Сказание о смарагдовом ожерелье

Стрела прожужжала, как шмель, — вовсе не так пели тонкие и острые эльфийские стрелы — и глубоко вонзилась в дерево. Чешуйки коры полетели вниз, кружась. Выстрел был хорош, но белка оказалась проворней охотника: наконечник пришпилил к сосне лишь несколько длинных рыжих волосков. Пышный хвост дернулся, и белка мгновенно скрылась из глаз в густой кроне. Выбравшийся на поляну юноша не скрывал досады. Он подошел к дереву и с усилием выдернул стрелу, спрятав ее в полупустой колчан. Колчан был самым обычным, потертым, но прочным, без украшений и узорного тиснения. Так же выглядел и сам юноша — в простой одежде, подпоясанной гладким кожаным поясом, в невысоких сапогах, с плащом-скаткой за плечами. Нетрудно было угадать в нем жителя Эсгарота на Долгом озере. Однако мало кто из горожан забредал в Лихолесье так глубоко, чтобы оказаться поблизости от королевского дворца. Трандуил склонил голову набок в раздумье. Сам он тоже выехал поохотиться и спешился, преследуя раненую его стрелой лису. Теперь добычу было не догнать, но король эльфов не сожалел об этом — наблюдать за человеком было куда интереснее. Очевидно, в лихолесские пущи того завела молодость: насколько Трандуил мог судить о человеческих годах, юноше было лет двадцать. Был он худ и черноволос, а зоркие глаза сверкали под густыми бровями. Что-то знакомое увиделось в нем Трандуилу, но что, он не мог припомнить. Увидев, что юноша вскинул колчан на плечо и собрался идти дальше, Трандуил мягко шагнул вперед. Юноша отшатнулся, хватаясь за лук, когда словно из ниоткуда, из серо-зеленых буковых стволов и рассеянных солнечных лучей соткался перед ним лесной эльф в венке из июньских трав и цветов. Но не успел он наложить стрелу на тетиву, как меч прижался к его горлу. — Я король здешних мест, — произнес Трандуил. — Ты пришел в мои владения. С враждой или с миром, с добрым умыслом или со злым? Отвечай. — Я заблудился, — юноша говорил смело, не пытаясь отстраниться от лезвия, давившего на кожу. Только капельки пота на верхней губе выдавали его страх. — Я неплохо знаю лес, но на этот раз забрался слишком далеко и заплутал. Я не имею злых намерений, король Трандуил. — Человек не может знать этот лес, — возразил Трандуил. — Даже я не знаю многих его тайн, а ты — ты можешь лишь выучить некоторые тропы, ходить которыми не так опасно, как прочими. — Да, верно, — юноша осторожно сглотнул. — У меня нет злых мыслей, — повторил он, — и нет цели причинить вред и малейшему из твоих подданных. — Я верю тебе, — Трандуил и в самом деле не ощущал в душе юноши зла — только темную давнюю печаль и невыразимую тоску. — Кто ты и откуда пришел к нам? — Меня зовут Бард, и я житель Эсгарота, — ответил юноша, но Трандуил не отвел взгляда, и тот был вынужден продолжить: — Я из рода Гириона, владыки Дола, дальний его родич. Трандуил кивнул. Давнее воспоминание наконец обрело имя. — Не столь уж дальний — кровь Гириона ясно видна в тебе. Недаром мне показались знакомыми твои черты. — Ты знал Гириона? — встрепенулся юноша. — Ты помнишь прежний Дол? Трандуил убрал меч в ножны. — Да, я знал Гириона и помню веселый Дол. И в память о тех временах приглашаю тебя погостить в моем дворце, Бард. Ты, верно, устал и проголодался за время своих скитаний по Лихолесью. — Вовсе нет! — торопливо возразил Бард, и Трандуил не сдержал улыбки. — У меня одна лошадь, но, думаю, мы поместимся. До дворца неблизко, — предупредил он, свистом подзывая Златогрива. Бард смутился. — Мне не подобает ехать с тобой вот так. — Ты мой гость. А пешком мы будем идти несколько часов. Это неразумно. Трандуил придержал коня за уздцы, чтобы спутник мог сесть в седло, и после легко взлетел на круп позади Барда. Его рог запел, созывая охоту обратно во дворец.

