Пожиратель душ
15 августа 2021 г., 13:37
Я привык, что день ото дня снится, как тьма забирает меня. Оставшись один, я не боюсь — искренне выбрал свой путь. Но мне порой так важно сказать: Тень моей жизни меня угнетает.
Сам для себя я должен признать, что замкнуться в себе — не помогает.
Зябкая, склизкая пустота. Измотанную, словно изолентой, музыкой выжженой тишины, её пробирала ненависть до мозга костей, оголяя темень. Она ждала. Время же зыбкое, как заколдованное, стояло на месте так долго, что оставалось лишь завыть. Выхода нет. Всё против неё. Каждая секунда, будто пытка. Один в поле не воин. Только она готова была глотки грызть. Это всё её воля. Рвать, кусать, лаять… Как собака. Но тело, падла, заставляло её молча глотать пыль. Истерить не по этикету убийц. За сколько жизнь можно продать в погребальной конторе? Реальность казалась ирреальной. За неё, это чёрное густое похмелье, держаться, надеясь не сойти с ума — безобразно и дико. Тьма, шелушась на мутных бельмах, забирала её. Тяжёлое дыхание растворялось в рассветной неге. Фортуна выебала в рот ласково и нежно. Бог забыл, что его нет, явившись к ней. День, вонзаясь ножом в спину, пережевал до блевотины, вывернувшись швами. Она была уверена, что жизнь повидала, но та посмеялась над ней с эгоизмом сквозь дырявую улыбку. Мысли, предсмертные записки, расплескались голосами в голове. В горле взрыв пороха. Мошкара нервно визжала в скомканных контурах комнаты. Фантомные шаги по деревянному полу, доводя трупье сердце до мурашек, стряхивали дремоту с разъеденных молочной кислотой мышц. Щёлк-щёлк. Строгий чёрный смокинг. Пиджак с заострёнными лацканами из шёлка. Рубашка странного покроя. Идеально выглаженные габардиновые брюки. Кожаные берцы с восьмью парами люверсов. На них налип, как плесень, людской фарш. Снайперская маска. И только глаза — могилы и рвы — сквозь прорези в пластике уже взяла тоска. Они не видят ничего. Гладко выбритое небо с висячей в нём водой выковыряло цвет глазных яблок, переварив их в желудочном соке создателя. В нём есть только чёрное и белое, цвета хлеба в ларьке. Червивое сердце застучало впотьмах ядовитой змеёй на лобной жилке его жертвы. Тень от него на её трупьем лице. Пухлые глаза торопливо, с пугающей стабильностью, бегали тараканами по стенам, а потом резко замерли. В них зияла яма. Всё лицо в прифотошопленных червлёных ожогах и наливающихся сливами лиловых синяках. Золотой пуп вылизанного солнца трусливо прятался в растрёпанных паклях деревьев. Волосы слиплись от крови, она же чёрной смородиной, свалявшись, запеклась у рта. Избитая до полусмерти и изуродованная, она прерывисто и часто дышала, разрываясь, как нарыв. Гниющей раной пульсирует, лихорадит организм. Во мгле колосился дым его сигареты. Сел на корточки над без пяти минут трупом. Сам не свой. Она моргнула. Горло прожигало нечто, доводящее её до хриплых стонов. Дыхание становилось громче. Она внимательно посмотрела на человека в чёрном костюме, склонившегося над ней, и харкнула кровавой слюной ему в рожу. Злоба чернела в голубизне её глаз, утопая в собственном отражении. Глаза убийцы, напротив, были обесточены. В них лишь отблески патронов в его магазине. Снайпер опустил равнодушный взгляд на раскалённую добела ненависть, как у бешеной собаки, синим пламенем горевшую в ямах очей плевальщицы. Пигментные пятна копоти расплывались на потолке. Мясом заляпан этот день. Скотобойня. Несколько трупов, вспоротых с уха до ворота, лежали в лужах собственной крови. Бульк-бульк. Серое небо мочилось под себя. Увидев ангела, она не смотрела ей в глаза. Обмякшей блондинке, изрешечённой пулевыми отверстиями цвета клубники. Налит был кровью и розовый рот… Образы конопатой пасти забрызгались в разбитой голове, резко всполошившись под музыку запястий человека в чёрном, дробившую выдохи и вздохи на матершину. Не покинуть уже пределы мясокомбината. Будто в полусне, наёмный убийца, разодетый как чёрная птица, прицелился, приставив дуло автомата к ней в упор. Выстрелом глядя на пластом лежащую. Внутри неё что-то клокочет. Зенки в поволоке последней агонии. Тьма её не дожевала. Одна пуля будет для неё наподобие плевка в вечность.***
