Крымские Вина, Виды, Влюбленности

Твою мать. Твоюмать. Твоюмать. Твоюмать! ТВОЮ МАТЬ! БЛЯДЬ! Поспать Разумовский не смог. Даже несмотря на то, что бочина Волкова была тёплой и мускулисто-приятной на ощупь, даже при условии, что мерное дыхание засопевшего обессиленного Олега убаюкивало само собой, мыслительный процесс Серёжи уже было не остановить. А в головушке творилось что-то страшное. Что-то очень пугающее. Поднятый тараканий кипиш мыслей, что перебивали друг друга, визжали в возмущении и остервенело топали ножками, не дал Разумовскому провалиться в сон. Я трахался с Олегом. Я. Трахался. С Олегом. Пиздец. Серому показалось, что он беспохмельно протрезвел, едва осознание того, что они творили в несчастной палатке, приложило веслом по голове. Тревожность, стыд и какая-то хер пойми откуда взявшаяся злость на самого себя настигли его, выбили почву из-под ног, вскружив голову и… чёрт. Мать твою. Твою мать. Серёжа наспех натянул на голое тело плавки, шорты, выдернул из-под головы Олега свою толстовку, которую они планировали использовать вместо подушки, и тихо вылез из палатки. Воздух, стылый и тонкий, ударил в привыкший к духоте нос свежестью, от которой лёгкие закладывались. У него закружилась голова. Всунул ноги в брошенные у тканевого порога тапки. Огляделся. Стоянка спала. По веткам раскидистых деревьев скакали белки. Но внешнее спокойствие природы только сильнее разозлили Серёжу. Как же это так? Они с Олегом потрахались, а небеса не разверзглись, и не грянул гром, не послышался резонирующий бас Всевышнего, глядевшего бы на него одним суровым всевидящим глазом, и не молвил он, громко и земледрожаще, что Серёжа Разумовский — предатель дружбы и тщедушный человечьишка, что нарушил главное правило кодекса братана. Пиздец. Ноги сами повели по серой пыльной тропинке, всё дальше от злосчастной палатки, где мирно спал Олег. Нахуй, блядь. Нахуй это дерьмо! К морю. Скорее, к морю. Мелкие камушки выпуливаись из-под резиновой подошвы с таким остервенением, что могли бы кого-нибудь убить. Олег проснётся и притворится, что ничего не было. Море шуршало пенящимся прибоем, облизывая мохнатые камни. Олег натурал, он всегда говорил, что натурал. Он сделал ошибку и пожалеет об этом. Над головой пролетела орущая чайка. Он будет сторониться меня, пытаясь отшутиться. Кожу покрыло мурашками от холодного воздуха. Серёжа даже не заметил, как впервые за пару дней начал мерзнуть. Нет, какое, нахуй отшутиться. Он возненавидит. Он вообще видеть меня не захочет после этого. Серый, блядь, дебил, нахуй ты это сделал? Нахуй к нему полез, если чувствовал что-то? Если бы это был простой трах без чувств, он бы даже бровью не повёл. Питерские мальчики из общаг творческих ВУЗов быстро научили относиться к сексу поверхностно. Секс — это два голых тела, которые обнимаются чуть мокрее и чуть глубже. Без чувств. Чувства всё только портят, усложняют и усугубляют. А ещё делают больно. Очень больно. Но он не даст себе почувствовать боль, которая придёт, обязательно придёт от Волкова. Лучшая защита — это нападение. Всегда так было. Всегда.

