет, — Януш вздохнул. — Ты ведь это лучше меня знаешь.       — Выхода нет… — со вздохом повторил отец мальчика.       — Но ведь он наш сын… Януш, прошу… — снова раздался женский голос.        Мальчик за дверью не мог видеть, как его отец положил руку на уже начинавший округляться животик жены.       — Мы справимся, — шепнул он ей. — И никогда не забудем Эскеля.        Мальчик шумно выдохнул и отступил назад, ступенька под ногами предательски скрипнула.       — Что это?       — Похоже, нас подслушивают.       — Надо найти Эскеля.        Звук шагов за дверью мальчик уже не слышал, потому что мчался прочь со всех ног, сердце бешено колотилось в груди. Он бежал мимо соседей, расталкивая их руками, и мальчишек, с которыми еще утром играл. Он не слышал как взрослые кричали ему вслед:       — Куда ты побег, недотепа?!       Он бежал, падал, вставал и снова бежал. В голове мелькали обрывки подслушанных фраз:       — Почему ты выбрал его?!       — Один мальчик в год, не такая высокая цена!       — Он ведь наш сын!       — Мы его не забудем…        В детской голове постепенно складывалась картина событий. Каждый год в деревне пропадал мальчик, но дети не знали, куда. Теперь Эскель узнал, и понимал, что он следующий. Запнувшись об очередной корень, торчащий из земли, Эскель растянулся на пыльной земле.       — Вот ты где, курвин сын! Убежать вздумал? — староста сгреб его за загривок и слегка потряс.       — Отпусти, падла! Отпусти меня! — Эскель забился, словно пойманный в силки зверек, но вырваться из стальной хватки так и не смог.       — Не пойду, не заставите! Су-у-ки! — взвыл Эскель, когда староста обхватил его со спины, прижав руки к бокам, и медленно повел обратно к дому.       — Пойдешь, сучонок, пойдешь… — приговаривал староста.       Около дома Эскеля потихоньку скапливался народ, детей и молодых девчонок среди людей не было, видно, ребятню разогнали по домам и следили за ними.       — Суки! Падлы! Отпустите меня! Не-е-ет! — не переставая кричать, мальчик брыкался, пытаясь хотя бы пнуть здоровенного Януша, но разве смог бы он вырваться? Когда Эскеля поставили на землю, он ощутил глухой удар по голове сзади, и мир вокруг тут же погас.       Старики в толпе неодобрительно качали головами, кто-то из женщин вытирал слезы. Эскель, может, и был не самым послушным мальчишкой, но всем было его жаль, хотя народ и понимал — это вынужденная мера.       — Нечего тут сопли распускать! — прикрикнул Януш на всхлипнувшую мать мальчика. — Не он первый, не он и последний, — староста хотел было подобрать с земли маленькое бессознательное тело мальчика, но его отец не дал этого сделать.       — Это все-таки мой сын, Януш, — хмуро сказал он, нежно беря мальчика на руки. Его голова безвольно болталась, а темные волосы намокли и слиплись от крови, проступившей после удара.       — Как скажешь, Чеслав, — буркнул староста, уступая мужчине дорогу.       Медленно и скорбно крестьяне пошли вглубь леса, на жертвенную поляну, на которой собрались вокруг старой толстой берёзы. Дерево отличалось от других в лесу, оно словно пропиталось кровью мальчиков, проливавшейся на него не первый год. Мощный ствол покрывал мох, глубокие царапины и темные, впитавшиеся в кору пятна невинной крови. Под этой березой не росла трава, а земля вокруг стала неприятного бурого цвета… На поляне можно было найти старую, изодранную, окровавленную одежку и сломанные косточки, слишком маленькие, чтобы принадлежать взрослому человеку…       С Эскеля сняли рубаху, и Чеслав прижал бесчувственного сына к стволу, пока Януш накрепко привязывал его жесткой веревкой, заведя худенькие руки назад. Когда последний узел был завязан, Эскель вздрогнул всем телом и, зажмурившись, медленно поднял голову.       — Что…происходит?.. — хрипло спросил он, открывая глаза и вглядываясь в присутствующих. Его тошнило, а голова сильно болела. Многие крестьяне виновато отводили взгляд, лишь бы не смотреть в полные ужаса глаза мальчика.       — Отвяжите меня! — Эскель задергался, пытаясь вырваться из плена.       — Эскель, родненький. Ты прости нас, окаянных… — добрая старушка Марта, которая всегда угощала мальчишек выпечкой, вытирала глаза платочком.       — Нет! Отвяжите меня! Мама! Папа! — Эскель с надеждой посмотрел на родителей.       — Мы не можем, малыш, — выдавил Чеслав, избегая смотреть сыну в глаза.       — Почему?! За что?! Что я сделал?! — закричал мальчик. Он не понимал, чем заслужил такое предательство? Слезы обиды защипали глаза. Он ведь случайно то ведро с молоком разлил, неужели за это?.. Или, за то, что разбил глиняную крынку? За это он заслужил такую участь?       Люди, которых он знал всю свою недолгую жизнь, взялись за руки, образовали круг и начали хором напевать незнакомую песню, от которой у Эскеля все холодело внутри: Вот из рода человеческий сын, Душою не сломлен, И тьмою не скормлен, Душа его как капля чиста…       — Ты ни в чем не виноват, мой мальчик… Прости нас, но так нужно… — мать мальчика, вытирая слезы, надела ему на голову венок из брусники и погладила по щеке.       — Нет! Нет, хватит! — Эскель попытался тряхнуть головой и скинуть венок, но тут же пожалел об этом — голова закружилась, его начало мутить, а песня, как назло, зазвучала громче: Прими наш дар и отведай души, Приди, на наш зов, на песню свою, Пора нам начать тебя восхвалять, Защита твоя так сильна, а плата за неё мала, Идет с древности наш договор, Чтят поколения наш уговор…       — Прости нас, если сможешь, Эскель. Просто знай, мы очень любим тебя, но не могли поступить иначе… — прошептала женщина и отступила в сторону, присоединяясь к поющим, которые начали водить хоровод вокруг дерева. Поля пусть цветут, деревья растут, Жизнь меняем на силу твою, И пусть Солнце светит нам до конца, Пусть народ помнит и верит в тебя.       Хор голосов нагонял жути на Эскеля, он отчаянно забился в веревках, и они больно впились в кожу, а к горлу начала подступать тошнота. В голове болезненно отдавались строчки песни, которые, как ему казалось, навсегда высеклись в памяти, подобно словам на камне. Прими наш дар, и отведай души, Приди на наш зов, на песню свою, Неважно, пройдут столетий года, Деревня чтит, хранитель, тебя!       От ходящих кругом людей у Эскеля начало темнеть в глазах. Он едва мог разглядеть лицо отца, когда тот подошел к нему с деревянной миской в руках, в которой были измельченные ягоды брусники. Мужчина измазал лицо сына ягодами и вздрогнул, когда Эскель поднял заплаканные глаза и прошептал:       — Не делай этого… пожалуйста… Хранитель наш, приди сюда. В дом, что хранишь ты без сна. Помним и верим тебе до конца.       Чеслав потупил взор и ничего не ответил. Лишь отступил, пропуская вперед Януша. Староста нехотя вынул из-за пазухи большой кинжал с резной рукоятью и свободной рукой схватил мальчика за волосы, прижимая его затылком к дереву.       — Прости, парень. Так надо… — произнес он и, набрав в грудь побольше воздуха, поднес кинжал к лицу Эскеля. Мальчик дико закричал, когда лезвие коснулось кожи, оставляя глубокие порезы. Крепкая рука сжала волосы сильнее, удерживая голову на месте.       