Крымские Вина, Виды, Влюбленности

— А как ты смотришь на секс по дружбе? Волков поперхнулся Мивиной. Кусок солёного клейстера, именуемый «Пюре быстрого приготовления», застрял в горле, заставив Олега выпучить глаза и закашляться. Серёжа сцеживал с сочного плода инжира сок липкими сладкими губами и выглядел излишне беспечно. Лишь в глазах на секунду мелькнул озорной огонёк довольствия от дурацкого вида собеседника. По рукам текло. Волков быстро огляделся, разведывая обстановку. Иногда он забывал, насколько длинным и беспардонным мог быть Серёжин язык. Стоянка ещё спала. Раннее утро после Кузьмичёвых гуляний показывало всем обитателям пустые глубокие сны. В воздухе летали стрекозы, мельтеша чёрточками по светло-голубому небу. Они ещё не ложились спать. Едва фонарик погас ещё у берега моря, они обоюдно и молча решили остаться на месте, пока не засветлеет, ведь по темноте в горах лазить опасно. Очень опасно. И только когда начало светлеть вернулись на уже опустевшую и тихую стоянку. Сели завтракать, чуя сушняки и будущий бодун. Под накрытым пледом из общих запасов Серёга цепанул пару инжирин, а вот Олег решил не выёбываться и заварил картошку быстрого приготовления. И спать собирались лечь только после завтрака. Потому что ходить пьяными ночью в горах нельзя. А вот целоваться пьяными на берегу моря можно. Ну и что, что они друзья? Целоваться-то можно на пьяную голову! Разумовский так вообще в интернете вычитал, что каждая уважающая себя девушка должна хоть раз засосаться со своей лучшей подругой, а он — что? Хуже что ли? Тем более, что целовался Олежа прекрасно. Да, кололся щетиной, да, у Серёги помимо фиолетового засоса на шее весь подбородок в мерзкую крапинку от раздражения. Ну и что? Это не отменяло того, как ему это нравилось. Ведь Олег он… Он… Ай, блядь, к чёрту это! То, как Волков осторожно подхватывал его под загривок, запуская пальцы в волосы, как царапал короткими ногтями кожу головы, путая рыжину, то как прикусывал острыми зубами место на шее, где отчётливо бился пульс под волковским языком, то… Серёжа невозмутимо сел поудобнее, закинув ногу на ногу, чтобы скрыть естественную реакцию от накативших воспоминаний. — Серый, ты поаккуратнее с формулировками. — А что, стесняешься, натуралище? — Ну… — Волков потупил взгляд в пластиковый контейнер, принявшись активнее взбивать Мивину. — Как посасывать мой язык, так ты не стесняешься, а как я об этом вслух скажу этим языком, так ты сразу… — Серый! — буркнул Олег, распрямившись и взглянув на Серёжу с укором. — Иди на хуй, а. — Я об этом и осведомляюсь, Волч. Олегу очень сильно захотелось треснуть его прямо сейчас. Ну или ткнуть ему два пальца под рёбра, чтобы он завалил ебальник и не орал так громко на всю стоянку. — Серый, мне кажется, ты занимаешься какой-то хуйнёй. Ты ж сам сказал, что спать с корешем — это моветон и… — Ладно, заткнись, — Разумовский нарочито громко вздохнул, — я просто спросил твоего мнения, а не предлагал ебаться. Больно надо. И нахуй я тебя спросил. Удача никогда не была на моей стороне, это ведь твоя прерогатива. Ай, к черту, друзья так друзья. Соберись, тряпка, не показывай, что тебя это задело. И шаркающей кавалерийской походкой, не прощаясь, ушёл в палатку. Волков какое-то время обдумывал его слова, повисшие в воздухе и звенящие в ушах, после коротко буркнул: «разумбля», швырнув пластмассовую ложку в контейнер, а тот в мусорный мешок, всё ещё чувствуя себя каким-то идиотом.