***

Олег проснулся, почувствовав, как палатке стало прохладно. Лениво разлепил веки, щурясь от того, как солнечный луч протиснулся в маленькую щель незакрытой до конца молнии. Серёжи нигде не было. Странно. Одна мысль о Серёже сначала бахнула по голове громогласным «ШТО», а затем растянула рот в идиотской улыбке. Олег откинулся обратно на подстилку, закрыв лицо ладонями и улыбаясь-улыбаясь-улыбаясь. Как дурак какой-то. Странно на душе. Слишком легко, смешно и хорошо. Прилив сил нашёптывал Олегу незамедлительно подняться, натянуть плавки и отправиться к воде. За ночь она должна стать максимально чистой и бодрящей. Стоянки по пути к морю потихоньку приходили в движение. Кое-где поднимались столбики сизоватого дымка от кострищ, среди ветвей можжевельника и высей кипарисов мелькали полуодетые фигуры, едва проснувшиеся, неповоротливые и тихие. У спуска к пляжу Олег заметил одинокую рыжеволосую тушку, присевшую на какой-то крупный камень и задумчиво уставившуюся в серость волн на линии горизонта. Олег прибавил шагу. Услышав, как кто-то стремительно приближается, Разумовский взвинченным ужом подорвался с нагретого места: — Олеж? — внешне спокойное лицо почти убедительно изобразило расслабленную улыбку, которая напоминала нервный оскал. — Доброе утро. — Доброе… Мать твою. А как реагировать? Разумовский, не став дожидаться, пока Олежа начал бы вещать избитую песнь о том, что «Серый, ну, не водолаз я, сорян», перешёл в лобовую атаку обезоруживающим чувством похуистического юмора: — Напомни мне больше не пить в твоем присутствии, Волче, а то моя жопа не доедет до Питера, — Серёжа попытался улыбнуться, придав голосу максимальной безмятежности. Олег нервно хохотнул, внезапно почувствовав, как в горле стягивается узел внезапной неловкости. — Но это всё шутки, конечно же, шутки и не более. Что там говорил Шерлок об искусстве лжи? Всякую ложь для привлекательности можно завернуть в правду? Разумовский соображал гениально, быстро и немного панически, не дав Олегу даже слово вставить и втайне дико страшась того, что Волков смог бы его перебить, сбив всю притворную легкомысленную спесь из голоса: — Полетали вчера, конечно, знатно, мне вполне понравилось, — это была кристаллическая истина. — Но ты ж мой кореш, а я в какую-то романтическую хуету лезть абсолютно не хочу, тем более с тобой, с братаном, фу-фу, моветон, — а это был кристаллический пиздеж. Лицо Олега застыло в нечитаемом выражении. Разумовский чувствовал, как проворачиваются шестерни в черепной коробке Волкова так, будто они вращались в его собственной. На лице дёрнулась улыбка, но какая-то стушенная, без искреннего привычного ехидства и добродушия в глазах. Но Серый был слишком сосредоточен на собственном непалеве, чтобы заметить это. — Конечно, Серый, сам хотел это сказать, — подыграть у Волкова вышло чуть менее паршиво, чем у Разумовского. — Один раз и не… ну, ты понял. Серёжа понятливо и притворно весело закивал, мысленно закричав от подкатившей паники. Прав ведь был! Прав! Он ходит по ахуенно тонкому льду!!! Будь здесь вездесущая Даша, она бы театрально хлопнула ладонями по собственным ляжкам, вскрикнув праведное: «Да ну нахуй!» и, кидая камнями им в спину, погнала обратно в палатку — звёздами любоваться, но Даши рядом не было. Никого рядом не было. Лишь шелестящее серое море и куча стрекоз, вьющихся над отчаянно тупящими головами. — Тогда поржали и забыли? — спросил Серёжа. Волков, глянув на его из-под насупленных бровей, протянул кулак. — Забыли, — кивнул он, и Разумовский отбил костяшками костяшки Волкова. — Погнали купаться? — Погнали! — оживился Серый, чувствуя, как с его плеч валится огромный валун размером с тот, в честь которого назвали пляж. Волков не стал дожидаться, пока разденется Разумовский, потому как от одного взгляда на синюю шею (а он был абсолютно уверен, что именно так обстояли дела с кожей Серёги, зная, какие гематомы могли у него появится от простого удара ногой об угол стола, а тут — методичное перегрызание сонной артерии) ему бы стало вновь не по себе. И на что он, блядь, рассчитывал? Что главная спесивая сука Петербурга кинется к нему в объятия, а он словно рубильником щёлкнет и раскрасит свой чёрно-белый флаг во все цвета радуги? Ну не бывает всё так просто, да и от мысли, от воспоминаний, что творило его пьяное тело со вторым бессовестным, рыжим и пьяным, бросала в сладко-тягостную, странную дрожь. С одной стороны — клёво, приятно, ахуитительно. С другой — страшно пиздец. И как тут быть? Волков нырнул, надеясь лбом напороться на подводный камень, чтобы выбить из головы мысли о Серёже. О его губах. О его пальцах, беспомощно вцепившихся в Олежины ладони. О его голосе, хриплом, тянущим и посипывающим на выдохах, когда он словно в бреду бормотал какую-то чепуху и… да, блядь. Наваждение ебаное.