Эскель истошно вопил, пытаясь уйти от боли, но в итоге лишь сильнее напарывался на лезвие, которое безжалостно резало детское лицо. Первый порез протянулся через щеку, задев правую бровь и губы. Второй рассек скулу и ушел к уголку рта. Третий, чуть подальше от предыдущего, перечеркнул щеку и встретился с другой раной у подбородка. Еще пара порезов изуродовали нижнюю челюсть мальчика, прежде чем лезвие, наконец, от него убрали. Эскель чувствовал, как расходится под ножом каждый сантиметр кожи, и непрерывно крича, пару раз дернутся, из-за чего лезвие соскользнуло, делая раны еще более длинными и кривыми. Из глаз текли слезы, заливая раны и причиняя еще большую боль. Эскель забыл о головной боли, она не могла сравниться с теми муками, которые он испытывал от порезов. Он все чувствовал и четко видел виноватый взгляд Януша, пока кровь не залила правый глаз. В крови это древо уже не одной, Скорее приди и жертву забери, Подходит к концу сей ритуал, Пора уходить, чтобы Хранителю не навредить.***       Кровь капала на голые плечи, грудь и живот. Заливала штаны, стекала по стволу дерева и капала на землю, которая жадно впитывала ее. Крики Эскеля превратились в надрывные рыдания и поскуливания. В затуманенной болью голове остался лишь один вопрос…       За что?       Он чувствовал, как кто-то разжал его зубы и сунул в рот скрученный платок, завязывая узел на затылке, но не стал сопротивляться.       — Вот так, достаточно криков… Запах крови его приведет… Прощай, Эскель… — мальчик был уверен, что знает обладателя голоса, но никак не мог вспомнить или увидеть: левый глаз застилали слезы, а правый — кровь. Эскель что-то промычал, и поднял внезапно ставшую тяжелой голову. С трудом сморгнув слезы он увидел, что поляна пуста, а песню уже никто не поет.       Невнятно что-то промычав, Эскель снова забился в веревках, а услышав треск ветвей, замер. Среди густых зарослей показалось нечто, при виде чего мальчик решил, что сердце сейчас выпрыгнет из груди, проломив ребра. Огромное рогатое чудовище медленно вышло на поляну и замерло, рассматривая жертву. От ужаса мальчик даже задержал дыхание, не отводя способный видеть глаз от монстра. Чудовище нагнуло голову, напоминающую лосиный череп, и сделало шаг в сторону жертвы. Внутри Эскеля все оборвалось, он отчаянно забился в путах и протестующе замычал, вместе с тем понимая — ему не спастись… Чудище уже занесло словно бы древесную руку с длинными когтями над мальчиком, как вдруг из кустов донесся голос:       — Почему бы тебе не напасть на того, кто сильнее ребенка?       На поляну вышел незнакомый Эскелю мужчина, в одной руке которого был огромный меч. Оскалившись он перехватил меч поудобнее и произнес:       — Оставь мальчика в покое.       Монстр повернулся к мужчине и, зарычав, тут же на него бросился. Незнакомец двигался быстро, резко и точно, нанося противнику удары. В пылу драки чудовище все-таки задело Эскеля, царапнув когтями по левому плечу. Крик мальчика приглушил кляп, в который он впился зубами, зажмурив глаза. Снова закапала кровь… Он не видел, как пал поверженный монстр, и как незнакомец отрезал ему голову. Когда мужчина подошел к нему, Эскель уже балансировал на грани сознания.       — Стрыга меня задери, кто же так тебя… — голос звучал рядом, совсем рядом… А потом мальчик почувствовал, что пропитанные кровью веревки разрезали, и они упали на землю. Ноги совсем не держали, он не смог на них устоять. Мужчина аккуратно подхватил его, куда-то понес, а потом бережно опустил на землю, подложив что-то под голову, и вытащил кляп изо рта. Эскель жалобно застонал, размытый силуэт приблизился. В глазах начало темнеть.       — Холера! Эй, парень! Не смей мне тут умирать, слышишь?!       Эскелю показалось, что на него смотрели светящиеся желтые глаза. Больно… Очень больно… Хотелось провалиться в спасительную темноту и не чувствовать боли… Хотелось вообще больше ничего не чувствовать… Через мгновение небеса или же судьба сжалилась над ним, обволакивая заветной темнотой.