Все надежды превратятся в пепел
5 февраля 2022 г., 22:38
Твоя гибель — мой праздник. Моя улыбка — твой враг. Твои слёзы — моё счастье. Мой триумф — это твой враг.
Мужская рука в безупречно чистой белой перчатке аккуратно, с заботой, вытирала сукровицу с красивого лица. Единственное, что она не могла убрать — раскалённый добела гнев, искажающий красивые черты. Ослабленная и ошеломлённая, Карин распласталась в грязи с кровавым месивом вместо породистой мордашки. Разминая кулаком пластмассу, она увидела его лицо. Разбитая скорлупка более не покрывала оболочку телесную. Безвольная и сломленная, накапливая презрение, Катарина, швыркая кровью, резко плюнула ему в лицо. Прятать синяки и слёзы за маской безразличия для неё привычно. Но не суждено было уложить на лопатки автомат, как не бывать снегопаду в июле. Повторить путь Иисуса, увы, без шансов. Автоматное крещендо. Карин еле успела зажмурить ямы очей. Пожелал ей сладких снов. Горло в узел. Бездна. Солнечный день погас. Но в районе громкого выстрела не было её головы. В кругу самых добрых Феликс оставался самым злым, спасая человека со схожей судьбой и общим камнем в груди. В тесноте его однушки покалеченная память и кожа да кости. Нарушен режим, слёзы в подушку. Зажевало пластинку, всё под угрозой. Распадутся созвездия, но они не пойдут врознь.***
Маркус сделал шаг навстречу пропасти. Настроение — сплин. Для её рёбер у него уже приготовлены ножи. Улыбка Исами — погром внутри его головы. Нужно было как можно скорее это исправить. «Я хочу, чтобы ты ненавидела меня больше всего на свете, научившись любить мои недостатки». Тяжёлое дыхание Маркуса обдавало удушающим жаром её лоб, стремительно покрывшийся испариной, будто бы он был печью. Дьявольской топкой, где на раскалённых углях сгорала заживо его тёмная душонка. Она чувствовала кожей исходящий от него гнев. Такой смешной, конечно, этот «конч за пятьсот». «Я, что ли, его морду холёную видеть больно рада?». Маркус с болезненной остротой схватил её запястье, сжав костяшки до синяков на тонкой коже, но не такой нежной, как у Катарины. Та вообще выглядела слишком хрупкой и бледной кисейной барышней, надменно взирающей на люд простой, словно на собственных подданых, своими печальными синими глазами с синяками под ними. Другой рукой он грубо взял рыжую за щеку, смертоносным взглядом впиваясь в её нутро. Исами нагло задрала голову, чтобы казаться выше, с похабной ухмылкой пялясь в ответ. На лице оставались красные следы от Маркусовских пальцев, потому что она дёргалась и извивалась в его грубых объятиях, как уж на сковородке. Он ещё крепче сдавил свою дикую добычу, не позволяя ошалевшей от его резких движений девчонке дёрнуться с места. — Какого хрена, Лопес! Завязывай с грибами, на тебя явно не в лучшую сторону влияют! — продолжая неравную битву с чересчур обкуренным «грёбаным имбецилом», язвительно гаркнула Исами. Маркус чуть не придушил не готовую к такому повороту событий Исами. Она не была в курсе недавней распри между её обидчиком и сестрицей. Парень захотел отыграться в не самый удачный момент. Сейчас её слегка дрожащая рука вырвет ему кишки и запихнёт в черепушку, перед этим размозжённую, вместо отсутствующих в ней мозгов. Но в груди что-то подозрительно забилось в конвульсиях. Бьюсь об заклад — предсмертные сердечные припадки. Маркус молчал, но продолжал пристально смотреть, как зачарованная акула на рыбку-клоуна. Или пиранью? Наверное, она была их атомной смесью. — Алё, приём, Земля вызывает Марчелло! Пальцы, хрустя фалангами, щёлкнули перед его глазами, дабы привлечь рассеянное внимание