***

За обедом пришла беда, откуда не ждали. Разумовский хотел подойти к столу, перехватить пару персиков, когда услышал прямую провокацию от Ромы, крутящегося вокруг матери и Волкова, доедающих макароны по-флотски: — Это синяк? — спросил мальчишка, ткнув пальцем в шею зазевавшегося Олега. — М… Угу, — Волков всосал длинную макаронину, неловко взглянув на Свету, сидящую напротив него. Она зыркнула как-то хитро, сжав губы, чтобы не прыснуть со смеху, но прожевала молча. — Ты что — дрался? — заговорщически прошептал Ромка. — Рома, — позвала его мама, пытаясь приструнить мальчишку, но с набитым ртом её тон не получался в должной степени строгим. — Ага, подрался, — встрял Разумовский. Он, сохраняя удивительную невозмутимость, сел рядом, хватая персик и нож со стола, и продолжил весьма поучительным тоном. — С водой подрался. С камня прыгал вниз головой, вот и вода его ударила. — Да, — подхватил Олег, — никогда так не делай, Ром, понял? Больно будет. — Понял, — кивнул Ромка и, заметив Элю, вылезшую из палатки, побежал к ней. В воздухе повисла неловкая тишина. — Поразительная воспитательная работа, — усмехнулась тётя Света. — Но это не моё дело. Она с ехидством зыркнула на них обоих и застегнула двумя пальцами рот, хитро поигрывая бровями. Взгляд её заметался от одного явно неловко замявшегося собеседника до другого. Они выдали себя с головой с синими шеями. — Теть Свет, мы не… — попытался оправдаться Серёжа, видимо, забыв, что у него самого шея полусиняя. — Не. Моё. Дело, — отчеканила Света, глянув на Серёжу и поправив воображаемый ворот футболки, намекая Разумовскому сделать то же самое и не палить контору окончательно. Волков редко видел стремительного пунцевеющего Разумовского. Он отметит сегодняшний день в календаре.

***

— Перевожу. — А я так… — А вот так? — А я вот так. — А если Дама? — Так, блядь, шулер, — возмутился Разум, кидая свирепые взгляды то на карты, лежавшие у него в руках, то на те, что валялись на подстилке. Напротив него сидел жмурящийся от яркого солнца Волков, довольный собой и улыбающийся во все тридцать два, демонстрируя своё превосходство. — Я не буду в следующий раз играть с тобой, если будешь сидеть в полотенце.        — Предпочтешь, чтобы я сидел без него? — Олег поиграл бровями, заставив и без того красного от солнечных ожогов Серёжу покраснеть чуть сильнее. — Нет, просто хочу лишить тебя тайника, куда ты складываешь все козыри! — фыркнул он чуть громче, чем хотел. — Лезя выйграл? — Эля, лежавшая рядом, перевернулась на живот, посмотрев на карты. — Нет, — буркнул Серёжа, сквозь стиснутые зубы. — Беру. — Пока нет, — Волков со скотской улыбкой приподнял указательный палец, пока Серёжа пытался забрать охапку карт, а после методично принялся рассортировывать их по рангу и масти: козырные черви первыми, потом буби, пики и трефы. Порядок должен быть хотя бы здесь. Они пришли на пляж в два часа дня, проигнорировав наставление Тёти Светы. Просто попадаться на глаза этой вездесущей толерантной женщине пока совершенно не хотелось, поэтому они, особо не обговаривая эту тему, нашли благородный предлог для побега. На пляж с ними засобиралась Эля, которой обгореть не угрожало, так как загар на этом ребенке прилипал намертво. Солнце жарило нещадно, отчего они с периодичностью в пятнадцать минут бегали окунаться. После ворчания Серёжи Олег скинул большое махровое полотенце с плеч, как бы демонстрируя Разумовскому, что больше он не будет ничего под ним прятать. Солёные капли подрагивали на загорелых плечах, дрожа от дующего с моря ветра, от которого колода постоянно норовила разлететься. Тем временем Волков самодовольно и с демонстративной неохотой добрал оставшиеся три карты. Эля поднялась на ноги, желая заглянуть в карты Олега. — Это что, — спросила Эля, навалившись на руку Волкова, — козырный туз? — Да ну тебя в…! — воскликнул Серёжа. — Цыть, — одернул его Олег, махнув головой в сторону Эли. — Закрой уши. Эля поспешно заткнула пальцами уши, для надежности даже отвернувшись. «Иди в