* * *

Многие из лихолесских воинов и мастеров помнили Гириона и за столом с интересом присматривались к его дальнему потомку. Под этими взглядами кусок не лез Барду в горло, и Трандуил в конце концов взмахом руки отправил всех прочь, оставив лишь виночерпия. Утратив скованность, Бард ел, как молодой волчонок, но в его жестах, помимо звериной непосредственности, была и сдержанность, выдающая непростое происхождение. Трандуил, не успевший проголодаться, время от времени брал с блюда раннюю землянику, не переставая говорить о прошлом Дола, о семействе Гириона, о процветавшей торговле и пышных праздниках, где веселились и люди, и эльфы, и гномы. Бард слушал внимательно, будто запоминая накрепко каждое слово, и глаза его полнились грустью по неведомому прошлому. — О тебе, наверное, беспокоятся? — спросил Трандуил, когда они встали из-за стола и вышли на широкую террасу, опоясывавшую часть дворцовых покоев. — Я могу послать известие твоим родным — с гонцом либо с бочонками, что поплывут сегодня вниз по реке. — Благодарю тебя, Трандуил, — Бард почтительно склонил перед королем голову, — но мне некого предупреждать. Никто не волнуется о моем отсутствии. — А твои родные? — Отца и матери уже нет в живых, а более у меня родичей не осталось. — Печально слышать. Бард выпрямился, будто невидимая стрела просвистела мимо него. — Я справляюсь и не нуждаюсь в сочувствии! — Чем же ты занимаешься? — Трандуил пропустил мимо ушей его не совсем почтительный тон. Впрочем, Бард и сам понял свою оплошность. — Я кузнец, государь, — проговорил он. — Не такой хороший, как эльфы или гномы, да и многим мастерам из числа людей я уступаю, но я учусь и уже три года сам зарабатываю себе на жизнь. А еще я охотник — тоже не слишком хороший, как ты видел. — Я видел, что для человека твоих лет ты очень хорош в стрельбе из лука, — Трандуил не лукавил, разве что самую малость. — Если хочешь научиться чему-либо, оставайся: в память о дружбе с Гирионом и Долом я помогу тебе. — Спасибо, но… — Бард смутился, однако твердо продолжил: — Мне нечем отплатить тебе, владыка Лихолесья. — Я говорил о дружбе, — в голосе Трандуила проскользнула суровость. — Впрочем, если ты настаиваешь на оплате, это нетрудно устроить: даже если за свои уроки ты рассчитаешься через два десятка лет, это будет пылинкой в долгих днях эльфийской жизни. — Тогда я согласен, — улыбнулся Бард — впервые с тех пор, как встретился с королем. Трандуил подумал, что ему не мешало бы делать это почаще. Переодеваясь, он заметил слабый незнакомый запах, исходивший от его одежды, и вспомнил, что ехал с Бардом на одной лошади. Запах был непривычным и слишком грубым для королевских покоев, но не показался Трандуилу неприятным.