этого олуха с опилками вместо мозгов в черепной коробчонке. Выражение его лица из потерянного и отстранённого превратилось в хмурое и исказилось чем-то необыденным. Голова гудела от знойного жара их сбивчивого дыхания и автоматной очереди слов. — Да ответь ты уже, лисья морда, решил «ломать меня полностью» и окончательно до белого каления довести? Склонив голову на бок, Маркус с дьявольщиной во взгляде смотрел на неё сверху вниз. Как на микроб. Отвратительный смех. Он тихо прошептал бледному телу перед глазами на ухо, притворившись, что будет весело: — Чувствуешь эту всепоглощающую пустоту? «Теперь и ты будешь пустая. Душевная калека. Как я». — Что же ты чувствуешь прямо сейчас? Реальность ломалась. Похоже, он просто сошёл с ума. Боль не покидала её. И она видела, что ему это нравится. Маркус с таким наслаждением пил её кровь, будто это было вино. Исами смотрит в его глаза. Он всё ещё тот же придурок. Только смотрел в никуда. Дым белой смертью обвил его лёгкие, горло сжигая и все слова, похороненные в нём. Маркус выглядел так, будто уже умер. — Я не хочу быть с тобой рядом, я хочу лишь убивать. Злоба. Танец на костях. Ненависть разлилась по венам, словно яд. Она сгорала заживо, а он уже стал пеплом. — Мразь. Исами видит его руки. Эти руки лучше других. Она не сможет их забыть. — Я ненавижу тебя. «И себя я ненавижу тоже». Мир так холоден к ним. И хотелось просто немного согреться. Но бездна боли и ненависти чёрного сердца уже не позволит прийти в себя. Маркусу, казалось, по-прежнему наплевать. — Я просто искал, где бы мне взять тепла. И попался, как дурак, на твой крючок. Вывел на чувства. — Прости, не чувствую то, что ты чувствуешь. Я просто хотел внимания. — Лизергин уже не спасает? — Что ты несёшь? «Я тебя не понимаю, ты меня не понимаешь». — Чудес не бывает, Мейер. Они висели над пропастью, их отдаляли километры. — Свободна. В её розовых очках его чернильные слёзы. — Не хочу думать ни о чём. Не хочу. Это всё никогда не закончится. «Почему ты продолжаешь меня ненавидеть?». — Перестань делать мне больно. Перестань, перестань, перестань! — Я хочу признать, что был искренен только с тобой. В области левых рёбер осадки из чёрного снега. — Закрой глаза и не думай. Это всего лишь месть. Игра во влюблённых однозначно стоила свеч. Пусть и оставила тысячу горьких послевкусий. — Я знаю, что ты делаешь вид, будто ничего не понимаешь. И мы сгораем в унисон. — Твои сопли так похожи на кино, — Маркус отрёкся от своих эмоций. — Важна лишь фальшивости твоей степень. Кажется, планы изменились. — Я потерял тебя, прости. «Я — твоё будущее, ты — моё прошлое». — Не надо трепать мне нервишки, меня в детстве на качельках покачали уже. Нет смысла искать причину во внешнем воздействии. Решение задач находится внутри. — Ты из-за меня падаешь в кетаминовую яму. Свобода проникнет под рёбра, открывши клетку. «Твои глаза — глубокое синее море, в которое стреляют белые молнии». — Сломай свои ноги, когда идёшь не ко мне. — Боюсь остаться с тобой. «Но я не верю другой».***
Случайная волна грусти и одиночества Феликса, как самая дешёвая драма. — Выслушай моё нытьё. Я был вне игры с самого детства. Я знаю, что ты меня не понимаешь. Я устал от их развлекательного шоу. Для таких же, как я: упоротых, пьяных, с разбитым сердцем и лицом. Я — самый конченный из тех, кто расскажет тебе правду. У меня нет семьи, дома, нормальной работы. Мне плевать, что будет завтра. — Думаешь, мир создан только для тебя? Если так, то изолируйся, урод. Мне хочется блевать, когда я вижу таких, как ты. — Ну заплачь. — Мне нужно выглядеть, как