Реальность нельзя изменить. Можно лишь поменять своё отношение к ней. Безотказная жизнь, которая даёт всё, что от неё потребуешь, ведёт лишь к деградации. Счастье — это тоже страдание, ведь ты знаешь, что оно не может длиться вечно. Людям необходимо страдать, переживать снова и снова определённую для каждого человека комбинацию из экстримальных ситуаций, выбивающих их из колеи монотонно тянущейся жизни. Не позволяющую сознанию сгнить в губительной для него нудной рутине серой жизни. Человеческий характер формируется лишь в непривычных, мало изученных им условиях. Когда всё хорошо и по классике, по привычному, дотошно вызубренному сценарию — мозги превращаются в жидкую пресную кашу. Удобоваримую, но такую мерзкую и опостылевшую, что начинаешь разлагаться заживо. Унижая, судьба хотела сделать их лучше, сильнее. Научить стойко переносить тяготы этой блядской жизни. Но получилось ли? Маркус с детства не любил сборища. И тут же вступал в противоречие с собственной натурой, часто оказывающейся в центре внимания. Сомнительное утешение его чувству собственного превосходства. И откуда это только взялось у подозрительного и даже чересчур мнительного парня? «— Милый мой мальчик, — нежно, скорбно, с жалостью. Только не ясно, к кому. — Ты ни в чём не виноват». Мама хотела, чтобы сынуля стал актёром. Направил свои манипуляторские способности, так сказать, в нужное русло. Он же решил применить их по иному назначению. Поступив в цирковую академию клоунского искусства, по совместительству — Академию Смерти. — Род деятельности, пожалуйста. — Школьник, убийца, актёр… — Школа, честно говоря, жизни мало учит. — Меня больше беспокоит, почему люди такие тупые. «Наглая морда, не терпящая отказов. И которая сводит девок с ума». Вглазился в прохожих — в попурри фигур и глаз. Перламутровые капли бисером тут же покрыли лбы вздыхающих по нему девушек. Галстук с серебристым отливом. Габардиновые брюки и глаза цвета выцветшего неба. Очаровательный мужчина, покоривший все женские сердца. Их пожиратель. «Посмотрите на меня!» — приказывал его жадный взгляд. В него невозможно было не влюбиться. Они настолько оголтелы, что жалели о том, что судьба свела их с таким красавчиком. «— Потасканный у тебя видок, ублюдок». «— А у тебя похоронный, стерва». Диалоги, что искренне грели его холодное сердце. Резкие черты Маркуса освещались в отблесках лампочки, пляшущих на слегка загорелой коже. — Она такая же пустая, как и я, — равнодушно ответил Маркус на излишнюю увлечённость Марины. — Убивает, кого скажут, свою жизнь прожигая в угоду чужим указаниям. Игрушка Ханзо, его инструмент. Карин не человек, а орудие смерти. Ничем не отличается от нас, — сухо парировал он. Сабрина провела рукой по разгорячённой груди, которую еле прикрывала рубашка с полурасстёгнутыми пуговицами. Пылкие пассии Маркуса без боя взяли его в свой романтический плен. Безумное влечение Эроса сподвигло их самозабвенно погрузиться в экстаз, ненадолго заглушив ненасытный зов Танатоса. И сердечную склонность к Катарине. Одержимый похотью донжуан со всей бездной вожделения, затаившейся в нём, отдавался своим партнёршам. Дамы его развратного