Бисер миллионов костров

      Первых трех вытащили на небольшую проплешину посреди двора. Женщины голосили, дети шныряли по-дурости меж их юбок и бросались друг на друга, мужики то на них зыркали, то шморгали носами красновато-наливными и шапки потрепанные снимали. На колодку уложили руки первой из тех трех: русоволосая, в перепачканном сажей исподнем, побитая изрядно, уже даже не пускающая слез. Видимо, она была единственной, кто принял свою участь.       Хруст кости под топором похож на треск ветки (разве что не такой звонкий и хлесткий). Уши заполнил визг, гомон детей, топтание по хлюпающим лужам из дождевой воды, песка и коровьего дерьма, отборный мат откуда-то справа. Дополнили эту картину упавшие в жижу руки и женский пронзительный крик. За руками в жижу упало и бьющееся в судорогах тело. Его неохотно отодвинули в сторону плоской стороной топора.       «Следующую шлюху давай сюда!», - амбал обтер лезвие о свой передник и махнул рукой в сторону оставшихся двух женщин.       «Понравилось с дьяволом кувыркаться, а?» - в этот раз он не удержался от плевка и от того, чтобы и без того изрядно изувеченное лицо провезти по колодке с остатками ало-багряного зеркала кровяной лужи. Ее вырвало. После еще раз куда-то за колодку. Она заходилась всхлипами: некогда уважаемая жительница, которая помогла увидеть свет не одному здешнему ребенку, которую знал каждый местный, сейчас она сплевывала кисловатую слюну, изможденная, изувеченная, окутанная запахом собственной рвоты, чужой крови и солоноватой грязи, в которой стояла на коленях. «Какое же счастье, что в глаза им смотреть теперь не придется», - а сама кричит от боли. Топор отсек руки, а после и надломил старческую обветшалую шею у изгиба к плечу. От тела избавились также.       Третья девушка была по природе своей изувечена. Она передвигала перекошенными босыми ногами, оставляя на более плотных островках жижи следы. Руки ее были слишком худы и изогнуты в неестественной позе. Перекошенный рот то и дело пускал слюну после пронзительного «Мама? Мама! Мамочка!» На вид ей было лет за двадцать, в душе, пожалуй, она породнилась бы с совсем еще зеленым ребенком. «Может, оно и к добру, что ты не до конца понимаешь, что происходит», - один из наблюдающих натянул сильнее капюшон, укрываясь от ветра и измороси, что заполнили этот день паром и туманами.       «Мамочка! Меня мамочка должна забрать!»       Босые ноги неуклюже переступали, пропуская жижу и сбившийся песок меж пальцев. «Мамочка!» Ее рывком развернули к колодке и буквально опрокинули на нее, всему излишне любопытному народу являя окровавленные худые бедра, грязь, оставшуюся под коленями от рабочих перчаток и алое, подгнившее ободком по кругу, пятно, затекшее по ткани от бедер до поясницы. Сердце стоявшего в толпе замерло: «Ни капли жалости. Даже к изувеченным, детям еще по разуму своему. Бессмысленная жестокость. Звери». А ей ведь, жестокостью той самой, пропиталась вся площадь, все закутки и все люди, стоявшие вокруг этого публичного унижения с известным печальным финалом. «Твоим мукам пришел конец, дитя. В добрый дальний», - колдун машинально сильнее сжал лямку сумки, перекинутой через плечо как раз в тот момент, когда под детский плач топор сделал последние два взмаха.       Толпа загудела и стала постепенно расходиться: хлеба мнимого они получили, зрелищ и подавно. Тела предали пламени в стороне, не особо утрудившись мыслями о том, как удушать будет это еще несколько дней к ряду. Парень в капюшоне, стоявший все это время поодаль, поспешил покинуть площадь до того момента, как людей станет меньше, и он уже не сможет так свободно находиться в поселении. Мародерствовать не хотелось, но повитухе все равно ее добро уже не понадобится. Он проник в дом через дверь с пристройки и поспешил набить себе сумку записями, банками с травами и несколькими амулетами. Когда же незваный гость только собрался уходить, заслышал разговор идущих к дому. Надо было бежать, пока его не заметили. Перемахнув через опрокинутые чугуны и разбросанные вещи, он поспешил удалиться, до самой черты леса не замедляя бег и не оглядываясь.       Ему всегда казалось, что они преследуют. Всегда казалось, что вилы ребра щекотали, в спину упирались, а запястья ныли порой. На деле – на погоду и от многочасовых практик, в голове и видениях их ежесекундно рубили топором. Убедившись, что погони за ним нет, колдун проскользнул вниз по склону и оттуда поплелся в сторону своего дома, на ходу рассматривая улов и то выбрасывая добычу, то запихивая ее обратно в сумку. Раньше муки совести захлестывали с головой, после же пришло осознание, что эти бесценные (и не очень) вещи могут быть крайне полезны для благих дел, а неразумные простаки это просто угробят все раньше, чем перекрестятся и сплюнут за пазуху.       Путник замер, заслышав чужое тяжелое дыхание, замедлил шаг и осмотрелся, набирая на кончиках пальцев слабые искры. Он уже был на половине пути до избы, а ведь хотелось дойти без приключений. Дыхание казалось все ближе, к тому же за спиной послышался шелест, легкая поступь. Колдун замер и уже был готов занести руку для удара, как из поросли показался заяц. Глуповатое ушастое создание несколько раз дернуло коричневатым треугольником носа и перемялось с лапы на лапу. Рука тут же погасла, и парень в капюшоне продолжил свой шаг. «Можно было бы его на ужин, конечно», - он обернулся на место, где видел ушастого, но там было уже пусто.       Он продолжил шаг. И так и не услышал заячий визг под мощными лапами у себя за спиной, стоило ему отойти достаточно далеко.