соль и ложка, чтобы он меня полюбил? — Потому что я тебя терпеть не могу. «Когда я вижу тебя, от волнения забываю, как дышать». Счастье — это дорога в ад. — Всю сознательную жизнь я хотел сношаться, но, к глубочайшему сожалению, жизнь хотела сношать меня. До семнадцати лет я оставался девственником-сперматоксикозником со склонностями к извращениям. Время, любовь и ласка ради дырки вокруг мяса. Надо ли тебе это? Подумай об этом. Ты либо поёшь народные песенки, либо убиваешь людей. Выбор невелик. Я могу поступать, как конченный мудак, а могу поступить достаточно альтруистично. Мы все варимся в одном котле под названием «жизнь». И мы должны относиться друг к другу, главным образом, с сочувствием. Если бы я мог передать хотя бы чуточку того, что я чувствую. Если бы это не было обесценено кем-то извне. Никто не сможет возненавидеть меня сильнее, чем я сам. Из злости кидаюсь в апатию. Но боль оказалась сильнее. Я не знаю, почему мне больно. Почему я ощущаю ненависть. Улыбка сквозь отвращение. Я не чувствую ничего, кроме него. Все эти ублюдки не знают, что такое настоящая боль, настоящая эйфория. Ты не знаешь, кто я такой. И нет, ты не знаешь, что такое настоящая ненависть. Я выбиваюсь из общества потребителей. Не стремлюсь к изобилию, не делаю вид, что я принадлежу к человеческим многоножкам, где пища — информация. Бесконечная и бесполезная. Я не делаю то, что делают все. Есть вещи, которые объяснять другим нет никакого смысла. О печали, например. Описывать уровень тоски, причина которой гораздо глубже, чем неудовлетворение каких-либо своих желаний и прихотей, — напрасная трата времени. Отношение ко всему приобретает негативный оттенок. Знания награждает тебя упадочным настроением. Я — животное упадочных настроений. Счастье мне принесёт только собственная боль. Ненависть и боль омерзительны и тошнотворны. Как и человеческие взаимоотношения. В особенности, когда всё, что ты умеешь, — это скалиться и огрызаться. Ненависть к себе и ко всему живому — это так же весело, как и топить котят в колодце. Как прибивать молотком кисти своих рук к дереву за то, что этими руками захотел причинить не только боль, но и сделать что-то приятное и полезное для себя и других. Это очень весело. Что толку от того, что я поведал тебе эту истину? Ты всё равно ничего не поняла. Я попросту родился неправильным. Не подхожу под пункты «нормальности» современного мира. Сколько ещё предстоит пережить А я так и не привык к самому себе. Мне до сих пор отвратительно смотреть на себя в зеркало. — Не прячь своё лицо за маской вечной ненависти и злости. Я вижу тебя насквозь, словно ты полностью обнажён. — Я устал от борьбы с собой, — Феликс был таким серьёзным, что у Исами аж скулы свело от кислятины. Два сапога — пара с «обожаемой» ею сестрёнкой. Волосы завесили лицо Феликса, как занавески шторы. Шапку в помещении снимают, Эриксон. — У меня есть мечты, за которыми я должна гнаться, а не люди, которых нужно впечатлять.***
— Я знал, что ты вернёшься за мной. — Я скучала. Горе его растерзало на потеху другим. — Маркус, мы можем поговорить об этом? — Не о чем говорить, — подавленно ответил он. — Я верю, что в тебе есть что-то хорошее, и знаю, что ты способен любить. Маркус, — аккуратно подняла его подбородок кончиками пальцев девушка, мягко, но уверенно глядя в его растерянные глаза. — Ты не такой, как твой отец. — Я не способен любить, — отвернулся он. Пальцы Исами безвольно повисли в воздухе вместе с давящей тишиной. — В моём теле нет места любви. «Прикоснись ко мне в последний раз, оставь на моих губах свой автограф. Пока