Lift the weight of the world from my shoulders

Есть что-то неоспоримо неправильное в том собственническом объятии, которое сейчас дарит Бонд Кью, равно как и в его губах, давящих на губы квартирмейстера невыносимой, жадной силой, и Кью с трудом может вспомнить тот момент, когда, наконец, отвечает на поцелуй. Он боится, что с Бондом так всегда – в той же степени, в которой и радуется, ведь именно это и делает Бонда Бондом. А еще есть нечто неправильное в самом характере собственничества. Кью даже почти думает, что его это задевает. Хотя, по сути, его и так слишком многое должно задевать в Джеймсе. Его легкое высокомерие и снисходительность в отношении к Кью, уходящие корнями в их первую встречу и его замечание о возрасте квартирмейстера, которое Кью простил с привычной ироничной усмешкой, но не собирался забывать. Его иногда излишняя молчаливость. Его хладнокровие. Чертово хладнокровие, которое, тем не менее, более чем прекрасно сочеталось с добродушной язвительностью Кью. Его незнакомство с понятием верности. Точнее сказать, Джеймс явно догадывался о его существовании, но в личном словаре агента ноль-ноль-семь определения этому слову не было, и Кью скоро понял, что искать его так же бессмысленно, как и пытаться ввести в такую сложную и непредсказуемую программу, которой представлялся ему иногда Джеймс. Кью снова миролюбиво ухмылялся, делал глоток сильно разбавленного молоком кофе, дававшего заряд бодрости максимум минут на пятнадцать, и стучал длинными пальцами по клавиатуре ноутбука, и за его ухмылкой недвусмысленно скрывалось по-своему собственническое превосходство над каждой из тех роковых красавиц, с которыми спал за свою жизнь Бонд. Хотя бы потому, что, в конце концов, раз за разом засыпал и просыпался он только в узкой, не рассчитанной на двоих людей, а потому вынуждающей обоих спать невыносимо желанно близко друг к другу, кровати Кью. Джеймсу было больно. Больно, когда он возвращался с операций, истекая кровью, когда квартирмейстер помогал зашивать раны, молчал и совершенно за него не волновался. Джеймс выживает. Всегда выживает, всегда находит выход. А раны на нем затягиваются быстро. Больно, когда умерла М. Когда он держал ее тело, которое внезапно перестало дышать, в своих руках, сильных и способных на невозможные вещи – на любые вещи, кроме как вырывания М из когтей смерти. Когда силуэт последней уже слишком близко, и Джейм слышит краем уха, как ее коса со свистом рассекает воздух. Больно, когда он едва не проваливает задание. Едва не теряет флешку с необходимой информацией или в последний момент дает вражескому агенту уйти. Джеймс не знает, как выместить эту боль и изо всех сил ударяет кулаком в стену. Кью не вздрагивает и не волнуется, а молча наблюдает за ассистентом, дожидаясь, пока это пройдет. Может быть, только немного робко протягивает к нему свою бледную, костлявую руку, словно приближается к страшному чудовищу. И Джеймс едва заметно кивает. И агент ноль-ноль-семь позволяет Кью обнять его, прижать к себе, даже кладет голову на его худощавое плечо, утыкаясь лицом в ткань бежевого кардигана. Джеймс никогда не плачет. По крайней мере, в присутствии Кью. Кью хочется думать, что Бонду это не позволяет мужская гордость, но фактически Джеймс не в состоянии плакать, когда встречается глазами с лукавым взглядом квартирмейстера. Кью никогда не волнуется. Ни в присутствии Джеймса, ни когда тот отсутствует. В наушниках он слышит взрывы, грохот и свист пуль, а еще – тяжелое дыхание Бонда и его голос. Это самое главное. Ведь, пока ассистент заботится о его безопасности как никто раньше, Джеймс не может позволить чему-то с собой случиться. Тяжесть окружающего мира давит на их плечи невообразимо, но Кью просит Джеймса немного подвинуться и встает рядом, чтобы помогать ему эту тяжесть вынести. Так же невозмутимо, как и всегда. Так же невозмутимо, как сращивает кости Джеймса, как останавливает его кровь, как зашивает его раны, как четким, выверенным голосом в наушниках прокладывает маршрут, как ждет его в здании МИ-6 с неизменной кружкой в правой руке. Кью не волновался, он отчего-то всегда знал, что с Джеймсом ничего не случится. Что он вырвется, выкарабкается, придумает что-нибудь. А если нет – Кью будет рядом. И Кью вырвет, вытащит, додумает. Кью делил с Джеймсом каждую его боль пополам. Кью мерещилось в этом нечто неправильно собственническое. Как в объятиях Джеймса и его поцелуях. С другой стороны, не было на свете собственничества ценнее, чем собственничество над болью Джеймса.