* * *

Лихолесские кузницы поразили Барда и множеством используемых инструментов, и тонкостью выполняемой работы. Эльфы, повинуясь приказанию короля, были сдержанны и терпеливы, раскрывая юному кузнецу секреты мастерства — те, что не представляли особой ценности для эльфов, но казались откровением для людей. Вскоре некоторые из них полюбили общаться с Бардом, и уже не требовалось королевского понукания, чтобы кто-либо оторвался от своих дел и показал ему ту или иную тонкость ковки. Живой ум и острый взгляд помогали Барду ухватить суть дела с первого раза, и как-то один из старших кузнецов обмолвился, что они могли бы создавать куда более прекрасные вещи, если бы каждый молодой эльф-подмастерье был столь же ревностен в получении и применении знаний. Трандуил слышал эти слова, и радость вдруг затопила его сердце, заставив улыбнуться неожиданности этого чувства. Через неделю после появления Барда перед дворцовыми воротами пропели трубы, и по мощеной дороге наперебой процокали копыта. Небольшой отряд вихрем пронесся через широкий двор. — Кто это? — спросил стоявший у окна Бард. — Тот, кто будет учить тебя эльфийским приемам стрельбы из лука, — с гордостью промолвил Трандуил. — Позволь представить тебе, Бард, моего сына Леголаса. Тот как раз появился в дверях и, узнав, кто перед ним, учтиво приветствовал Барда. Они стояли друг перед другом, как день и ночь — разные и в то же время схожие своей юностью, быстротекущей у одного и вечной у другого. — Наш гость — лучник, и неплохой, — заметил Трандуил. — Он не возражает взять у тебя несколько уроков. — Я с удовольствием преподам их! — воскликнул Леголас. — Подожди только, мне необходимо переодеться и поесть с дороги. — Я буду ждать столько, сколько понадобится, — ответил Бард с той улыбкой, что так нравилась Трандуилу. — Твой сын полон жизни и свежести, — сказал он, когда шаги Леголаса смолкли. — Он как весенняя листва после быстрого дождя. — А ты говоришь, как много повидавший старик, — не удержался от насмешки Трандуил. — В сравнении с ним ты даже не мальчишка. — Эльфы непостижимы для людей, — произнес Бард, погрустнев. — Между ними словно пропасть. Они видят друг друга, но никогда не сойдутся. — История знает примеры подобных союзов, — возразил Трандуил. — Может быть, даже люди Эсгарота слышали о Берене и Лютиэн? Бард покачал головой. — Мне эта история незнакома. — Тогда сегодня вечером ты ее узнаешь, — пообещал Трандуил. — Песнь о разрешении от уз ныне помнит только Элронд, владыка Имладриса, но песнь о Берене и Лютиэн и другие не менее прекрасны, и лихолесские эльфы охотно споют для тебя. — Я с большой радостью послушаю их, — Бард склонил голову в знак благодарности, но улыбка не вернулась на его лицо.

* * *

