My Freight — Your Freight, или Honda, Honda, Honda

      В то самое время, пока Веллман одиноко двигался по грунтовой дороге, растянувшаяся колонна из машин поддержки застряла недалеко от ТЭЦ: у Volkswagen спустило колесо.  — Будь проклят тот день, когда изобрели грабли! — кое-как доставая из багажника запаску и стараясь не обращать внимания на метель, пыхтела Кожзаменко. — Будь проклят тот день, когда их завезли в Новосибирскую область! — выудила она следом галковидный домкрат.  — Где Квентин Вилсонович? — спросил остановившийся рядом с хэтчбеком и высунувшийся из окна под It's a sin в исполнении Pet Shop Boys своей песочно-бежево-бронзовой Mazda Persona Розембаум.  — Только что уехал. — смахнул Илья с фар купленного ему дизельного универсала Citroen ZX цвета мокрого асфальта целую кучу нападавшего снега.  — А ты чего? — спросил у него бухгалтер.  — Да у Тамары колесо! — отряхивая щётку, указал на неполадку Корпенко-младший.  — Да что я, сама себе колесо проколола? — крутя крестовой баллонный ключ, огрызнулась секретарша. — Лучше бы с домкратом помогли!  — И помогу! — включив аварийные огни и покинув машину, принялся активно вращать ручку девайса Розембаум. — Да кто же придумал такую неудобную систему?       Наконец, когда колесо было заменено, а все четыре гайки — подтянуты, колонна вновь пришла в движение; с небезопасной быстротой добравшись до нужного поворота, машины преодолели грунтовой участок и вкатились на место стрелы, которое оказалось… Пустым!  — А где все? — с удивлением повыскакивали из салонов сотрудники фирмы. Действительно, кроме усеянного рисунком протектора снега и небольшой дорожки из крови, что тянулась три метра, а затем — резко обрывалась, кругом больше ничего не было…

=========================== ЗАПАДНО-СИБИРСКАЯ СТУДИЯ КИНОХРОНИКИ СОВМЕСТНО С ТВОРЧЕСКИМ ОБЪЕДИНЕНИЕМ «MIRISCH 64» ПРЕДСТАВЛЯЕТ: My Freight — Your Freight, или Honda, Honda, Honda. Серия 16. Форс-мажор. ===========================