пизду!» — прошевелил губами Разумовский, не произнеся ни звука, после чего шлепнул набранными картами по подстилке. Волков загоготал. — Элечка, иди покупайся, — Олег, едва переведя дух, с осторожностью коснулся ладонью её спины, — а то горишь. Девочка подхватила пластмассовое ведерко, с которым не расставалась, когда ходила на пляж, и побежала к волнам. — Ма-альчики! — раздалось где-то за спиной Разумовского. Он узнал этот голос и обернулся. Вниз по ухабистому склону, ловко перебирая длинными загорелыми ногами, спускалась Юля Пчёлкина. За ней громовой тучей следовал Игорь, то и дело страхуя Юлю рукой, когда та опасно качалась на спуске. На её плечах висела громадного размера футболка в солёных разводах, которая, судя по размерам, принадлежала Игорю. — Ой, лёгок на помине, — невинно хлопнул глазками Серёжа, когда они подошли, — а мы как раз о тебе вспоминали. На эту неочевидную шпильку Олег лишь закатил глаза. — Во что играете? — спросила Юля, пока парни обменивались рукопожатиями. — В «Дурака», — ответил Волков, принявшись тасовать карты. — Присоединитесь? — Сдавай, — хмыкнул Гром с такой простотой, моментально разрушая образ напускной хмурости и молчаливости. Он плюхнулся на край их подстилки и перевернул чёрную кепку козырьком назад. Юля все еще стояла над ними. — Только учти, играем на раздевание, — пошутил Олег, заметив её задумчивость. — Ой, пф-ф, — фыркнула она очень демонстративно, а Гром почему-то издал короткий саркастичный смешок. — Боюсь играть не на что. Пока Олег раздавал новую партию, Пчёлкина начала раздеваться. Она грациозно скинула с плеча пляжную плетеную сумку, достав оттуда одноместную подстилку-полотенце, затем сняла футболку и… Разумовский сперва даже не понял, что не так. Но по поспешно отведённому взгляду Волкова от Юли, решил вновь поднять на неё глаза. На Пчёлкиной был лишь низ от купальника. Аккуратная единичка, видимо, не нуждалась в прикрытии и поддержке бюстгалтера. Гром даже бровью не повёл, видимо, привыкший. Волков тактично смотрел только в свои карты. Козырь — пики. Заметив это, Разумовский сдержался от ехидных комментариев, хотя далось ему это с трудом. Юля, улегшаяся за спиной Волкова, но напротив Грома, выудила из сумки пачку сигарет и пыталась подкурить. — Вынь эту гадость изо рта, — рыкнул Гром, на секунду оторвав взгляд от розданных карт. — А вчера ночью ты так не говорил, — парировала она, зажав узкий фильтр между зубами. — Хорош паясничать. Ты нахрена сюда приехала? — не унимался Игорь, интонацией напомнив Серёже с Олегом их воспитательницу в детском доме. Юля цокнула, закатив глаза, и убрала сигарету. Игорь ответил за неё. — Чтоб горло прогреть и от сипоты в голосе избавиться. Вот и не смоли. — Душнила, — буркнула Пчёлкина, сложив руки и прикрыв обнаженную грудь, явно надувшись. — Ещё одно слово, и пачка полетит в океан. — Не смей засорять окружающую среду! — На младшего, — встрял Волков, стараясь перевести тему. — Не учи отца ебаться, — раздраженно шикнул Гром, все ещё сквозя напряжением от перепалки с Юлей. — Да как тебе не стыдно, Гром, говорить такое выходцам «Радуги»! Игорь опешил на долгие две секунды, глупо моргнув глазами. Серёжа затрясся в неконтролируем смехе, похожим на звук заводящегося «Жигуля». Волков подхватил, сжав переносицу большим и средним пальцем. Ладно, — подумал Разумовский, — с чувством юмора у неё всё в порядке. За незатейливой игрой в «Дурака» прошло полчаса, за которые они успели ещё чуть ближе познакомиться с Громом и Юлей (что подавала из-за спины Олега комментарии). Волков периодически искал глазами плещущуюся на берегу Элю, ненароком цепляясь взглядом на загорающую на спине Юлю. Но совсем ненарочно. Убеждаясь, что с ней всё в порядке, он вновь возвращался к игре, в которой слишком уж ловко Гром одерживал победу раз за разом. — Нет, — вздохнул Разумовский, в очередной раз получив погоны от Грома, — всё-таки карты — не моя стихия. Уж лучше шахматы. — Если пересечёмся в Питере, то можешь взять реванш, — ухмыльнулся Игорь.        — Договорились.        — Готова поспорить, это просто крышесносное зрелище, — с сарказмом фыркнула Юля, всё ещё дуясь на Игоря. — С Блэкджеком и шлюхами.        — Пчёлкина, мне по званию не положено. — МА-А-АЛЬЧИК МОЛОДОЙ! — вдруг пропела Юля, показав Грому язык, на что тот вновь закатил глаза. Тем временем по спуску к пляжу пробиралась тетя Света с сыном. Ромка уже был во всеоружии: под мышкой держал две ласты, а на лбу как корона стиснулась тугая советская маска с металлической трубкой, которая, наверное, застала ещё детство его мамы. — Драстье, студентики, — сказала женщина, подойдя к ним и остановившись, уперев руки в бока. Компания издала приветственные звуки. — Где малая? — Мама! Мама! — позвала её Эля сама, привлекая внимания. — Смотри, какую медузу к берегу прибило! — Хоспади, — Света всплеснула руками. — Эля! Не трогай её, ужалит ведь… Она ушла за дочерью. — Из тебя просто отвратительная нянька, Волч, — ехидно заметил Серёжа. Олег явно посмурнел после этих слов. Ромка какое-то время потоптался на месте, натягивая ласты, не отходя от ребят. Мимо них, осторожно переступая через подстилки, прошло семейство из четырёх человек: высокий мужчина, гружённый большим количеством сумок и пакетов, женщина примерно того же возраста, с сумкой-кенгуру спереди, в которой спал грудничок, и сын-подросток лет тринадцати на вид. В метрах двух от того места, где сидела компания, мужчина остановился, протягивая старшему сыну чёрный плотный пакет с опасно натянувшимися ручками. — На, поди остуди. — Пап, где я тебе сейчас найду холодильник? — удивился подросток, поправив очки на носу. — Бога ради, Дима! — зыркнула на него с изумлением женщина. — Не позорь семью. Она фыркнула и зашагала вперед, выискивая место на пляже, где можно будет расположиться с удобством. Проходя мимо мужа, женщина проворчала на него: — Это все твоё воспитание, Дубин. — Хреново, когда в нём мать не участвует, не так ли? — с сарказмом и усталостью отозвался мужчина, последовав за ней, желая, видимо, продолжить тихую (чтобы не разбудить малыша, видимо) перепалку. Парнишка остался один, неловко затоптавшись на месте и явно не понимая, что ему делать дальше. — Эй, шкет, — позвал его Гром, сжалившись. Пацан поднял на него здоровенные глаза, вновь поправив очки, норовившие соскользнуть с вспотевшего от жары носа. — Ч-чего? — Пошли, покажу, что нужно делать, — все также ворча, разъяснил Игорь, вставая со своего места и отходя в сторону, выискивая камни, за которые можно зацепить пакет так, чтобы его не унесло. Парнишка поспешно засеменил за ним. — Ой, вы только гляньте, какое благородство, — ехидно протянула Юля, переворачиваясь на спину и провожая Игоря хищными глазами. Засмотревшись на то, как блестит вспотевшая загорелая спина Грома с сухим рельефом мышц, она неосознанно чуть прикусила губу. — Олег, — Ромка, наконец, управившись с ластами и натянув на лицо маску, подошел к Волкову. — Пойдешь со мной снова краба ловить? Он отчётливо пытался проговаривать букву «р», но из-за выпавшего переднего зуба звук получался глухим и картавым, а от того и забавным. На лице Олега мелькнула тень неохоты. — Ром, я… — Пожа-а-алуйста. — Отстань от него, Ром, — ответил Серёжа. — Из него просто никакущий охотник. Волков поджал губы, зыркнув на Серёжу, но не зная как возразить, что восстановить задетое самолюбие, при этом не воодушевляя Рому. — За крабом, говоришь? — оживилась Юля, очнувшись от изучения Грома издали. — Могу я к вам присоединиться? — Это надо у Олега спросить, — рассудительно ответил Рома. — Но так мы девчонок не берем. — Оу, Олеж, пожа-а-алуйста. Разумовскому было невдомёк, действительно ли она так желала охотиться с голыми сиськами за крабом, или же хотела провести с Олегом время почти наедине. От этих мыслей Серёжа неосознанно сжал челюсть. И это тоже Волков заметил. — Ах, ну если вы оба просите, — театрально вздохнул Волков, а после посмотрел на застывшего Разумовского с ехидством. — Серый, ну как я могу отказать в просьбе даме и ребёнку? — Ой, вы