Словно не было войны

      Шум битвы снова возвращался. Сквозь блаженную пустоту, которую ему милосердно подарила вселенная буквально на несколько мгновений, теперь доносились слабые стоны и сдавленные рыдания, громкие возмущения, топот и шелест плащей. Сознание как будто померкло, укутанное пеленой чего-то невесомого, легкого, родного. Того, что не хочется отпускать, но не получается ухватить, чтобы хотя бы ненадолго продлить мгновения единения и нездорового откровения. Губы слегка саднило, блядская повязка давила на виски, пробуждая такую знакомую боль, многочисленные ранения словно дали о себе на время забыть, а в воздухе витал разрывающий душу запах. Его запах.       Ривай не открывал глаза. Перед закрытыми веками он все еще видел Эрена, такого потерянного и цепляющегося за него, что отказывало сердце. Ривай знал, что стоит открыть глаза, и он не увидит его больше никогда. Он все понял, конечно, но смириться было выше его сил. Сильнейший воин человечества молил о забытье и смерти, потому что жизнь больше не могла ему предложить ничего, что вызвало хотя бы проблеск улыбки.       — Я не могу по-другому, Ривай, у меня просто нет выбора, — и сверкающие безумием ярко-зеленые глаза, огромные и больные, в которых в равной доле сейчас сверкали любовь и отчаяние, смотрят прямо в его серые, оглушенные пониманием и растерянностью.       — Эрен..., — грубые пальцы проводят по нежной коже лица, от губ и по щеке вверх, против здравого смысла желая прикосновениями стереть эту боль. Но ловят только срывающие с ресниц слезы, от вида которых сковывает мышцы и судорогой сжимается горло.       — Не говори ничего, прошу, — Эрен утыкается лицом в ладонь, сбивчивым шепотом продолжая что-то объяснять, а Ривай лихорадочно думает, но так и не находит выхода. Впервые в жизни. Понимает, что уже поздно, что все уже решено.       Сердце застучало быстрее, набирая ненормальный для человеческого организма темп, и Ривай сжимает кулаки, морщась от простреливающей правую руку боли. Боли, которая окончательно дает понять, что он снова в реальности, и теперь один. Что несколько мгновений назад он в последний раз провел по растрепанным каштановым волосам, в последний раз прижал к себе такое юное, но сильное тело, успокаивая и обещая, что никогда не осудит, в последний раз нежно поцеловал искусанные в волнении и страхе губы. В последний раз услышал до леденящего ужаса искреннее и отчаянное:       — Я люблю тебя, Ривай.       И в первый и в последний раз сказал "Я люблю тебя" в ответ, со странной смесью тепла и безнадежности наблюдая всплеск неуместной, немой радости в таких залипательных глазах, от которых его уже давно кроет сильнее, чем от алкоголя в перемешку с нелегальным обезболом, и несмелую улыбку, которая утонула в невозможно долгом и отчаянном поцелуе. Им было плевать на реальность путей, что уже начала рассеиваться, они до боли цеплялись друг за друга, переплетая пальцы, понимая, что это их последняя встреча, на самом деле последняя, без всяких "но" и "а может быть...", как бывает только в блядских романах. Жизнь всегда больнее, это Ривай давно понял, но все еще надеялся тогда, ненавидя себя за это. Мир мерк, а они целовались, пока в один миг Ривай не понял, что все закончилось.       Теперь уже точно навсегда.       В памяти всплывали его же слова и мысли, которыми он награждал Эрена несколькими часами ранее, еще не помня этого разговора, не понимая его мотивов. Проявленное к нему осуждение убивало, ведь он же, блять, обещал. Неосознанно, отголосками обжигающих сердце эмоций, Ривай представил, что чувствовал Эрен под его укоризненными и яростными взглядами, и воздух вокруг стал тяжелым, кислотой оседающим на легких в приступе безудержного отвращения к самому себе.       Сдохнуть хотелось сильнее чем когда-либо, и цепляться за данные когда-то обещания уже не получалось — он давно все выполнил. Заполошенный гомон знакомых голосов, становившийся все громче, отдавался мерзкой тошнотой и нарастающей пульсацией в правой ноге. Ривай рвано дышал и боялся двигаться, чувствовал, что сорвется к хуям в позорную истерику, а в глубине души мечтал встать и от души отпиздить кого-нибудь израненными в мясо руками — может быть, тогда его убьют и больше не будет больно... Но знал, что не смогут.       Сквозь явно нездоровые мысли доносился повторяющийся оклик, невнятный, но почему-то Ривай не мог его игнорировать. В груди копилось раздражение, дополняя дробящие нервы эмоции. Он стиснул зубы и глухо выматерился, не узнавая свой голос, а потом снова замер, разобрав тихое и нежное:       — Ривай? — сказанное знакомым обеспокоенным голосом. Голосом, который он уже никогда не должен был услышать.       Глаза резко распахнулись, о чем Ривай охуеть как пожалел. Ослепляющий свет отозвался острой резью в висках. Сука, что-ж так больно. Голову разрывало на миллиард жалких осколков, как и все тело, на самом деле, но он упрямо всматривался в смазанные силуэты перед собой, привычно запихивая физический дискомфорт куда-то вглубь искореженного жизнью сознания.       Силуэты слишком медленно обретали четкость, и Ривай в сотый раз возненавидел грязную повязку на лице, сильно ограничивающую обзор. Он медленно моргнул, фокусируясь, и заторможенно обвел взглядом тех, кто стоял в паре метров от него, пока не остановился на слишком сосредоточенном и серьезном лице той, кто понимал его всегда.       Ханджи склонила голову, но смотрела прямо на него. Без жалости, с легкой настороженностью и неоправданной виной, от которой становилось только хуже. Ривай поморщился и медленно мотнул головой, пытаясь выразить, что ей точно не в чем себя винить, на что Ханджи благодарно кивнула, горько улыбаясь и так и не отводя от него взгляд. Эрвин прятал свои пронзительно синие глаза, Петра смотрела открыто, даже не пытаясь скрыть текущие водопадом слезы, Изабель и Фарлан держались за руки... Их было много, слегка нереально мерцающих, неосязаемых фигур тех, кого в этом мире уже не должно быть. Эрена среди них Ривай, ожидаемо, не нашел.       А надеялся, так глупо и по-детски, еще хотя бы один раз увидеть, хотя бы взглядом напомнить, что не винит, что любит, что не забудет, блять, никогда. Выжечь на сетчаке любимое лицо в мельчайших деталях. Осознание, что надежды рухнули, чертовым взрывом экспериментальной бомбы Зое разорвалось где-то в груди, резко выбивая воздух и заставляя до скрежета смыкать челюсть, сдерживая хриплый крик.       Как и всегда, Ривай не поддался, удержал лицо и эмоции, понимая, что должен что-то сказать. Снова, блять, должен.       Фигуры друзей и знакомых становились прозрачнее, сквозь них уже можно было увидеть залитую кровью землю, видневшуюся через густые облака пара. Медленно, не обращая внимания на простреливающую тело боль и жжение, Ривай сжал кулак и поднес правую руку к сердцу, в последний раз отдавая честь тем, с каждым из которых он не раздумывая поменялся бы местами сейчас.       — Видите, — говорить было больно, он неразборчиво хрипел, срываясь на кашель, но знал, что его слышат, — вот чему вы посвятили свои сердца.       Он криво усмехнулся, чувствуя, что эта улыбка больше походит на оскал загнанного зверя, но все же с благодарностью прикрыл глаза, когда погибшие отдали честь и ему, склоняя головы в порыве уважения, немого восхищения и сожаления.       Горячий ветер тревожил пересушенную, саднящую кожу лица и рук, но боль чувствовалась только внутри. Глаза он больше не открывал, ощущая, что дыхание стало ровнее, хотя каждый вдох все так же был словно лезвием по открытому сердцу. Теперь долгов за ним не осталось точно. Правда, и смысла тоже — выполняя обещанное, он действительно отдал долгу свое сердце. Лишился всего, что ценил в этой блядской жизни, и потерял всех, кого любил.       Отдал Эрена.       Отдал всего себя.