      Нет, дорогой читатель, Квентин Вилсонович не умер, но находился непосредственно в процессе этого дела: подстрелив его, Терапевт прыгнул в машину и умчался по грунтовке куда-то вглубь бескрайних полей; пересилив себя, шеф транспортной конторы сильно зажал рукой рану, вернулся в Cadillac и с дикой болью метнулся в сторону Новосибирска под не известно, как заевшую (а потому — игравшую раз за разом) в кассетнике (или вообще в его подсознании? Кто же тут разберёт…) песню Валерия Леонтьева про зелёный свет.  — Был час пик, бежали все куда-то, вдруг застыл, задумался зелёный свет, зеленый свет. — преодолев оставшийся участок трассы, белый Sedan De Ville Веллмана лихо проскочил через закрытый железнодорожный переезд, едва не угодив под электропоезд.  — Час прошел, но всё горит зеленый и никто не понял, что случилось с ним, случилось с ним. — мчась на предельной скорости по Станционной улице, Веллман чудом разминулся со встречной Mitsuoka Ryoga и едва не улетел в кювет, однако, удержав машину и стараясь оставаться в сознании, продолжил гнать в сторону города.  — Ну, почему, почему, почему был светофор зеленый? А потому, потому, потому, что был он в жизнь влюбленный. — добравшись до площади Энергетиков, Квентин попытался повернуть на улицу Станиславского, однако, в последний момент ушёл влево, замечая, как оттуда стройными рядами выезжают снегоочистители.  — В мелькании дней, скоростей и огней он сам собой включился, Чтобы в судьбе и твоей, и моей зеленый свет продлился. — оказавшись на разделённом на два направления газоном проезде Энергетиков, Веллман бросил свой затуманенный взор на огромные (ещё советские!) электронные часы, что молотком возвышались посреди преграды на высоком стальном столбе с красно-синим крестообразным логотипом городской компании по ресурсному снабжению домов «Новосибирскэнерго». [23:31] — прочитал Квентин, чуть не срываясь в занос: рулить одной правой рукой было занятием не из лёгких.  — Все бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, а он им светит… — преодолев Димитровский мост, Cadillac ушёл в тоннель под железнодорожными путями; там его занесло, он вылетел на тротуар и невольно очутился на улице Максима Горького.  — Все бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, а он горит. — кое-как уйдя от столкновения с выезжающим со двора ярко-жёлтым Renault Megane Coupe 2.0 16V, Квентин пересёк Красный проспект, оказываясь на Октябрьской магистрали.  — В той толпе, как все, бежал я тоже, путь открыт, но я к тебе всегда спешу, всегда спешу. — Октябрьская магистраль перешла в улицу Кирова, а Веллман почувствовал, что теряет последние силы. Надеясь добраться до Горбольницы (куда изначально и направлялся, пока не соскользнул с намеченного пути), шеф попытался вернуться на прежний маршрут, направившись на улицу со странным названием Восход, однако, бессознательно прозевав не заметные в снегу узкие проезды между домами (а также перекрытое милицией пересечение с Большевистской улицей), очутился на Коммунальном мосту.  — Я бежал, боясь тебя не встретить, так хотел увидеть я твое лицо, твое лицо. — силы стремительно покидали руководителя транспортной конторы, но он ещё боролся за жизнь, сильнее и сильнее утапливая педаль акселератора в пол, вследствие чего, непроизвольно следуя направлению дороги, его Sedan De Ville очутился на улице Немировича-Данченко, в процессе движения по которой коммерсант решил закрыть глаза… и потерял сознание.       Неуправляемый американский седан, промчавшись через перекрёсток Геодезической и Лыщинского, наскочил на выбоину, вследствие чего, резко шатнувшись под весом упавшего на руль Веллмана, ушёл налево, чуть не своротил остановку, перескочил тротуар, прогремел по ступенькам вниз, взял на таран тонкое панорамное окно и очутился на широком первом этаже строгого здания типовой постройки. Номер данного дома был сто тридцатый, а посреди его фасада красовалась еле видная надпись:

«Государственная Новосибирская областная клиническая больница.»

***

 — Ехал нормально, уверенно, хорошо, в правом ряду, а потом вдруг ни с того, ни с сего начал кувыркаться, хотя скорость была очень даже небольшая. — объяснял младшему сержанту Позняку мужчина средних лет в очках, тёплом макинтоше и пыжиковой шапке.  — Может, подрезал кто? — спрашивал ГАИшник, осматривая разбитый Daewoo Matiz M150.  — Да никто не подрезал! — замахал руками стоящий рядом с ним пенсионер. — Он сам на сугроб налетел и начал кувыркаться; по другому просто не скажешь! Резво так, через крышу с боку на бок: машина-то лёгкая! Мы подбежали, перевернули его, хотели вырвать двери, но у нас не получилось; тогда мы попросили монтажку у встречных водил, открыли его — он ещё жил и ноги не были зажаты, а я притащил коробки с магазина, чтобы подложить их под него; когда скорая приехала, водитель уже без сознания лежал. Надеюсь, спасут парня.  — Как вы думаете, что с ним произошло? — поинтересовался младший сержант.  — Наверное, за рулём уснул. — пожал плечами один из свидетелей. — Не иначе.