Вечером, когда в небе над Лихолесьем засияли ясные звезды и лунный свет пролился сквозь высокие окна на каменный пол, зал заполнился серебряными голосами флейт и арф, и почти до рассвета звучали здесь песни давних лет, рисуя перед взорами слушателей то росистые поляны Дориата, то острые клыки скал Тол-ин-Гаурхота. Трандуил переводил для Барда эльфийские наречия на всеобщий язык, стараясь сохранить хотя бы часть того смысла, что вкладывали в певучие строки менестрели давних лет, и внимательно ловил каждый взгляд, каждую перемену в лице потомка Гириона. Ему хотелось донести до юного кузнеца, выросшего в городе людей и почти ничего не знавшего о прежних эпохах, величественность и красоту древнего предания. Он опасался, что Барду вскоре наскучат протяжные и непонятные сказания, но интерес в черных глазах не угасал. Под утро, когда на горизонте проклюнулся желтым цыпленком рассвет, Трандуил подошел к окну. Серебром и сталью звучал его голос, пока пел он о гибели Финрода, о спасении Берена и об освобождении Тол-ин-Гаурхота от зла и скверны. И первый луч солнца упал в сумрачный зал с последними словами песни, и Трандуил увидел, как блестят глаза смотревшего на него Барда. Король так и не лег спать в это утро. Голову не туманила бессонная ночь, и мир казался прекраснее, чем обычно. Проходя околодворцовыми тропами, он четко видел каждый листок, мокрый от росы, блестящий от раннего солнца; видел, как просыпается трава, как загораются искрами причудливые витражи в высоких башнях; как тает в трещинах коры сосновая смола под лучами набирающего силу светила. Многое он видел этим утром будто впервые, и воздух Лихолесья был полон свежести и тепла. Вернувшись, он занялся делами, и лишь заполдень спросил, проснулся ли гость. — Давно уже. Они с Леголасом ушли в тисовую аллею стрелять из луков, — ответили ему. Прямая и длинная, тисовая аллея располагалась позади дворца, с северной стороны, и была наиболее сырым и мрачным из всех уголков, прилегавших к нему. Трандуил редко посещал ее, но для занятий лучников лучшего места близ дворца было не найти. Пройдя долгими коридорами и спустившись на пару ступеней, Трандуил вошел в кладовую, где хранились, в темноте и прохладе, семена редких растений и рецепты лечебных настоев. Только отсюда, из узкого, как бойница, окна можно было увидеть начало аллеи. Трандуил отвел в сторону тяжелую ткань, и лучники предстали перед ним, как на ладони. Он смотрел на Барда и Леголаса немного сверху, и видел, как они смеются, как Бард вынимает стрелу, как Леголас кладет свои руки поверх его, направляя, почти обнимая… Опуская портьеру, Трандуил с неожиданной горечью подумал, что они выглядят братьями и даже больше, чем братьями. Неприятное чувство не отпускало его до ужина, а когда Трандуил увидел, как сын и гость входят в зал плечом к плечу, дружески переговариваясь, земляничное вино показалось ему настоянным на хине. Он почти ничего не сказал во время трапезы, казалось, мысли короля далеки от ярко освещенного зала и сидящих за длинным столом эльфов. Но это было совсем не так. — Зайди ко мне перед сном, сын, — распорядился он, заканчивая ужин раньше прочих. — Остальным же желаю доброй ночи. — Доброй ночи, — эхом отозвался Бард.