сердца предавались с его телом радостям страсти. Душа же его принадлежала прелестной деве с фарфоровой кожей и россыпью шёлковых прядей цвета мрачного морока. Роковой его любви. Дамский угодник пал жертвой противоестественных его ветреной натуре чувств. Здесь только демоны, на двух его плечах. — Не надо, Марина, — отстранённо ответил Маркус на её ласки, будто ума лишённый. — Я собираюсь причинить тебе только боль. Она потёрлась носом о его отнюдь не дружеское плечо, ластясь, как кошка, к жестокому своим равнодушием хозяину. — Знаешь, как сильно я бы хотел иметь возможность говорить всё, что думаю? Но я жертва своих же иллюзий, что ложь, которую я сочиняю на ходу, — это отражение моих собственных мыслей. Я сам поверил в неё. Своим же сказкам. Этот роман — ни о чём. Разнузданный и унылый в своём изводящем ум вожделении. Жажда любви сродни порочному кругу. Маркус предавался промискуитету с особой изощрённостью. Гедонизм. Бесконечная полиамория неразборчивого в своих связях и порочных играх падшего ангела. — Я раскрою в тебе все грани. — Ты дразнишь меня. — Я твоя целиком! «Жди мести всех моих любовниц. Детка». — Можешь целовать землю под моими ногами. Я не запрещаю. Мероприятие исключительно добровольное. — Кристаллически похуй и обсидианово поебать. Пародируя шовинизм. — Ты чёртова королева. Что я могу дать тебе такого, чего у тебя ещё нет? — Своё сердце. — Ты думаешь, что я не догадаюсь о твоих истинных чувствах сквозь непроницаемую маску твоего бесстрастного лица? Глупая Катарина, твой блеф настолько очевиден. «Но никто ещё так сильно не цеплял меня». — Дура бестолковая, не будь такой, такой… Она молча развернулась. — Такой жестокой. Как бы ни старался, достучаться до неё не мог. — Я прекрасно понимаю, что зачастую тем, кого считают злыми и опасными, просто одиноко и не хватает приятного общения. Катарина, как бездомная собака, в его представлении, не особо далёком от истины, нуждалась в собственном поводыре. — «Меня накрывает нереальная волна, и в моей голове она, одна она». Это ты хочешь от меня услышать? — Я живу здесь, чтобы веселиться. — А я, чтобы грустить. Душу её давно занесло снегами. — Хочешь однозначности, дорогая? Читай энциклопедию. — Всего лишь выполнить скучную бюрократическую процедуру. Исправлял конфуз. — Девчонка с псориазом на знойной аллее? — Маркус поморщился. — Чушь. — Это твой закат, чертила. — Ты ещё не был так близок к правде. — Мысли и чувства часто не совпадают. Педофилия цветёт. — Ну умри за меня, если так не терпится. Мне как-то похуй. — Очищай. Вянут, как цветы в саду твоей мёртвой души. — Ты оправдываешь своё имя, Дуру. — Сумирэ похожа на идиотку, мазохистично следующую воле своей госпожи. Я не против их «кружка кройки и шитья». Пусть веселится лесбийская шваль, сколько влезет в них бананов. Свидание — это меняться телами. В доме ветров. Хидэаки был им горд — мальчик вырос. — С Катюхой переться? Дядя-то с ума сошёл случайно, походу. Он видел её? С ней невозможно работать. У меня со стеной разговор интереснее состоится.***
Дитя холодных зим. Рыбка по гороскопу. Она как ветер. Смерч. Огненный, разрушительный, беспощадный. — Не зря её Катариной зовут… — Петруччо на неё нет. — Думаете, наш малыш Маркус с ней не справится? — ехидно осклабился Хидан. — Этот коварный обольститель знает, как покорить женское сердце. И залезть к ней в джинсы. — Боюсь, у нашей обожаемой ведьмы без метлы его нет. Может, надо было просто поговорить? — Для меня Катарина — это олицетворение моря. Необъятного, бурного, непостижимого. Непроницаемая лазурь, покрытая тайнами и мраком. И она так манит, манит… Как русалки беспечных моряков. Северные