***

 — Как вернёмся в офис — сразу же прозванивайте все морги и больницы. — заправляясь на контейнерной АЗС фирмы ТОО «Агропроммеханизация», отдавал указания Розембаум. — Я буду поднимать своих, а Илья пускай сообщит информацию брату: пусть даёт ориентировку на розыск. Ну быстрее, быстрее! — постучал он по топливораздаточной колонке. — Никогда бы не подумал, что возьму командование на себя: Тамара, не стойте, как столб, а выезжайте вперёд, пока ночная пересменка не случилась; мы с Ильёй скоро догоним!  — Так точно! — прыгнув за руль своего красного дизельного хэтчбека, Кинцинг рванула в сторону перекрытого Чуйского тракта, но всё-таки опоздала: милиционеры сменились и выставленный на охрану дороги старший лейтенант ни под каким предлогом не желал пропускать её вперёд.  — У меня — приказ! — ложился он перед бампером Volkswagen. — Допуска к проезду нет!  — А их тоже не пустите? — кивнула Кожзаменко на подъехавшие к заграждению пожарные автомобили с включенными сиренами и маячками. — Я, вообще-то, в сопровождении…  — А удостоверение у вас есть? — не унимался слуга закона и порядка.  — Огонь документов не спрашивает! — выразительно покрутила ему пальцем у виска Кинцинг. — Сейчас там вся деревня сгорит, исполнительный вы наш!  — Хорошо, проезжайте! — освободил путь старший лейтенант; пропустив автомобили, он собрался было снова загородить дорогу патрульным Chevrolet, как вдруг из-за снежного тумана показался Citroen ZX с красным крестом в белом круге внутри синего квадратика, что висел в правом верхнем углу лобового стекла, а сопровождала его Mazda Persona с красной мигалкой на крыше.  — Стоять!!! — бросился милиционер на капот французкого универсала. — Не пущу!!!  — В чём дело? — высунулся из окна Корпенко-младший. — Я, между прочим, врач…  — Какого хрена ты нас не пускаешь? — налетел на правоохранителя выскочивший наружу без куртки Давид. — Там люди умирают, ты, курсант недобитый!  — Я — старший лейтенант! — прокричал работник городской милиции.  — Да хоть генерал! — карикатурно поклонился Розембаум. — Илья Леопольдович, тарань!  — Понял! — нажал на газ Корпенко-младший; бросив протестовать, ревностный блюститель порядка наконец-то заметил знак под стеклом и сдался, свалившись с капота куда-то вбок; между тем, Тамара добралась до парковки около кафе Иво, где, выйдя из машины, впала в полный шок: штаб фирмы горел красным пламенем, а добивающую каплю безысходности в общую ситуацию добавляла звучащая фоном из салона Volkswagen песня группы Динамик про вчерашний день. Прибывшие огнеборцы вовсю пытались потушить огонь, однако, уже было поздно: от самолёта осталась только медленно догорающая обшивка, ибо шасси давно обломилось, вследствие чего корпус с крыльями рухнул на землю.  — Так, что случилось? — появился рядом с Кожзаменко Илья Леопольдович; увидев яркое зарево пожара, он позвал Давида Соломоновича…  — Всё. — глядя на мечущихся туда-сюда бойцов службы пожаротушения, тяжело вздохнул бухгалтер. — Контора умерла и мы здесь больше не нужны…  — Что теперь? — последовал вопрос от женщины.  — Поезжайте домой, Тамара Семёновна. — ответил постаревший за один вечер минимум на десять лет финансовых дел мастер. — А вас, товарищ Корпенко, я попрошу остаться: теперь мне без охраны никуда ходу нет.  — Как же я поеду, когда у меня там вторая шуба сгорела? — обернулась к нему Кинцинг.  — Ваша шуба — дерьмо из собачьих шкур, проданное вам на рынке в середине девяностых за палку финской колбасы и бутылку водки. — успокоил её Розембаум. — Да и та, которая на вас — не лучше: из искусственного меха, который пахнет, как вагон метро. Езжайте, а я вам обязательно позвоню, когда удастся прояснить хоть что-нибудь.