***

Весь оставшийся день они активно делали вид, что ничего не произошло. Игнорировать слона в комнате (ну или друг друга на палаточной стоянке) было куда проще, чем казалось. Главное — занять себя чем-нибудь рутинным и расслабляющим, чтобы воспоминания или мысли не взяли в тугие тиски контроля думающий мозг. Каждый раз, когда Олег невольно поднимал глаза в попытке найти Серёжу, то тут же отводил взгляд в сторону. Разумовский же с каменным лицом гонял по стоянке с распущенными волосами и в мешковатой чёрной футболке, внаглую взятой из рюкзака Волкова. Он думал, что имеет на это полное право. Проявлял чудеса учтивости и активной социализации — сам вызвался помогать с готовкой Ниночке. Той помощь только в радость. Женщина сидела на раскладном стульчике Кузьмича, помешивая воду в котелке. Они мило переговаривались обо всем и ни о чем, Ниночка рассказывала забавные случаи из педагогической практики, а Серёжа методично чистил картошку к обеду. — Нина, Вам не кажется, что стало как-то тихо? — спросил Разумовский, поняв, что на стоянке не осталось никого кроме них. — Где все? Нина отправила порцию нарезанной крупными ломтями картошки в булькающую воду. — А, — на мгновение нахмуренное лицо моментально разгладилось. — Я видела, как Ромочка стоял над душой у Олежи и упрашивал его пойти с ним ловить рапанов, а Света с Кузьмичом отправились по соседним стоянкам с объявлением. — Каким? — Так Кузичка, — от того, с какой нежностью Нина произнесла это, у Серёжи невольно поползла вверх ехидная бровь, но собеседница этого даже не заметила, — концерт захотел дать. Разумовский удивленно вскинул вторую бровь: — Концерт? — Концерт, — не без важности ответила она, — он ведь у нас Киевскую консерваторию окончил в семьдесят восьмом. Баянист, каких свет не видывал. Ну, сегодня вечером и поймёшь. Он раньше часто играл на стоянках, народу тогда собиралась прорва. Кстати! Надо бы за вином сходить в Балакешу. Можно вас с Олежей попросить? У Сережи в горле пересохло. — Да, — нож в руке неловко скользнул, едва не оставив порез, — конечно. Какого? — Да всякого. Ну-с, сейчас с обедом управимся, и можно сразу.

***

Серёжа не стал искать Олега, чтобы отправиться в Балаклаву. Он даже заготовил неплохую аргументацию, почему он решил дезертировать в одиночку — мол, не хотел прерывать идиллию троицы охотников за рапанами. И это вовсе не связано с тем, что Серёжу ещё немного потряхивало, глупо-глупо, когда он видел в поле зрения Волкова. Тот меж тем так увлечённо скакал по прибрежным валунам в компании Эли и Ромы, что наверное и не заметил, как Разумовский перебежал дальше по пляжу, забегая за жопью скалу. Сунул две сотни развалившемуся на своём капитанском месте хозяину ялика, поджидающему на пляже как какое-то морское такси. И уплыл. Планировал долго ходить по Балаклаве в поисках вина. Вино оказалось прямо под носом, едва они причалили, в красивой винотеке с белыми колоннами и деревянными окнами. А Балаклава оказалась маленькой. Непозволительно маленькой, чтобы слоняться по ней часами. Так — минут на десять хватит. Едва ли две с половиной песни в грустном плейлисте успеет послушать. Возьми себя в руки, Разумовский. Ты всего лишь потрахался с ним, а не убил его. Всё образуется. А неловкость — это временно.