гляньте, какое благородство, — с сарказмом повторил за Юлей Разумовский. — Ты такой душка! — сказала Пчёлкина, обращаясь к Олегу, встала с подстилки и последовала за Ромой. — Ты такой душка, — прошептал Волков, обращаясь к побагровевшему Разумовскому. Ах ты ж падла, — подумал Серёжа, — я тебе ещё отомщу. К тому моменту, когда полунагая Юля, слишком самодовольный Олег и ничего не понимающий в силу возраста Рома скрылись за громадным серым камнем, где вчера были замечены крабы, Гром вернулся со своей гуманитарной миссии. — А где?.. — О, крабов пошли ловить, — яд интонации зудел в скулах Разумовского, отчего ему хотелось начать плеваться. — Вот как, — Игорь явно помрачнел, вновь нагоняя на себя вид хмурой и молчаливой тучи. Он сел рядом с Разумовским, придвигая к себе потёртый временем рюкзак. Они наткнулись друг на друга двумя одинаково хмурыми взглядами. Разумовский не выдержал. — Как ты только не?.. — А «не» ли? — перебил его Гром. Вот и поговорили. Игорь задержал взор на напряженном профиле Серёжи, вглядывающегося в то направление, куда ушла парочка. Гром хмыкнул, понимающе покачав головой, и принялся копаться в заманчиво побрякивающем рюкзаке. — Так ты из «этих», — понимающе сказал Гром, просекая всё о его состоянии. — Что? — Серёжа тряхнул головой, выходя из оцепенения. Смерил Игоря испуганным взглядом, не зная, как реагировать на его внезапный выход из шкафа перед малознакомым парнем с внешностью, которая на задворках сознания вызывала лишь чувство не палиться. Потому что Гром выглядел как те самые парни, которые могут переебать арматурой, если к ним попытаешься подкатить. Он таких за километр чуял. Ему хотелось с сарказмом спросить, не следователь ли он, но быстро отмёл эту мысль. В любом случае, сказать хоть что-то стоило. — Я не… — Разумовский растерялся. — Если к Юле не лезешь, то мне похуй, — Игорь махнул рукой. — Пиво будешь? — Э… Да. — Ну, вот и славно, — он достал из рюкзака две бутылки в тёмном стекле, открыв их одну об другую, и протянул Разумовскому. Глотнули. В рюкзаке оно нагрелось, но не критично. Так и сидели, молча смотря в сторону, куда в одних только плавках ушли их… И кто он мне теперь? — задумался Разумовский, пригубив пенного. — Передруг и недоёбырь? Дерьмо какое-то. Молчание было достаточно напряженным, но виновники этого напряжения сейчас никак не могли повлиять на ситуацию, а вот жертвы его — никак не хотели что-то исправить. Просто ждали. — Чуете? — вернулась вместе с Элей тетя Света, — Горелым пахнет. Что горит? — Наши… — начал Гром, не обернувшись на неё. — Игорь, — одернул его Разумовский. — Тут дети. Гром поджал губы, пробегаясь взглядом по пляжу. Действительно, по ветру тянулся запах чего-то горелого. Отец паренька, которому Гром помог, зажёг угли в переносном мангале.

***

Когда они вернулись на стоянку, уже вечерело. Закаты на Инжире были даже красивее ночи. Небо становилось приглушённо-сиреневым, и по нему лениво катилось к береговой линии красное здоровенное солнце. Вверх по горе загорались костры, мельтешили вдоль тропинок лучи от фонариков. Где-то с моря орала музыка, явно какой-то владелец очередного катера, что сновали по водной глади внизу склона скопами, решил сбацать пафосную дискотеку в открытом море. Весь ужин Рома в красках рассказывал маме о том, как отлично он провёл время в компании новых, таких взрослых, друзей, и что им удалось даже поймать двух крабов, но Юля предложила их отпустить, потому что их дома ждут маленькие крабики-детки. Рому, казалось, этот факт расстраивал, но Олег согласился с ней, из-за чего пришлось согласиться и ему. Разумовский слушал, сидя за общим столом вполуха, желая не заострять на этом внимание. Да и рожа Волкова была слишком раздражающе-беспечной, будто ничего из ряда вон выходящего не происходило. Ну, подумаешь он в компании полуголой девицы охотился за морскими гадами. Каждый день в Питере этим занимался. Пф. Быстро проглотив ужин, состоящий из тушёнки с рисом в овощной подливе (серьёзно, они в походе питались