***

      Между тем, трое оперативников уже несколько часов подряд сидели в засаде на квартире подозреваемого: обыскав апартаменты и опросив взятого ими парня (а также подробно его проинструктировав), они отправили оного на кухню, а сами стали с напряжением ждать прибытия нужного им субъекта; прошла уже половина ночи, когда ключ в дверном замке внезапно зашевелился, щёлкнул язычок замка и послышались шаги.  — Мирон, ты дома? — раздалось из прихожей. — Или опять на сходку умотал, а свет, как всегда, не выключил… — сопроводил озвученную фразу звук расстёгивания молнии.  — Тут я! Сгущёнку из банки ем. — выключив магнитофон с кассетой Игоря Николаева, что тихонько распевал про королевство кривых зеркал, непринуждённо выдал пацан заранее заученную реплику. — Вера Геннадьевна сегодня вечером принесла.  — Отличная бабушка. — зашумела вода: гражданин пошёл мыть руки.  — Пора. — кивнул затаившемуся в комнате напарнику МВДшник. Налоговик всё понял и кинулся зажимать подозреваемого в санузле (естественно, не с пустыми руками: в кобуре следователя удачно оказался наградной пистолет). Через несколько минут прицепленный к трубе отопления задержанный выкладывал, где он находился в день покушений и убийств, как существует и на кого работает. Под конец, когда Климент вызвал спецмашину, а старшина — эвакуатор для Mitsubishi, Климент Виссарионович понюхал куртку и почуял, что от неё несёт достаточно свежим бензином; сообщив эту информацию Корпенко-старшему, он вывел подозреваемого на улицу, (предварительно накинув на его плечи китайский пуховик), а старшина, удостоверившись, что она действительно пахнет ГСМ, упаковал вещь в пакет и вышел следом, почёсывая небритый подбородок.  — У тебя есть, к кому поехать? — между тем, спросил у пацана налоговик. — Утром квартиру опечатают и проживать в ней до конца следствия будет категорически нельзя.  — Есть. — собирая огромный фибровый чемодан, ответил Мирон. — У подруги моей матери: она как раз со своей дочерью поссорилась, а потому — живёт одна.  — Какой у неё адрес? — помогая щеглу закрыть крышку, поинтересовался Полмарчук. — Я же не могу выставить тебя на улицу, когда уже перевалило за полночь…  — Есенина, 49. — стал одеваться парень. — В Октябрьском районе, на другом берегу реки.

***

      Утром в дверь жилья Тамары посыпались громкие звонки.  — Кого ещё нелёгкая несёт… — широко зевая, поднялась с постели под лай сенбернара вымотанная секретарша. — Тяга! Сидеть! — открывая замки, прикрикнула она на собаку.  — ТАМАРА, МЫ СПАСЕНЫ! — ворвался к ней в квартиру насквозь пропахший гарью Давид Соломонович. — СПА-СЕ-НЫ!  — Что вы так орёте, товарищ Розембаум? — зажала нос Кожзаменко. — Прошу, пожалуйста, объясните по-нормальному: я только с кровати поднялась. Одиннадцать утра, мать вашу…  — Помните тот странный несгораемый шкаф, который Квентин Вилсонович почти год назад выписал из Хабаровска? — задал ей вопрос бухгалтер.  — Увесистая была штукенция. — вздохнула Кинцинг. — Даже красивая.  — Так вот, пианино, в который его замаскировали, сгорело, а сам сейф — нет! — прыгал от радости мужчина. — А в нём, оказывается, лежало всё: несколько пачек СКВ, клиентские базы, договора, текущая бухгалтерия, но что самое главное — страховые документы на помещение. Как получим выплату, Тамара Семёновна, то сразу снова будем на коне! А ещё хочу спросить, нет ли у вас запасного арифмометра? Тот, который был — расплавился.  — Всё это, конечно, хорошо, но где же мы будем работать сейчас? — присела на табуретку Кинцинг. — И как свяжемся с водителями? Все ведь находятся в рейсах…  — Да где угодно! — широко развёл руками бухгалтер. — Да вот хотя бы у вас в квартире: площадь — неплохая, потолки — нормальные, света — предостаточно, только вот розеток маловато. Доброе утро! — поздоровался он с заглянувшей на шум Антониной Жориковой.  — Здравствуйте… — с удивлением открыла рот управдомша. — А что это вы тут…  — Ни за что на свете! — опустила финансовых дел мастера с небес на землю секретарша-диспетчер. — Не хватало мне только офиса в некоммерческом фонде! Есть у меня на примете одно помещение; пусть не самое хорошее, но сейчас нам и такое сгодится. Кстати, вы нашли Квентина Вилсоновича?  — Весь город на уши поставили — как в воду канул. — развёл руками появившийся в дверях Илья. — Давид Соломонович, пока вы здесь вовсю точили лясы, я Оку инвалиду подтолкнул, с местным участковым перетёр, с какой-то бабкой повздорил и вот этой женщине трубу в подвале тканью обтянуть помог… — указала его рука на всё ещё ничего не понимающую Антонину. — Теперь — касаемо брата: до него мне дозвониться так и не удалось: дежурный сказал, что к себе в отделение он пока не заходил.  — Тамарочка, что здесь творится? — вновь подала голос озадаченная управдомша. — Зачем этому молодому человеку надо было спорить с Котлетской и почему квартиру твоего соседа по площадке сегодня утром опечатали какие-то люди на новой чёрной Волге?  — Куда же ты подевался, товарищ Веллман… — артистично закатив глаза, тяжело вдохнула и выдохнула Кожзаменко. — Так много вопросов, но так мало ответов…