* * *

— Собирайся, — велел Трандуил, когда Леголас появился в его покоях. — Поедешь завтра в Имладрис. — Хорошо, — согласился тот с легким недоумением в голове. — Но что за срочность, отец? — Потому что я так решил. Или тебя что-то держит во дворце? — Ничего, — покачал головой Леголас. — Ничего такого, что я не мог бы оставить на несколько дней. — Вот и отлично. Отвезешь бумаги, заодно повидаешься с Элладаном и Элрохиром. Если захочешь задержаться, я не возражаю, — проговорил Трандуил. После ответа Леголаса ему стало легче дышать, тяжесть отступила. Карты, составленные разведчиками, с опасностью для жизни рыскавшими по Лихолесью и Гиблой пустоши, действительно пора уже было доставить Элронду, так что поездка представлялась отнюдь не бесполезной. Леголас отбыл на рассвете — с такой легкостью, что Трандуил ощутил смутную вину за свое торопливое распоряжение. И все-таки словно часть тяжелого груза упала с его сердца с этим отъездом. Проводив кавалькаду, он вернулся в покои и занялся разбором рукописей, которые хотел показать Барду. Они встретились за завтраком, Бард был бодр и полон сил. — А где Леголас? — спросил он, усаживаясь за стол. — Разве он сегодня проспал? Мы собирались выйти в лес, поохотиться. — Я отправил его с поручением, — ответил Трандуил, не вдаваясь в подробности. — Прости, я не знал, что это будет тебе неприятно. — Неприятно? О нет, — казалось, Бард был растерян. — Но он замечательный лучник и замечательный учитель. — Еще бы — ведь он упражняется с луком на несколько десятков столетий дольше тебя, — с неожиданной язвительностью произнес Трандуил. — Но у нас много искусных лучников, и любой будет рад заниматься с тобой по моему повелению. Тень пробежала по лицу Барда, будто облако, затмившее весеннее солнце. — Благодарю, владыка. Пусть это будет тот, кого ты сам назначишь. Я доверяю твоему выбору. Бард вел себя, как и подобало при разговоре с королем, но это не уменьшило, а даже увеличило досаду Трандуила. Он выбрал одного из лучших лучников для обучения гостя и постарался выбросить из головы короткую утреннюю беседу, надеясь, что к вечеру все изменится, и они вернутся к прежней доверительности. Однако надежды его были напрасны. Словно кованая решетчатая дверь захлопнулась перед ним. Он видел Барда, слышал его, но преграда никуда не исчезала, отравляя в глазах короля день за днем, час за часом, до тех пор, пока их общение не свелось к приветствиям, пожеланиям и советам насчет выбора книг в дворцовой библиотеке. Присутствие Барда начинало тяготить Трандуила, хотя и стало почти незримым. Оно было сродни свету, проникающему сквозь закрытые веки и не позволяющему заснуть. — Мне нужно сказать тебе несколько слов, государь, — окликнул его Бард как-то после обеда. Трандуил взглянул на него, скрывая под вежливым равнодушием нетерпеливое желание уйти, и предложил пройти в королевские покои. В молчании преодолев коридор, они оказались в личной библиотеке Трандуила, и дверь за ними закрылась. — Ты был очень добр ко мне, — начал Бард, увидев в глазах короля позволение говорить. — Но мое пребывание здесь слишком затянулось. Мне неловко долее утруждать тебя своим присутствием. Я прошу позволения откланяться. Завтра кузнецы везут товары на ярмарку в Эсгарот, я хотел бы уехать с ними. Трандуил ждал этого дня и того радостного облегчения, что он принесет с собой, но едва Бард заговорил, словно холодная когтистая лапа сжала сердце. — Ты волен уйти, когда пожелаешь, — вымолвил он. — Надеюсь, наше гостеприимство не оставит в твоей памяти слишком тягостного впечатления. — Нет, — глухо ответил Бард. — Дни, проведенные здесь, были лучшими в моей жизни. — Тогда почему ты уходишь? — помимо воли вырвалось у Трандуила. — Потому что… Скажи, государь, когда ты отослал своего сына, кого ты оберегал: его или меня? Тебя беспокоило, что твой сын, наследник короля, запросто общается с простолюдином из Озерного города? — Ты чересчур дерзок! — бросил Трандуил, но Бард не вымолвил ни слова, ожидая ответа. — Общение с достойным не может повредить наследнику короля, и неважно, эльф это или человек, богат он или беден, знатен или нечиновен. — Тогда что же? — смело спросил Бард. — Что заставило тебя, государь, разрушить едва завязавшуюся дружбу? И Трандуил нашел ответ — то слово, которого он никак не мог вымолвить, слово, говорившее о слишком многом, слово, которое не должно было прозвучать. — Останься, — попросил он вместо этого. — Все будет, как прежде, и Леголас скоро вернется. Бард покачал головой. — Нет. — Почему? — Потому что я слишком хочу остаться. — Что? — Трандуил подумал, что его подводит слух. — Я хотел бы остаться, — повторил Бард. — Я хотел бы поступить к тебе на службу, быть лучником в твоей страже, сопровождать тебя в походах и служить тебе, пока не стану слишком стар, чтобы держать лук. Но я не смогу всю жизнь простоять на краю пропасти, протягивая руку в пустоту. Он замолчал, будто испугавшись сказанного. А лесной король вздрогнул, словно холодный ветер залетел в покои. Все оказалось так просто… и так сложно. — Ты сам выберешь свой путь, Бард, — ответил он наконец. — Но знай, что твоя рука протянется не в пустоту. Казалось, теперь Бард не поверил своим ушам. Черные глаза вспыхнули негодованием, словно он заподозрил, что Трандуил насмехается над ним. И только ладонь короля, легшая на щеку, привела его в чувство. — Возможно ли?.. — спросил он, едва шевеля губами. Трандуил лишь кивнул в ответ. В эту ночь Бард-лучник до рассвета не покинул королевских покоев.