огни в её глазах. Я застрял. — Зайдёшь сюда, плохо станет тебе. Простой, понятный и прозрачный. Отпечатки Катарининых слёз. Неумело и нелепо мнёт глаголы. Всё, что интересно ему, интересно и мне. Дьявольский, романтический, соблазнительный. Нет желания. Ты всё поймёшь, что увидишь сам. Человек без сердца. Ему плевать на мир, он уже ничего не хочет. Похож на мертвеца. Разрываясь между желанием и невозможностью делать разного рода вещи, порицаемые и осуждаемые обществом, он сгорает. Постоянно холодный снаружи, скрывает пожар в его неистовом сердце. Оно неумолимо, безжалостно, стремится совершить зло, дабы указать людям на их место. Тем, кого он за людей-то и не держит. Не хочу. Не хочу покидать снег. Я просто лежу. Считаю мух. Назло всем. Он дотрагивается до себя и вдруг замечает, что замёрз. До самых костей. И уже никогда не оттает. Холод его поглотил. Душа закована во льды. — Если у вас осталось ещё желание проявить свою волю, человеческую или же гражданскую, наказать виновных, огласите на все эшелоны нашего общества эту больную правду. Не будьте терпилами. Будто солнце не остыло.***
— О, малышка Мейер! — оскалился во все тридцать два Маркус. — Детка, лали, ты сегодня такая горячая, что мне хочется воссоединиться с кондиционером. — Больной ублюдок, — прошипела Сумирэ, гордо вздёрнув подбородок. — Не твоего поля ягодка, кобель озабоченный. — Тебя задело, что ли, блонди, что не о тебе говорю, а про подружку? Маркус конкретно насмехался над их тандемом с «розовой аурой». — Вот ещё, придурок, ты себя в зеркало вообще видел? Индюк расфуфыренный. — Видел, — саркастично ухмыльнулся шатен. — И чуть не кончил от увиденного, леди. — С этим корнем тебе подходит только слово «конченный». У Сумирэ от раздражения заходили желваки на её миловидном личике. Розовые щёчки же пылали праведным гневом. — Я могу понять тебя, нервная милашка, — снисходительно взглянул на неё Лопес. — Тебе с мисс «Снежная королева всея Академии» кончить ещё долго не светит. — Вы кончили там уже или нет, пожрать спокойно нельзя, — сплюнул Рафаэль, квотербек студенческой футбольной команды. — Обсудите свои половые предпочтения где-нибудь в другом месте. — С каких пор ты стал таким занудой, Раф? — выгнул бритую каштановую бровь Маркус. — Не лезь к девчонкам, — холодно, но очень настойчиво процедил парень. — Тебе сестричек твоих не хватает? Маркус оценивающе посмотрел на собеседника, резко хохотнув. Подавить смешок вышло с трудом. Он весь так и сочился язвой. — Шестёркой их заделался, дружище? После этого местный «острослов» таки получил по своим не в меру разговорчивым губёшкам. Маркус вообще очень часто отхватывал люлей за свой характер занозы в ехидной заднице. Но его это, казалось, заводило. — Чёртов камикадзе, — кипел Рафаэль хлеще чугунного чайника. А его груша для битья только слюной брызгала от смеха и чуть ли не давилась ею же, успевая даже улюлюкать. — Тварь, я твою рожу наглую превращу в отбивную. — Флаг в кулак, — плюнул ему в не ожидавшую подобного физиономию хренов шутник, которого пока ещё крепко держали за шкирку, как нашкодившего кота. Катарина, наблюдая за этим шапито на выезде, и бровью не повела. Для неё Маркус и его болтовня были так же важны, как грязь из-под ногтей. Если кому-то хотелось поддержать с ним «занимательную» беседу и пререкаться в ответ на его выпады, то мешать она смысла не видела. Маркуса с его язычком, состоящим из чилийского перца и напрочь лишённым костей, скорее всего, давно бы убили, если бы кто-то из учеников академии не доложил бы о потасовке ректору. — Лопес, Феррер, что за бои без правил вы тут устроили? Живо ко мне в кабинет! — рявкнул мужчина, и Рафаэлю пришлось отпустить вертлявого Маркуса, который умудрился за спиной ректора показать ему язык. — Я тебя порву, гадёныш, — со скрежетом зубовным ещё крепче выругался Рафаэль, зеленея от злости, а тот лишь довольно ощерился. Шалость удалась.***