***

      Наутро вся больница гудела о вломившемся ночью на первый этаж белом Cadillac: его обсуждал каждый второй, к нему водили больных, около него фотографировались врачи; не побрезговала сходить к автомобилю и медсестра южнороссийского происхождения Тамрико Аксаян: в конце концов, не каждый день в здание залетает кусок подобной американской инженерии. Посмотрев на седан и не найдя в его виде ничего интересного, она вернулась в свой сектор, предварительно глянув в зеркало, где не увидела абсолютно ничего нового: на неё глядела всё та же русоволосая девушка ростом метр семьдесят три, двадцати шести лет от роду, с отвратительными (по её мнению) большими очками в роговой оправе советского покроя, аккуратненькими ортодонтическими скобами на зубах и совсем чуточку выдающими национальную принадлежность чертами лица; носила отражаемая персона подавляющий всю женственность её молодого тела свитер-оверсайз в комбинации с не очень понятного цвета тёплыми брюками, не подходящим по размеру врачебным халатом (что поделать — издержки финансирования, здравоохранение в упадке!) и большими больничными ботинками. Тяжело вздохнув, Аксаян пошла к лестнице, где наткнулась на своего хорошего знакомого, который по доброте душевной часто одалживал ей деньги до зарплаты, сдавал комнату (поскольку девушка была не местной, а рождённые в южной республике с кодом «AM» до мозга костей традиционалистские родители, от которых она успешно сбежала, не должны были узнать её местонахождение, то приходилось жить, где придётся) и поил горячим чаем: этим невольным благодетелем был пятидесятидвухлетний хирург, очень похожий на губернатора Яковлева образца 1996 года из далёкого и бандитского (как говорилось в каком-то сериале) Санкт-Петербурга.  — Тамрико, сегодня отключают горячую воду; если хочешь принять душ — уходи с работы пораньше: я скажу супруге, чтобы не запускала стиральную машинку. — предупредил он девушку, поправляя косой пластиковый бейдж с небольшой надписью «Расстегайский И.Н.» и переворачивая кассету в своём плеере (слуга Гиппократа любил Modern Talking, а в особенности — песню Doctor for my heart, которую слушал, спускаясь на первый этаж).  — Спасибо, Иван Николаевич, но я уже вымылась вчера вечером: вы как раз на работе задержались, так что душ оказался свободен. — поблагодарила его Аксаян. — Кстати говоря, видели Cadillac в главном корпусе?  — Видел. — подтвердил хирург. — Более того, даже с успехом прооперировал его водителя; потому как раз и не прибыл домой вовремя. Представляешь, когда я зашёл справиться о его состоянии, он мне такого понарассказывал, что на целый кинофильм хватит.  — А что с ним? — выразила медсестра неподдельную заинтересованность состоянием новоприбывшего пациента.  — Пистолетный выстрел в печень; парню попали в край, плюс свою роль сыграла одежда, вдобавок, он не потерял самообладания и зажал рану: это помогло протянуть ему около получаса, пока он добирался сюда из-под Красноглинного. Эх, воистину, жить на белом свете — значит постоянно бороться и постоянно побеждать…  — А документы у него какие-нибудь были?  — Водительское удостоверение и паспорт. Дали же ему родители идентификацию: Квентин Вилсонович Веллман; в первый раз, блин, подобное читаю! Справедливости ради, милиция подтвердила, что такой человек действительно есть, причём по величине он — не последний в области.  — Мне к нему зайти?  — Можете навестить, когда проснётся. — почесал шею Расстегайский. — Только прошу, не позволяйте ему раскрываться: на этаже — дубак из-за прорыва трубы отопления, а нам ещё лишнего насморка тут не хватало! — по-наставнически похлопав Аксаян по плечу, удалился он в сторону ординаторской; девушка же, чуть поразмыслив, решила не откладывать поход к загадочному водителю в долгий ящик и направилась в палату с оным…  — Это вы, доктор? — когда она, скрипнув дверью вошла внутрь комнаты, зевнул Веллман, не шевелясь и не открывая глаз. — Или уборщица тётя Нюра?  — Медсестра я. — присела на крашеный побелкой табурет Тамрико. — Не раскрывайтесь, пожалуйста: у нас отоплению внезапно хана настала.  — Хорошо, не буду. — согласился с ней Квентин, всё ещё не открывая глаз. — Скажите, пожалуйста, а что в городе делается?  — Выборы. — вспомнила купленную женой Ивана Николаевича газету для заворачивания рыбы девушка. — По телевизору — выборы; по радио — выборы; у подъезда — выборы; утюг включишь — а там тоже, как по заказу: выборы, выборы, выборы…  — При советской власти члены нашей семьи, идя на выборы, всегда всех вычеркивали, а на обороте писали, как их ненавидят. — тихонько усмехнулся Веллман. — За это нас не любило партийное начальство, но что поделать? Один известный врач говорил, что правда, хотя бы и жестоко выраженная, не должна быть страшна никому; жалко, что до перестройки никто этого не понимал: потому мы и получили всю эту заваруху.  — Как вы себя чувствуете? — машинально спросила Тамрико. Этот гражданин невольно начинал ей нравиться: он производил впечатление человека неглупого, а также красиво выглядел (да, пусть в её положении рассуждать о парнях (с которыми ей почти всю жизнь по разным причинам не везло) было смешно, но всё же…)  — Бывало и получше. — тяжело вздохнув, улыбнулся Квентин Вилсонович. — Понять не могу, как же так всё получилось. Да, верно говорят: Canis Canem Edit.  — Человек человеку — волк. — перевела с латыни медработница.  — Точно. — подтвердил руководитель транспортной конторы. — Как могли возникнуть в нашей среде подобные головотяпские упражнения по части решения вопросов конкуренции внутри конкретного сектора рынка? Они могли возникнуть лишь в результате того, что у некоторых товарищей закружилась голова от вседозволенности: они лишились всяких рамок приличия. — тут парень наконец-то открыл глаза, повернул голову и увидел внимательно слушающую его медсестру Аксаян. — Mein Gott, ein Engel scheint auf mich herabgekommen zu sein. — вырвалось у него после непродолжительного взгляда на девушку.  — Что вы сказали? — ни слова не поняла Тамрико.  — В воскресенье не будить; добрых утров не желать! — медленно закрывая глаза, привычно выкрутился Веллман и стал мурчать под нос спокойную итальянскую мелодию одной из его любимых песен Джанни Надзаро. — Con tutte le avventure che il mio cuore ancora coglie, mi sono innamorato di mia moglie…