лучше, чем в общежитии) и две стопочки «компота» от Кузьмича («Нино, не жужжи. Это не алкоголизм, а апперетив!»), Олег направился в палатку, прихватив с собой какую-то книженцию Ниночки, которую она всучила ему её еще до ужина. Разумовский долго смолил на улице на пару с Кузьмичом, что под вечер ударился в старческую ностальгию по золотым Союзным временам и приключениям молодости, которые происходили с ним, когда он был так же молод, как Разумовский с Волковым. Серёжа слушал, курил, иногда прихлёбывал из фляги Кузьмича, когда тот предлагал. На стоянку тихонько опустилась ночь. С моря зябко понесло. Серёжа чувствовал, что даже звучный и хриплый голос Кузьмича уже не спасает его от беспощадного клевания носом. Да ещё и от настойки приятно кружилась голова, накатывая сонливостью на слипающиеся веки. Выждав момент, когда истории старика сменялись одна на другую, как пластинки в старом проигрывателе, он вежливо попрощался и побрёл в сторону своей палатки. Ему было слишком хорошо и расслабленно, чтобы сохранять привычную саркастичность. Расстегнув молнию на входе и скинув сандалии, он застал Волкова читающим в свете фонарика. — Спокойной ночи, — мурлыкнул Разумовским сонным голосом. Он растянулся на подстилке, крепко потягиваясь до лёгкой дрожи в позвоночнике. Повернулся к читающему Волкову спиной, умастив лохматую голову на собственном предплечье. — Спокойной, — угукнул Олег, не отрывая взгляд от строк на бумаге, не понимая их смысл. Разумовский как бы невзначай коснулся бока Олега оттопыренным бедром. Ну, спать так удобнее, Олеж, ты ничего не понимаешь. Волков неслышно усмехнулся в сжатые губы, подкатывая глаза от его очередной ненавязчивой выходки. Серый, ну, вот нахуя? Олег ещё какое-то время полежал с включенным фонариком для приличия, размышляя всполошено, с лёгким восторгом, о том, по какой именно траектории он прямиком катится на царских санях в пизду. Плюнув на всё, понимая, что не хочет слышать ответ на собственные думы, а хочет катиться дальше, потому что с ветерком веселее, он щёлкнул кнопкой фонарика и закинул книжку в боковой кармашек палатки. Отвернулся к Серёге спиной, подложив под тяжёлую голову кулак. Разумовский посапывал ровно и тихо. Словно реально уснул, сморенный свежим воздухом и вечерней дозой домашней Изабеллы. Надо будет спросить у Кузьмича, что он подмешивает в это винище, раз оно так бьёт по голове весело-грузящими мыслями. Ворочался долго, не находя удобного положения. Да еще Серёга так сладко посапывал, что аж завидки брали за горло. Отрубился весь такой беспечный… Спокойный… Беззаботный… Беззащитный… Невинный… Так, стоп. Олег, стоп. Прекрати. Кости зазудели от желания воспротивиться собственным мыслям. Он всего лишь обнимет его. Он же спит, Олег тоже. Как будто сонливые обнимашки. В этом нет ничего предосудительного. Они ж делали так в детстве? Ну, да, делали. В этом нет ничего… Олег перевернулся, чувствуя, как больно и предвкушающе ухает сердце где-то в районе живота. Волков накрыл своей лапищей бок Разумовского, сгребая в охапку. Сопение затихло на несколько долгих секунд, а потом вновь возобновилось. Серёжа, почувствовав мягкое обнимающее тепло, притёрся лопатками к широкой груди. В нос Волкова ударил запах морской соли и шампуня, когда тот зарылся лицом в рыжие сырые пряди. Просто так удобнее лежать. Да. И руке куда удобнее лежать, скользнув по худому животу, зарываясь пальцами под край футболки. Ладонь как бы случайно погладила его сквозь футболку. Ненарочно. Просто так хотелось. Серёжу слишком удобно и хорошо обнимать. И Разумовский совсем невзначай чуть прогнулся в пояснице от этого касания, подставляясь и плавясь под тяжелой рукой, отираясь отставленными бёдрами. Просто устраивался сквозь дрёму удобнее. Они всего лишь лежат вместе, пытаясь уснуть. В этом нет ничего криминального. Все друзья так делают… Подушечки пальцев коснулись чувствительной кожи живота, невесомо пробегаясь по подтянутым косым мышцам. Они судорожно задвигались, выдавая то, как их крутило от этой