* * *

Никто не посмел бы перечить Трандуилу, пожелай тот и чего-то иного, а не этих ночей, что словно переносили его на тысячи лет назад, в густые леса Эгладора, где ярко сияли, запутавшись в ветвях, крупные звезды — и угасали к рассвету. Один только Леголас, вернувшись из Имладриса, в хмуром молчании наблюдал за происходящим. Бард уклонялся от встреч с ним, и делал это напрасно: вовсе не его винил эльфийский принц, вовсе не у него хотел потребовать отчета. Трандуил же не подавал виду, что замечает недовольство сына, и Леголас был вынужден заступить ему дорогу на прогулке, не видя иного способа застать отца в одиночестве. — Понимаешь ли ты, что делаешь? — спросил он звенящим от гнева голосом. — Зачем, отец? Почему? Он был прекрасен в своем негодовании, и Трандуил вновь ощутил гордость за наследника. Он устремил взгляд вдаль — туда, где зеленый прибой Лихолесья накатывался на голубой небесный свод, — и молчал до тех пор, пока гнев в глазах сына не утих, оставив лишь недоумение и легкий упрек. — Я мог бы не отвечать тебе, — произнес тогда Трандуил надменно, — или сказать, что это не твое дело. Но я отвечу, — продолжил он, смягчая голос. — Я отвечу вопросом на твои вопросы. Скажи, сын, что расстроило бы тебя больше: если бы я назвал это прихотью, недолгим увлечением или же если бы признался в подлинности и крепости вдруг возникшего чувства? Теперь замолчал Леголас и молчал долго. — Я знаю Барда недавно, но могу сказать, что он не заслужил и не потерпел бы участи быть прихотью, пусть даже самого эльфийского владыки, — выговорил он наконец. — Но как может в несколько дней возникнуть нечто иное между столь разными созданиями Илуватара? — Не временем определяется сила привязанности, — проговорил Трандуил, кладя руку на плечо сына, — но сила привязанности способна изменить время. Разве в памяти эльфов дни великих битв, пропитанные болью и гневом, не кажутся случившимися вчера? Разве истории самой пламенной любви не живы и поныне, не покрытые пылью веков? Союзы бывают причудливы, но крепость их оценивается не схожестью двоих или длительностью совместных лет, а единственно яркостью вспыхнувшего пламени. Леголас склонил голову, пребывая в задумчивости, но не в раздражении. Многое хотелось ему сказать, но еще больше стоило обдумать. — Я верю в твою мудрость, отец, — проговорил он, смиряясь. — И не буду вмешиваться, пока не замечу необходимости в этом.

* * *

Дни скользили за днями, словно водомерки по глади озера. Палая листва укрыла землю под буками Лихолесья; потом серебро зимы засыпало осеннее золото; и снова пришла весна, и птицы в густых рощах приветствовали ее на все голоса, словно на ранней заре мира. И так повторилось трижды, и ничто не менялось в королевском дворце, где неспешно текло зачарованное эльфийское время. Бард-лучник раздался в плечах, взгляд его стал увереннее, а руки — сильнее и тверже, и порой Трандуил видел в нем, как в зеркале, прежнего владыку Дола: в повороте ли головы, в звуках голоса или в гордой осанке. И это тревожило его, словно пророчество, туманно обещающее неизбежное. Третья лихолесская весна была особенно прекрасной: долгие холода отступили неожиданно, и тепло обрушилось на землю подобно лавине в горах. Травы росли наперебой, цветы, что ни день, раскрывали больше бутонов, ручьи бурлили, и солнце пробивалось сквозь густеющие на глазах кроны. Беспокойные бабочки порхали под сводами дворцовых палат, и Трандуил все чаще замечал в глазах Барда отсутствующее, рассеянное выражение, сменявшееся виноватым взглядом, едва его окликали. — Что-то происходит с тобой, — сказал король однажды, когда неудержимо цвел майский день, и Бард, казалось, не находил себе места. — Скажи мне. Бард глянул неуверенно, и Трандуил понял все прежде, чем тот заговорил. — Нет ничего прекраснее твоих владений и нет в целом мире никого прекраснее тебя, государь, — так начал Бард. — Не знаю, поймешь ли ты меня, но тяжесть этой неизменной красоты давит на сердце. Я чужой здесь — чужой не по сердцу, а по духу. Время для эльфов ничтожно, для людей же это одна из самых важных вещей в жизни. Люди не мыслят веками; я хочу видеть, как то, что я делаю, приносит пользу мне и моим сородичам. Вы многому научили меня, и я хочу применять эти знания, а не копить их годы и годы, которых мне отпущено немного. — Ты хочешь уйти, — коротко сказал Трандуил. Бард кивнул. Он смотрел на свои руки, так ловко умеющие держать лук или молот, а король — на цветущие земли своего королевства, возрожденные весной, полные жизни, готовые принести плоды. — Иди, — прозвучало в тишине неожиданно мягко, и Бард неверяще вскинул голову. — Иди и займи свое место. Я не обладаю даром предвидения, но верю, что судьба твоя будет великой, и люди запомнят тебя. Бард порывисто опустился на колени, прижавшись лбом к руке короля. — Сердце мое навечно останется здесь, — срывающимся шепотом произнес он. — Благодарю, государь мой.