***

      Помещение, которое было на примете у Тамары, располагалось — о совпадение! Тоже на улице Немировича-Данченко, только в доме номер сто двадцать два. Из-за смены технологий съёмки кинохроники (да и почти полного отмирания самого жанра как такового) плёночный формат ушёл в прошлое, вследствие чего нужда в устаревшем оборудовании отпала: после вывоза оного освободилось огромное количество помещений (то есть, бывших проявочных, монтажных, копировальных и тому подобных), благодаря чему с позволения директорского совета киностудии их перестроили, начав сдавать в аренду за умеренную плату. Как раз в одну из таких комнат и въехали наши погорельцы, обставляя новый офис куда скромнее, чем в первый раз. Четыре коричневых советских письменных стола из ДСП, к поверхностям которых были привинчены исцарапанные оргстекольные листы, откопанная из загашников студии пишущая машинка IBM, шесть кривых облупившихся стульев, радиоприёмник, счёты, будильник, электрический чайник, горелый сейф, четыре половика — вот и весь инвентарь, что хоть как-то оживлял помещение с выцветшими протезно-бежевыми стенами, наполовину сгоревшими неоновыми лампами и грязноватым линолеумом.  — С другой стороны, Давид Соломонович, в некотором роде очень даже хорошо, что наш офис сгорел: для людей Бориса Терапевта мы временно пропали с радаров, ездить далеко от города не надо и появился повод для возбуждения уголовного дела. — проверяя документы, рассуждала Кожзаменко. — В любой плохой ситуации надо искать её хорошие аспекты; Илья с удовольствием меня поддержит.  — Ну у вас и взгляды, Тамара Семёновна. — не отрываясь от заполнения бумаг, проговорил Розембаум. — Между прочим, осмелюсь напомнить, что в обязанности охранника не входят личные просьбы по типу «сбегать в киоск за газетами» или «сходить в магазин, чтобы купить к чаю чего-нибудь вкусненького».  — Лучшее оружие — другая точка зрения. — парировала Кинцинг. — Главное — не говорить свою позицию, а критиковать политику начальства с другой стороны.  — Привет, соседи! — возникла на пороге одетая в тёплую красно-белую юкату молодая и приятная девушка. В её правом крыле носа красовался тонкий пирсинг, лицо украшали чёрные тени, на плечи спадали волосы цвета муската в бокале, а рост гостьи составлял метр пятьдесят шесть (или что-то около того: точно утверждать не берусь.)  — Здравствуйте! — подняла голову Кожзаменко. — А вы кто?  — Василиса Беркут. — представилась мадам. — Тату-мастер из салона красоты «B-R Cut» этажом ниже; мне двадцать два, просто я выгляжу очень молодо.  — Тамара Кинцинг, транспортная контора «My Freight — Your Freight». —  оглядев с головы до ног, пожала ей руку женщина. — Я — секретарь, а это — наш бухгалтер. — кивнула она на Розембаума. — Но это — далеко не весь имеющийся у нас персонал.  — Везёт! — улыбнулась Василиса. — У меня-то всего-навсего ИП с тремя сотрудниками; впрочем, периодически ещё помогает муж, но он — весьма популярный в определённых независимых кругах музыкант, а потому, так сказать, постоянно гастролирует по миру.  — Везёт. — вздохнула Кожзаменко. — Когда я в конце восьмидесятых годов здесь работала, то у меня тоже был супруг, правда, не работник творческой сферы, а спортсмен.  — Вы трудились здесь при Союзе? — округлились глаза у мадам Беркут. — Расскажите! Это же чрезвычайно интересно: наверняка вам довелось числиться в какой-нибудь известной съёмочной группе! Я просто обожаю «болты в томате»…  — Ну… — поднявшись из-за стола, вышла вместе с ней в коридор мадам Кинцинг. — Хорошо, расскажу. Итак, дело было перед самой перестройкой; я была очень молодой… — её голос стал постепенно затихать, пока не исчез вдалеке; Давид Соломонович же, тяжело вздохнув, продолжил заниматься финансовыми делами под тихо звучащую из радиоприёмника Let it whip в исполнении Dazz Band, пока его занятие не прервалось появлением посетителей.  — Здравствуйте! — появились в дверном проёме Златопражский-младший и Всеволод Граев с «боевыми раскрасами» на лице, взлохмаченными волосами, а также удерживаемой на руках переносной радиостанцией военного назначения.  — Салон красоты — этажом ниже. — посмотрев на них, что-то посчитал бухгалтер. — Чёрт, опять дебет с кредитом не сходится; придётся пересчитывать.  — Мы именно к вам. — поставили прибор на бетонный пол готы. — От Степан Степаныча. Рацию средневолновую привезли, а кроме того — соболезнования об утрате офиса.  — Передайте ему пламенную благодарность от нашего коллектива. — выключив приёмник, присвистнул Давид. — А откуда он узнал про то, что у нас помещение сгорело?  — Слухами земля полнится. — зевнул Амаретто. — Прошу извинить: мы торопимся. — чинно удалились они, а на их месте нарисовался облачённый в белый свитер и камуфляжные штаны абсолютно лысый упитанный мужчина с остатками усов под массивным носом.  — Транспортная контора «My Freght — Your Freight» здесь располагается? — оглядевшись по сторонам, негромко поинтересовался он.  — Смотря кто спрашивает. — нащупал в кармане швейцарский складной нож Розембаум.  — Я от Михаила Игоревича. — объяснился гражданин. — Так здесь или не здесь?  — Здесь. — кивнул бухгалтер. — К всеобщему сожалению…  — Ребята, заноси! — обернувшись, скомандовал посетитель.  — Так точно, Даниил Октябринович! — повалили в комнату шкафы, рулоны ковролина, столы, кресла и прочая фурнитура; когда кончилась река меблировки, начался водопад всяческой электроники: то прибыл Лёха, что произнёс целую пламенную речь о том, как транспортная контора помогла их магазину удержаться на плаву, завершив её избитым, но верным для ситуации тезисом «Своих не бросаем!»; кончив заносить в офис всевозможную технику, он ушёл, отказавшись от предлагаемых благодарностей, а вместо него появился гружёный четырьмя большими пакетами Корпенко-младший.  — Кексы, конфеты, чай, сахар, кофе, печенье, пицца, газировка, чипсы. — переступил он порог офисной комнаты. — А ещё — фруктовый сок: на всякий случай, ибо сколько питья не покупай — всё равно два раза в магазин бегать. Фух! — поставив продукты на пол, уселся он на колченогий стул. — Ого, сколько вещей! А знаете, Давид Соломонович, если бы наша контора действительно умерла, то, несмотря на некоторую унизительность профессии, я бы предпочёл переквалифицироваться не обратно в таксисты, а в дворецкие.  — Между прочим, эти граждане в царской России были очень влиятельными людьми: они были одновременно охранниками и консьержами, да в почёте ходили, а на день рождения им давали целковый или трёшку, чтобы те на радостях напились. — зевнул Розембаум. — Кстати говоря, откуда столько продуктов? Тамара же не ассигновывала вам столько средств…  — Вы всё перепутали! — замахал руками охранник. — Дворецкий дом ведёт! Учитывая то, чем я занимался последний год с хвостиком… Впрочем, вы и так знаете. С продуктами мне подсобил Спридитис: он уже с самого утра в курсе всех событий, потому и расщедрился; кроме того, удалось дозвониться до брата и обрисовать ему ситуацию, благодаря чему он метнулся к диспетчеру, а та запросила общегородскую сводку за текущие сутки и сказала, что Веллман угодил в областной клинический госпиталь с пулей в печени. Сейчас нашего руководителя уже прооперировали и положили очухиваться; посещения на данный момент, увы, пока запрещены, но теперь мы хотя бы спокойны за его состояние.  — …твой подаренный парнем Mitsubishi Lancer Cedia, пускай с полным приводом, конечно, очень даже хорош, но вот если вытащить его на бездорожье… — вернулись в офис Тамара с Василисой. — Ой, мама дорогая. — упёрся её взгляд в хаотично расставленные по комнате вещи и коробки. — Давид Соломонович, что это такое?  — Головокружение от «успехов». — включая радиоприёмник (из динамиков заиграла Money в исполнении ABBA) и показав пальцами кавычки, повторил бухгалтер название знаменитой сталинской статьи. — Нашёлся наш дорогой Квентин Вилсонович. В больнице он.

КОНЕЦ 16 СЕРИИ.