лёгкой и совсем невинной потребности в чужом тепле. Серёжа мотнул головой в полусне, обеспокоенно вдыхая, и плотнее прижался к Олегу. От него пёрло мнимой беззащитностью и такой… блядской невинностью, что Волков не мог остановиться на простом поглаживании. Высунув руку из-под собственного уха, осторожно, почти щекочуще смахнул мешающие волосы с шеи. Серёжа не шевелился. От кожи пахло солью, дезодорантом и Сережёй. Хотелось вновь ощутить его вкус на языке, смакуя каждую горчащую нотку. Но это же нормально? Ничего предосудительного… Тяжёлое дыхание погладило стык шеи и плеча. Серёжа хныкнул сквозь дрему, чуть ерзнув под бесстыдно гладящей его рукой. Да кого он, блядь, обманывал? Прижался дрожащими от предвкушения губами, чувствуя, как обветренные ранки чуть пощипывают от морской соли, тонкой плёнкой прилипшей к коже. Серёжа вздохнул, рвано глотая воздух распахнувшимися губами. Олег прикусил теплую шею, жадно и широко пройдясь по пострадавшему месту языком. Разумовский вздрогнул. Замер. Олег вновь атаковал сладко-соленое плечо. Скользнул губами выше, ныряя поцелуем куда-то под мочку уха. Пальцы игрались, дразнились, касаясь невесомо под кромкой пояса шорт, норовили нырнуть глубже, жадно, по-собственнически, накрыв ладонью вставший от приятных манипуляций член. Язык очертил край ушной раковины, осторожно прикусил хрящ, посылая скоп электрического напряжения по телу. Разумовский удушливо хныкнул, завозился, мостясь ещё ближе, плотнее, встык. Рыжие волосы лезли в глаза, Волков терялся в Серёже, чувствуя, как прикипает к нему намертво, так, что не оторвать. И от тихого постанывания, сорвавшегося свозь сонные мягкие губы, Олег понял, что у него окончательно сорвало крышу. Пальцы дёрнули за мешающие шнурки на поясе, ослабляя затянутую ткань, юркнули быстро, накрывая жаром от ладоней. — Волче, — хрипло выдохнул Разумовский, откидывая голову назад, толкнувшись в ласкающую ладонь. Сука такая, не спал. Закусил и без того сожранные губы, глуша об них частое дыхание. Подставлялся под терзающие шею зубы, хныкал, тёрся задницей о вставший член Волкова, будто выпрашивал ещё и ещё. Олегу мозг взрывало от эмоций. Казалось, что голова едва-едва сдерживается от детонации, сохраняясь на плечах только из-за какого-то сраного чуда. Блядь, какой же ты, сука, вкусный. И вновь на шее останутся багровые синяки, и вновь Серёжа будет гонять по стоянке с распущенными волосами и каменным лицом, умирая от жары. Но похуй. Похуй. Похуй. Разумовский чуть развернулся корпусом, замер, с секунду расматривая плывущее перед глазами лицо: — Мы ж всё ещё друзья, да? — Конечно, — Волков невесомо коснулся губами щёк, причмокивая паузы между словами. — Лучшие. Друзья. Бест френдс форева, Разум. — Заебись, — усмехнулся Разум, подкатывая глаза и выдыхая, когда позволил себе вновь сосредоточиться на ощущении мозолистой ладони на члене. Вмазался в его губы, подставляя лицо до голодных поцелуев, отвечал охотно, нагло даже, не переставая тихо-тихо постанывать от того, как Олег вел кулаком по его члену, сжимая плотно, двигая дергано, в спешке, посылая колющее удовольствие заряженными фейерверками, взрывающимися внизу живота. — Мгхм, — всхлипнул Разумовский, разрывая поцелуй, чтобы глотнуть недостающего воздуха, — нежнее, Олеж… нежнее… Волков голодно улыбнулся, сверкнув странным блеском в глазах. Мазнул губами по шее, не прекращая ласку и упиваясь тем, как Серёжа задыхался под его пальцами. Что-то в мозгу щелкнуло, зажигая новую лампочку желания. Олег спешно, будто боясь, что кто-то из них сейчас передумает, нырнул ниже, спуская шорты до коленок. — Что ты… Ох. Влажный рот накрыл пах неожиданно, вводя в секундный ступор. Серёже хватило коротко брошенного взгляда вниз, чтобы отключающимся от желания мозгом осознать картину того, как чернявая заросшая макушка поступательно двигается в районе его члена, чтобы его подбросило от переполняющих эмоций. Пальцы рефлекторно зарылись в угольные пряди, сжали, перетирая их меж фалангами. Олег сладостно замычал. Прошёлся