ненависть нас не предаст». — У тебя есть примерно пять секунд, чтобы убраться от моего лица до того, как я убью тебя. — Ты же сам вернулся сюда… — Но обнаружил необходимость вернуться назад. — Каждый божий день, что ли, Лопес? — Давай, скажи это, мисс Мейер. Он старательно скрывал ухмылку, наблюдая за тем, как непослушная девчонка Мейер вертится волчком вокруг оси и ловит кайф от движения собственных суставов. Вроде бы, такая глупость, но так его умилила, что сдержать улыбку было невозможно. Она была невероятна красива, а подойти к ней он не мог. Это было слишком несправедливо. В сени золотого листопада и лёгкого ветра, цепляющего эти дурацкие париковские волосы для прикрытия, смотрелась она настолько мило и трогательно, что у Маркуса это вызывало нервный зуд и раздражение. В первую очередь — к себе. Он никогда не говорил ей об этом, едва сумев признаться самому себе. — Есть один вопрос, который следовало задать ещё во время твоей любимой игры. Они висели над пропастью. Маркус хотел запомнить хотя бы черты лица. Так что пусть сомнения теперь подождут. — Ты, блядь, приворожила меня? — Ну прости. Исами хватило бы сил исцелить и освободить его. Вытерпеть. «Меня разочаровывали все, кроме тебя». — Разыгрывай дальше циничную, закрытую и одинокую. Дай новый повод пожалеть тебя. Грусть обернулась яростью внутри них. Сломанное нельзя сломать. — Я не просил тебя о любви. Закусила губу до крови. — Не стоит волноваться. Это моя вина. Мне не стоило открываться. Катарина права в своём цинизме. Ты тоже был одинок. Я думала, ты поймёшь. — Так и было. Я понял. — Это ложь, — сухо отрезала она. — И я так желала в неё верить, хоть и знала правду. Я знала, что могу полагаться лишь на себя. — Прости меня. Я поступил… просто кошмарно. Моя жизнь с тобой стала казаться обязанностью. — После всего, через что мы прошли, прекрати врать. Исцеление через любовь? — Потерянный и раскаивающийся я видит «свет в конце туннеля», то есть тебя, проходит через потрясающе исцеляющий дождь любви из её слёз и преображается. И всё у них классно и здорово. Хэппи-энд! Нет! Увы, такого не будет. — Будут только фанфики. Ночь. Я. Расцелуй меня, Дементор! — Я прекрасно забочусь о себе, закрывая себя от внешнего мира. Скованные изоляцией платина и шоколад. — Твоя токсичная черта — изолироваться, чтобы чувствовать себя лучше, когда всё, что тебе действительно нужно, — это объятия и кто-то, кто скажет тебе, что всё будет хорошо. Мы не обязаны позволять травмам определять нас. — Раньше я сидела и вспоминала нашу семью. Цеплялась за всё то светлое, что могла вспомнить. Это доводило меня до слёз. Теперь не могу. Некогда оплакивать прошлое — в настоящем и так одни проблемы. Они познают мою адовую боль прежде, чем сойти в него. Слова лечат изнутри. — На самом деле выбираем не мы, а нас. Душевные беседы молодых влюблённых, как опохмеление. — Убивать — твой способ не сойти с ума? — Останутся только те, кто видит истинное дерьмо этого мира, чтобы продолжать его хавать. Лишь социопатам суждено добраться до вершины антисоциальной лестницы. — Кому? Аксессуарам для девочек из художественных школ? — Почему я должен делать так, как хочет большинство? — Киллеру нельзя любить, вступать в брак, заводить семью, иметь детей. Нарушение этих принципов — причина провалов в нашем деле. Чтобы добиться своей цели, нужно подавить эти нужды. Переступить через себя. Эмоции — химическая иллюзия. Они выдают нас. Делают уязвимыми. Заботясь о других, мы становимся в высшей степени подвержены опасности. Ведь тогда люди не бояться умереть за кого-то. От этого нужно