черное

      «Это случилось первого июля. Не так давно, но и не так близко, чтобы сейчас париться и пытаться разобраться в собственных нитках. Когда-то никто не придавал значения обычным ситуациям, которые кишат в нашей жизни так же, как и личинки мух в мертвом и гнилом теле. Каждый хаотично летает туда-сюда, не желая упустить и мига, но мы же все понимаем, что мига нет. Есть только прошлое и будущее, а вот то, что в промежутке между, это не миг. Это случилось слишком резко. Никогда такого не было, и вот опять. Насколько точно можно вычислить вероятность того, что тот, кто идет рядом с тобой и балаболит без умолку, сорвется вниз резко. Как можно просчитать угол падения так, чтобы человек умер сразу и без шанса спастись? Что нужно надеть на похороны, когда совсем не собираешься туда идти? Он умер первого числа седьмого месяца. Так нелепо и просто невозможно глупо. Иногда я слышу его голос. Повсюду и нигде одновременно. В пустой квартире слишком много красного света. Боже, как же мне плохо. Я просыпаюсь оттого, что из моего рта идет смола. Черная и вязкая. Слишком, чтобы нормально дышать, но не настолько, чтобы задушить окончательно. Приходится драть горло, чтобы снять горячий и колкий шарф смерти. Порой я думаю, что я просто труп, так как буквально вижу на месте своих татуировок гнилые раны, где среди гноя и крови копошатся личинки мух, которые когда-то садились на меня. Они грызут мои мышцы, и я не могу просто двигать рукой, я не могу, но прогнать их у меня сил хватает. Но это ненадолго».       Ландерс сидит на кресле в гостиной, вертя в руках почти потушенную сигарету. Он так давно не курил, что при первых затяжках успел прокашляться. Напротив стоит табурет, а на нем фотография в багровой рамке. Там он и Кристоф. Точнее только воспоминание о нем. Слишком он далёк сейчас. Слишком силен, чтобы приблизиться. Пауль, пауль, ПАуль, ПАУЛЬ, пауль… громко и слишком тихо, чтобы услышать. Вокруг все снова красное, вокруг все снова яркое, чтобы воспринимать нормально. А потом только одна темень. Приступы удушья и запах гнили. Вокруг нет входа и выхода. Вокруг только он. Что-то слышится. Тихий шепот над ухом и неприятная влага, которая заставляет тело ломаться, которая пробирает до костей так, что можно почувствовать то, как они скрипят и костный мозг через трещины стекает по рваным мышцам. Мужчина лихорадочно бежит к телефону, который прекрасно стоит на тумбе у красной стены. Он стационарный, старый, потертый и, кажется, надежный. Пальцы ломаются в суставах, но это почти не мешает набрать номер. Вот жалость: в трубке нет гудков, а провод обрезан и висит бесполезной петлей, отбрасывая тень безысходности. Холод идет по венам, и он падает на пол, пытаясь схватиться за что-нибудь. Опарыши ползают вокруг тела, поедая мягкую и податливую мужскую плоть, которая так прекрасно сочится кровью. Которая сейчас даже не пытается сопротивляться подобной пытке. Но вдруг Пауль чувствует под собой руки, а потом невесомость и избавление от столь назойливых червей. Перед ним тот, кого он однажды убил. Тот, кого он любил до потери сознания. Тот, кто обвенчался со смертью первого числа седьмого месяца. Его ладони холодны, а глаза заволокла пелена. Лицо белое, но вокруг рта и на щеках видны красные участки. Будто засохшая кровь была вместо румян и губной помады. Волосы зачесаны назад и отдают легким рыжим цветом. Во рту непонятная железка, мешающая челюстям сомкнуться. Намордник, который не дает пасти закрыться. Когда Шнайдер умер, его рот был запечатлен в немом крике, который так часто слышал Ландерс. Внутри что-то дрогнуло.       — Пришла и твоя очередь. Ты слишком долго мучил себя сказками, Пауль, — губы не шевелятся, а звук идет из ниоткуда. Возможно, это даже просто звучит в голове, — пора, наконец, смириться. Под нами черный омут, который желает тебя затянуть полностью.       Ужасный холод пробирается по телу, заканчивая свой путь в кончиках пальцев. Больно и просто невозможно.       — Сколько это будет стоить? — Пауль шепчет, чувствуя как смола вновь подступает к горлу. Он падает на пол, опираясь руками и видя свое отражение в черной вязкой жиже.       — Один поцелуй. Поцелуй смерти, который ты заслужил. Хватит мучиться, хватит дрочить каждую ночь на мертвого человека. Хватит вспоминать меня и тревожить, — белоснежная рука, перетянутая в запястьях веревкой, гладит того по макушке.       Ландерс смотрит то на Шнайдера, то на себя сквозь призму черного цвета, то на несчастный телефон, у которого пропала клавиатура и трубка. Он задыхается и поворачивается к собеседнику, мягко кивая. Смола тут же возвращается внутрь мужчины, пробираясь сквозь пищевод жирным и липким червяком. Руки ложатся на холодное железо, и Шнайдер снимает незамысловатое устройство. Вдыхая полной грудью, он берет в ладони лицо бедного Ландерса приближая к себе. Губы касаются сначала щеки, а потом он целует его, как тогда. Глубоко и долго. Под ними образуется лужа из чего-то темного и липкого, куда падает тело Хирше, пока голова остается в чужих холодных руках. Становится легко, будто чудо рождения посетило его снова, будто кандалы спали после долгого времени. Поцелуй прекращается нежно и легко, будто ветер на берегу слегка коснулся губ. Глаза закатываются, теперь видя перед собой темноту, но образ Кристофа запечатлен. Легкая улыбка тонких губ и любящий мертвый взгляд.

Кристоф-Пауль-Кристоф-Пауль-кРистоф-ПАуЛь-КриСТОФ-пауль-кри%то%-*ул%-*? №»: %→^@6////