языком по уздечке, взял глубже, насколько позволяло неопытное горло, принялся помогать рукой, сводя собственной лёгкостью и развязностью Разумовского с ума. — Оле-еж, — жалобно. На выдохе. Горло плотно сжималось, проталкивая член туго, на грани с давлением. Серый не изверг. Хоть и безумно хотелось толкнуться в рот Олега на всю длину. Где-то краем здравого рассудка он понимал, что для Олега это был первый опыт. Волков оторвался от члена, жадно втягивая воздух губами, измазанными слюной и естественной смазкой. Зарумянившиеся то ли от смущения, то ли от возбуждения скулы почти не разглядеть в темени палатки. Олег провернул мозолистую ладонь на члене, заставив Разумовского прикусить собственные пальцы, чтобы не вскрикнуть от удушливого удовольствия. Колющего, резкого, такого пьянящего. Голова шла кругом от попыток осознать, что происходит. Разумовский лишь мечтал о таком, а сейчас его мечта исполнялалась. Веслом по темечку ебанулась. И он не знал, как реагировать и куда деть свои руки. Им самое место в черноте волос на затылке. Пальцы утонули в них, когда Олег, переведя дух, вновь опустился вниз, оставив смазанные поцелуи вдоль косых мышц. Поганец просёк, что от этого Серёжу узлом крутило, посылая судорогу по животу. Серёжа бы рад стонать во всё горло, плавясь под жаром олегова дыхания, чувствуя обнаженной кожей мягкость губ и влажный язык, да только сейчас, кажется, с ума сходил, утопая в смущении, как какая-то кисейная барышня. В голове неозвученными и оборванными словосочетаниями слышались его же мысли. Олеж… Как же это… Олежа… Я не… Ахх… Так нельзя… Мы же… Что мы, нахуй… Ты мой друг и… Боже… Жар пополз по впалым щекам, заливая шею и грудь от смущения. На бледной коже в крапинку это всегда было заметнее. Волков старательно зализывал любую возможность Серёжи хотя бы додумать полноценное предложение. Рукой себе помогал, желая доставить Серёже больше удовольствия, а тот трясся под его пальцами и губами. Плавился. Его сейчас можно просить о чём угодно — он согласится. Он и сейчас что-то бормочет, сбивчиво, невпопад, еле волоча языком. Олег удушливо мычал где-то внизу, сам утопая в захлестнувшей похоти. Его это, блядь, заводило. Его заводило чувствовать его член во рту, чувствовать, как Серёжа оттягивает волосы на затылке, направляя и чуть ведя. Нравилось. Нравилось. Нравилось. Это не было похоже на то, что случилось два дня назад. Это была почти нежность. Чувственность, о которой наверняка писали в бульварщине. Что-то из серии распадающихся тел на осколки от нефритовых жезлов. Серёже хотелось по башке себя треснуть за такие несуразные и шальные мысли, стреляющие под висками в самый ответственный момент. Олег там старается, в поте лица, блядь, работает, а ему ржать хочется. Ему хорошо. Ему стыдно. Ему смешно. Ему ахуительно. И башка трещала от ударной дозы эндорфинов. И многострадальный организм требовал сбросить нервное напряжение в привычном сарказме, иначе он просто сойдет с ума. — А ты, я смотрю, вошёл во вкус, — Серый сначала ляпнул, а потом подумал. Волков, не отрываясь от процесса, зыркнул из-под бровей с привычной хмуростью, прострелив в душе Серёжу чем-то очень тяжёлым. Волче, сука, ты красивый. Даже когда хмуришь брови. Даже когда сосешь. Даже когда всё вместе. Даже… — Бляд-дь, — выдохнул протяжно и как-то беспомощно, цепляясь фалангами за волосы Олега до побелевших костяшек и заливая рот Волкова. Тот сглотнул на автомате, заставив Разумовского, и так ахуевшего от жизни, ахуеть на капельку больше. Чуть приподнялся, резким движением подцепляя Олега выше. Впился в губы сам, требовательно, с благодарностью. Оторвавшись друг от друга, оба дышали часто, загнанно, так, будто марафон пробежали. Сердца, встревоженные и ахуевшие, колотились под кадыками, стучали ревом военной тревоги, никак не желая успокаиваться. Сережа только открыл рот, чтобы брякнуть очередную несуразную глупость, но… — Нет, Разум. Завали ебало. — Ну, ладно, — стушевался Серёжа, откинувшись спиной и затылком на подстилку.