избавляться на корню. «Подожди немного». Когда готов умереть за другого, так и происходит. Смерти легче бояться, когда она — абстрактная идея. — Мы все совершаем ошибки, это факт. Но есть те, которые исправить уже нельзя. — Я не могу и не хочу портить ей жизнь. Сожаление разъедало её душу, не давая шанса на искупление. Чувство вины сжигало изнутри, словно пожар. Сердце сжалось как-то не по-детски. Она взглянула на него из-под длинной чернильной пряди, задумавшись. Нечто в Маркусе её цепляло, а слишком откровенная для этого места непосредственность умиляла и трогала за живое. Напоминала ей, что она сама ещё жива. — Как я могу за тебя бороться, если ты даже не даёшь мне такую возможность? Не подпускаешь меня к себе ни на шаг. Я бессильна из-за твоей отстранённости. Мечты ломались, как хребет пустых надежд под жестоким прессом общественности. И она чувствовала себя такой слабой и потерянной среди дешёвого пафоса и дорогих тряпок, что хотелось растаять вместе с последним снегом. Утратив весеннюю улыбку в лучах ласкового солнца, которое больше не греет. — Ты можешь лгать им, но мне не выйдет. — Если будешь всё так близко воспринимать, то тебе сердца не хватит. Учись прощать. И прощаться. «Ты у меня под рёбрами». Ревность. Холодная и острая, как лезвие. — Пора бы. — Ты должна пообещать мне, что сможешь защитить себя. — Прекрати это, Лопес. Я не смогу сопротивляться, ведь совершенно бессильна перед тобой. — Я предлагаю перестать тебе ныть. — Я не допущу подобно ещё раз, не потеряю любимого. Мне надоело это.***
— За разбитое сердце моего младшего брата. Алехандро ударил её по носу, из него хлынула кровь. Исами отшатнулась, в этот момент получив ещё одну затрещину. Девичья честь для него — мусорный контейнер. «— Я жду, что однажды мы будем с нею вместе. Всю оставшуюся вечность». Моя милая чертила. — Наконец-то я буду свободен от всего.***
— Может нам всем вчетвером уже потрахаться? — резонно встал вопрос у Маркуса. — Что-то явно прояснится. — Мечтай, обормот, — треснула ему по затылку Исами. — Да, зай, ты достиг комедии. — Закати глаз, рыжая, — улыбка с перекосом в одну сторону, как у Сильвестра Сталлоне. — С чёрными выглядишь хотя бы благородно и утончённо, а так, как будто обкорнали. — Лопес, ни ума, ни фантазии. Тот ещё стеклярус. — Феликсу стоит написать книгу «Как вернуть доверие девушки, если стрелял в неё из травмата». Охотно бы ознакомился. — Дай ей поиграть с огнестрелом, пусть в тебя постреляет. — О, я всегда наебнуться готов, — радостно завопил Маркус. — Моя судьба многократно дарила мне приключения разных сортов. Я живу, не держась за перила. На ходу ловил её, тащил за волосы, получил звонкую пощёчину, после они долго и громко пререкались, а зачем, собственно, ещё нужна была вся эта комедия? Чтобы завершиться фееричным страстным поцелуем. — Для меня нет большего мучения, чем изображать радость. — Я тебя поздравляю с этим. — Увидел шкуру, думал медведь, а это ты. Настолько реалистично, что аж токсично. «Я нахожу в тебе то, что никто другой почему-то не видит». — Я не разглядел тебя, когда ты была рядом. Теперь, когда тебя нет, — вижу всюду. Когда-нибудь он перестанет прокручивать перед сном все их совместные моменты, но точно не сегодня. — Что такое мне ударило в голову, что я начал скучать по Мейер? Моча, что ли, или это всё же шизофрения? Но сейчас я живу, как в забытьи. От счастья. Летаю от восторга, детка. — Чёрт побери, ну верните уже обратно потемнение в четыре часа дня! — устало прошипел Маркус, ворочаясь сбоку набок. — Грёбаные понедельники, чтоб вас. Испортил всю романтику.
