Бисер миллионов костров

      Еще в детстве ему рассказывала матушка байки про Хозяина Леса. «То волколак, Сережа, и лапы огромные у него, не по телу его звериному, а тело его как мужиков пара ростом, вот такой он, вот такой будет, и шерсть его сбитая, и зубы меры не знают, и пасть его смердит трупами пожранными», - она всегда руками дотянуться до потолка пыталась, да только очень скоро плевала на это дело и забывала до следующего побега сына в Лес.       «Коль непомерный такой, что же я ни разу не приметил его», - юноша забывал о ее словах и предостережениях в ту же минуту. – «Глупые сказки для сопляков, чтобы не бегали из дому». Оно ведь так всегда: если беда случится, то не с нами, если сами не проживем, ценности опыта не осознаем, если сами не будем на волосок от смерти, не распробуем жизни вкус.       Встреча с волколаком была в его воображении куда интереснее домашнего быта, который свалился на плечи еще задолго до смерти отца. Вот он храбро встречает Хозяина Леса лицом к лицу, вот он собирает всю магическую силу в ладонях, призывает сам Ветер и удивляет своей магией, а тот и не смеет ему, Сереже, перечить, шаг назад делает, признает равным его. И не трогает ни колдуна, ни семьи его, ни поселение, у которого теперь появился защитник. Защитник, которому по силе не котенок слепой, не какой-то глупый царек или князек, а сам Хозяин Леса. Великое и ужасное чудище в воображении становилось с каждым разом все более и более отчетливым, будто и впрямь виделись они.       Или увидятся.       Не подумал бы колдун никогда в те юные годы, что Зверь будет так близок к его дому, будет не раз ступать по следам его сапог, будет наблюдать за ним, за человеком, что то ли достаточно смел, то ли достаточно глуп, чтобы селиться в самой глухой части Леса. Юнец, по его мнению, не вызывал лишних подозрений, но порядок на то и порядок, чтобы соблюдаться безукоризненно, а потому следить за новым жителем у Хозяина Леса вошло практически в привычку. За годы человек почти не менял маршрута: сходит в село, вернется с сумкой набитой, тропинку запоганит ненужными вещами, может, цветов нарвет у ручья, может, сапоги в нем от грязи городской зачем-то сполоснет, да и идет себе в хибару смирно. Так было из раза в раз, так, думалось Волку, будет и далее, пока не заметил за юнцом хвост, что втихую от деревни тянулся.       Колдун едва ли успел дойти до распутья троп, как спину бросило в холод, а после пронзило мириадами мурашек-иголок. Шелест и расхлябанные шаги с головой выдавали преследователей. «Не усмотрел». Он поправил капюшон и остановил размеренный шаг, сумку с награбленным укладывая под деревом. Ладонь уже покалывала, собирая с пальцев все силы, на которые парень сейчас был способен.       Нападали двое.       Мужчины были не из местных: одежды с мехами и паутиной золотой вышивки выдавали в них приспешников охотников за колдунами. «А я тебе говорю, девка это. Еще одна. Ты посмотри, какая хилая», - тот, что был повыше и с мерзким говором пошел первым. «Девка» атаковала сразу после первых взмахов ледяного металла. И если размозжить голову кряхтящему хватило удара и заклинания, то на второго он попросту не успеет скопить сил. Все, что оставалось – подобрать сколотое лезвие на рукоятке из рук убитого как можно скорее и отбиваться. Второй нападавший явно знал дело охотника лучше: он двигался ловко, поспешно, лязг клинка вторил его шагам, пока же лезвие в руках колдуна только и могло, что жалобно скулить под натиском чужого оружия. Они переходили, менялись местами, пока в один момент нога колдуна не была подцеплена крюком, сбивая его на землю, капюшон – с рыжеволосой головы, с терпения стороннего затаившегося наблюдателя – последние остатки. Сергей поспешно выдернул щиколотку из крюка и отполз к дереву, вжимаясь в него спиной. Будто это спасет, если его обезглавят прямо на месте. Колдун попытался еще несколько раз отмахнуться хотя бы обычными оглушающими заклинаниями, но даже те казались недостаточными.       Преследователь был слишком близок, когда его тело сбили с ног с ревом и рыком. Крики дополнились характерным хлюпаньем, захлебыванием, плевками и хрустом костей в мягком кожаном мешке тела. Сердце сидящего на земле отмеряло секунды, что доживал оказавшийся в зубах Зверя человек. Вот только разделять его участь не хотелось. Юнец забыл напрочь о сумке и, кое-как приподнявшись, поковылял до дома, стараясь ускорить шаг, но вместо этого только замедляясь от боли в поврежденной ноге. Только когда дверь избы за его спиной была захлопнута на замок, затянута на задвижку, он смог выдохнуть и наконец рассмотреть порез и перетянутую кожу.       - Сумка! Вот же, - чувство беспомощности окончательно заполнило грудь, разомкнуло ребра и вырвалось из глотки гулким криком, которому вторил удар кулака о деревянный пол. Надо же было так вляпаться: убегать от одних, нарваться на других, повредить ногу, вспомнить свою беспомощность в магии без должной практики, нарваться на огромное зверье. «А что если это тот самый, из матушкиных сказок?» Для полного счастья не хватало только нажить себе врага в разы сильнее. И это при живых-то охотниках на колдунов да при местных, что за брагу на вилы посадят, стоит заметить.       Рука, до этого сжатая в кулаке, послужила опорой, и он смог подняться, да так и доковылял до пары соломенных мешков, которые вместо койки использовал. Кое-как залечив (а целительские навыки были еще слабее, чем боевые) ноющую щиколотку, он и не заметил, как провалился в пеленающий, пусть и беспокойный, сон.       И если ночь встретила его усилившейся болью в ноге, ноющей и саднящей, то утро – сумкой с награбленным богатством. (Перепачканной в крови и песке, но зато с полным содержимым.) «Еще и в слюне, и дырявая теперь. Погодите-ка», - колдун какое-то время просто зажимал сумку обеими руками, но когда умнейшая мысль о том, кто мог это оставить, посетила его светлую голову, то поспешил спрятаться снова в хибару, для пущей безопасности снова защелкнув изнутри все замки.       Волколак, который сохранил человечность и разум, был редкостью, и в случае Серея настораживал в разы больше, чем будь он безмозглым зверем. Кто ж знает, что такому может в голову взбрести.