В мире животных уважение — высшая ценность. — It’s time for rushing, ребята! — с порога бросился в глаза, кривляясь — его характерный почерк. Задубевшие тела не обращали на него внимания — смущать своим козлиным смехом было некого. Казалось, ещё чуть-чуть, и фиглярские пальцы срастутся в копытца. Умело раздражал людей, как муха на стекле. Душа верещала: «Заебца! Банкет!». Только никто не бесится в ответ. Как будто только с похорон. Время вязко и медленно, словно желе, затягивало в сон. Ему представлялось, что с таким темпом он попадёт на свистопляску к Фредди Крюгеру, будет и то веселее. Все молчали. «Воды в рот набрали?» — недоумевал Маркус. — «Чё все заткнулись, тут же, вроде, никого нет». Беспощадное солнце в этот знойный день пронзало листву тополей, делая воздух в кабинете ещё более душным. Листья старались, как только могли, но чёртово солнце оказалось сильнее. Бездумно вращая белками, Маркус узрел своими лукавыми канареечными глазами с долей нездорового цинизма обвиняюще жестокую мрачную харю. — А ты ещё кто? В смутно знакомой недовольной роже он узнал ещё одного желающего начистить ему морду лица. — А-а-а, ты тот самый защитник всех убогих и обиженных, а главным образом — проституток, по всей видимости, — вспомнилась ему недавняя ситуация в клубе «Кит Кат». Там он захотел снять девочку на ночь и выбрал самую роскошную женщину этого заведения, можно сказать, «приму». Однако та блондиночка в белоснежном кружевном белье со стразами и велюровых ботфортах оказалась чересчур строптивой для своей профессии. «— Рыцарь мой, вы не царь, а глиста в скафандре. Не дорос ещё, мальчик. Муки совести рано или поздно загрызут», — отстукивая своими острыми, отполированными до блеска ноготками, отчитывала его Виктория за хамское поведение. Вылитая Шэрон Стоун в «Основном инстинкте», она возбуждала мужчин в радиусе километра одним лишь закидыванием ножки на ножку. «— Это ещё с чего вдруг?» — удивился Маркус, ухмыляясь в своей излюбленной бесячей манере. Он не думал, что ему, уже в кондиции, будет затирать про совесть шлюха в клубе. «— С того, что я тебе сейчас нос сломаю, кретин», — вцепился мёртвой хваткой в его воротник «какой-то левый хрен». «— Иди к черту, мудак», — огрызнулся Лопес и двинул тому по челюсти. Его противник не растерялся, ударив кулаком в живот позарившегося на Викины прелести подонка. Завязалась драка. Парней пришлось разнимать охране под испуганные крики Виктории, известной в узких кругах как Фанни Валентайн, и других не менее трудолюбивых работниц сея заведения, когда лица обоих больше походили на кровавое месиво. Тогда он так и не узнал, что стыдно Маркусу должно было быть за его «раздутое, непомерное эго, выглядевшее отвратительно и отталкивающе». Между тем для него, без преувеличений, как в поговорке, наглость была вторым счастьем, если не первым. — Отвали, клоун, — свирепо посмотрел на него Феликс, но Маркус выдержал этот взгляд. — Чего ты такой серьёзный, сынок? — пытался копировать повадки и речь Джокера резидент «Камеди Клаба» местого разлива. — Понять не могу, почему тут все такие злые, жизнью, что ли, обижены? — Завались на хрен, пока тебя никто не обидел, — ответил ему бугай с последней парты, пугающе сверкнув кастетом. Только вот хулиган был не в курсе, что их личное бельмо в глазу ловит от разборок всяческого рода кайф почище, чем от мета. Ему как никогда хотелось «продолжения банкета».