* * *

Через несколько дней небольшой отряд проехал по мосту над Лесной и скрылся из виду в густой весенней зелени. Среди светловолосых всадников выделялся один: ниже и коренастее прочих, черноволосый и загорелый, он несколько раз оглянулся и даже потянул было повод, разворачивая коня, но рука дрогнула и упала на жесткую гриву. Трандуил, проводивший всадников до высоких ворот, стоял неподвижно, пока кавалькада не затерялась меж деревьев. Подданные не тревожили короля; один только Леголас осмелился подойти к отцу. — Ты ведь говорил, что даже время не властно над истинными чувствами, — негромко произнес он. — Так что же, это все-таки была прихоть? — Ты ничего не понял, — словно через силу, возразил Трандуил. — Я только что дал самое главное доказательство силы моей привязанности. Я отпустил его.

* * *

Бард наведывался в Лихолесье и летом, и по осени, и по первому снегу, и в разгар весенней охоты. Трандуил всякий раз тревожился: одинокий всадник был заманчивой добычей для многих лихолесских тварей, но Бард только смеялся. Он стал приезжать реже, когда вступил в ряды городской стражи; уверенная сила, появившаяся в его лице взамен юношеского упрямства и горячности, заставляла лесного короля подолгу задерживать на нем взгляд. Однажды Бард не показывался слишком долго: весну сменило лето, наступила осень, и только в день первой пороши подковы его коня простучали по мосту. — Прости, — сказал он, спешиваясь: Трандуил вышел ему навстречу в короне, похожей на стрелы инея, в блеске хрусталя и жемчуга. — Мы были в разведке несколько месяцев, я не мог отказаться. — Это неважно, — ответил Трандуил. — Можешь не извиняться. Важно то, что ты приехал. Во взгляде Барда были те же уважение и восхищение, что и в предыдущую осень, словно ему была доступна эльфийская глубина и постоянность чувств. Трандуил обнял его, не сдерживая порыва, и ответное объятие было столь же крепким и жарким, и слов больше не понадобилось. Через несколько дней, прощаясь, Бард неловко вынул что-то из кармана. — Это кольцо принадлежало моей матери, — сказал он, протягивая Трандуилу широкий, по-своему изящный золотой перстень. — Ты любишь драгоценности; хотя я считаю, что твоя красота затмевает любую из них. Прими же его от меня в подарок. Трандуил взял в руки не по-эльфийски тяжелое кольцо с крупным, просто ограненным бриллиантом и долго смотрел на него, задумавшись. — Оставь, — наконец сказал он, вкладывая драгоценность обратно в ладонь Барда. — Мне не нужны бриллианты, чтобы помнить тебя. Эта вещь дорога твоему сердцу; настанет день, и ты вручишь ее кому-то, кто будет тебе не менее дорог. — Я только что попытался сделать это, — воскликнул Бард. Он гневно сжал губы и сбежал по ступеням к своей лошади, оседланной и нетерпеливо перебиравшей ногами. Когда стук копыт затих, Трандуил заметил, что Леголас стоит рядом с ним. Очевидно, он находился поблизости и стал невольным свидетелем их разговора. — Ты снова отпускаешь его, отец? — Да, — снежная корона дрогнула, клонясь. — У него мало времени. Ему надо жить. — А как же ты? — спросил Леголас, всем сердцем чувствуя скрытую боль отца. — У меня есть ты и Лихолесье, — ответил тот, вновь гордо поднимая голову.