***

      Прошло пять лет. Пять ебаных лет и сменяющиеся слишком медленно дни, ни один из которых не приносил обещанного облегчения. Раны на теле давно зажили, нога полностью не восстановилась, но было глубоко похуй, потому что не заживало сердце. Вопреки ожиданиям врачей, ходить он мог, медленно и неуверенно, хотя и не хотел. Он не хотел ничего.       Ночные кошмары все так же выматывали, не позволяя ему отдохнуть. Эрен же снился слишком редко, и после этих снов возвращаться в мир, где ничего не держало, было все труднее. Во снах Эрен всегда обнимал, нежно перебирая волосы, и просил жить. Так, словно не было войны. А Ривай лишь усмехался, стараясь запомнить каждое прикосновение, и говорил, что жить, как будто не было Эрена, он не хочет. Эрен грустно улыбался и что-то шептал ему на ухо, пока Ривай хаотично покрывал любимое тело поцелуями. А потом просыпался, с глухим стоном возвращаясь туда, где быть нет ни одной причины.       Габи и Фалько как могли пытались скрасить его омерзительное существование, но чем они могли помочь?       Спокойствие он обретал только когда вот так сидел у распахнутого окна, выкуривая одну за одной крепкие сигареты, которыми в тайне от ненавязчивых опекунов его регулярно снабжал всегда понимающий Арлерт. Ривай складывал руки на подоконник, слегка щурился от лучей закатного солнца, глубоко вдыхал царапающий легкие дым и ждал.       Ждал настолько ненормального события, что становилось смешно — он, Ривай Аккерман, всегда практичный и грубый, как влюбленная дурочка каждый день ждал, когда к нему прилетит... Птица. Она садилась на подоконник, льнула поближе, подставляла осплепляюще белые крылья под его поглаживания и смотрела на него такими знакомыми глазами, что в первый раз Ривай отшатнулся, с громким "Блять!" навернувшись со стула и так и не сдержав дрожь в руках.       Это было необъяснимо, и его пропитанный скептическим ядом рассудок все еще отказывался связывать эту странную птицу с Эреном, но то, что только в ее присутствии угасала вечно давящая виски и сердце боль, он отрицать не мог. Только с ней он чувствовал себя в безопасности.       Птица никогда не задерживалась надолго, на прощание она осторожно прикусывала клювом его шею, там, где любил оставлять засосы Эрен, и улетала, а в шелесте крыльев Ривай всегда слышал то самое "Я люблю тебя". И каждый раз он, посылая нахуй насмешливые издевки здравого рассудка, отвечал "И я тебя люблю, Эрен".       И улыбался, зная, что когда-то улетит следом.