***

Серый. Серый. Серый. Серый. Какого хуя, Серый? Рапанов Волков не нашел. Но Ромка заприметил большущего морского краба, размером с ладонь Олега, и теперь сидел в засаде, примяв колючие водоросли своим сгоревшим любопытным носом. Эля лишь делала вид, что ей тоже интересно, то и дело отвлекаясь на проплывающих мимо рыбок. — Лезя-Лезя! — позвала Эля Волкова, — смотри, бычки! Бычками она назвала стайку длинных серых рыбок, подплывших к её пухлой загорелой ручке. Олег с участностью закивал, даже выдал восхищенное «ух ты-ы-ы», но только мысли его витали где-то не здесь. Серый-Серый-Серый. *** Ну ведь хорошо же было, а? Хорошо ведь, даже ахуенно! Писклявый голос внезапно оглушил в тот момент, когда Серёга выбирал вино. Так и завис с бутылкой белого в пальцах, едва не выронив её. Чёрт. От обрывочных воспоминаний, сменяющиеся друг за другом в такт внезапно шумно застучавшему сердцу. Стук. Олег кладёт руку на загривок и целует его. Стук. Олег вжимает Серёжу в походную пенку, разведя коленом его ноги в разные стороны. Стук. Олег рвано выдыхает, цепляясь пальцами за его спину, когда Серёжа игриво куснул его в шею. Стук. Олег кладет бледные жилистые ноги на свои загорелые плечи. Стук. «Давай же, Разумовский, покажи, как сильно тебе это нравится…» Стук. Олег. Сука. Блядь. Нахуй. Он напьётся сегодня как мразь. И будет держаться от Олега подальше. Да.

***

На раскатистый и протяжный звук баяна, словно мотыльки к пламени, принялись подтягиваться люди с соседних стоянок. А Кузьмич был и не против благодарных слушателей. Он восседал на своём раскладном стульчике как на троне, растягивая пазы баяна и широченный рот в скрипучей и громкой песне. Звуки вылетающих винных пробок заменили второго исполнителя. Эля и Ромка, разукрашенные гуашью как индейцы, носились в одних плавках по вечерней стоянке в компании Волкова, который сам не до конца понимал, как его угораздило согласиться на эту авантюру. С другой стороны, с малыми можно и подурачиться. Когда ещё у него получится побегать с огромными обломанными ветками, держа их копьями, с размазанной гуашью мордой, и орать как долбоёб, но так, чтобы никакого осуждения или удивления со стороны присутствующих не возникло? Упускать такую возможность было бы кощунством. Тем более, когда Эля и Рома были в неописуемом экстазе от того, что кто-то из взрослых согласился поиграть с ними в индейцев! Разумовский, откинувшийся спиной на более-менее ровный камень, поглядывал в сторону Волкова, задумчиво катая по борту жестяной кружки красное полусладкое.

«Настоящему индейцу надо только одного

Да и этого немного, да почти что ничего!»

Голос Кузьмича отдавал нотками настойки. Ему вторились орущие отдыхающие, которые явно наслаждались репертуаром. Эля принялась приплясывать, издав боевой индейский клич, часто ударяя ладошкой по размазанному гуашью рту, Ромка заскакал попрыгунчиком вокруг Олега, который уже не стеснялся танцевать вместе с детьми. Тетя Света подбадривающе хлопала в ладоши, любуясь своими отпрысками, пока Ниночка наливала кружку подруги откупоренное белое вино.

«Если ты — чувак индеец, ты найдёшь в себе оттяг.

Настоящему индейцу завсегда везде ништяк!»

Густые сумерки подползали к стоянке, погружая пространство в полумрак. На небе зажглись парочка бледных маленьких звезд, но Серёжа, от греха подальше, решил не поднимать голову, чтобы ими полюбоваться. — Привет, — низкий и приятный женский голос прозвучал где-то над головой. — Тут не занято? Серёжа вздрогнул от неожиданности, устремляя свой взор на подошедшую девушку. В её карих глазах виднелся хмельной озорной огонёк. Выкрашенные огненно-красные волосы, слипшиеся от солёной воды, стянулись в небрежный пучок на затылке. На худых плечах висела безразмерная футболка, доходящая до красивых колен, а поверх неё громоздилась непромокаемая синтетическая куртка, что спасала от иногда несправедливо холодного ветра. Быть может, вино сделало его столь социально-активным, но Разумовский тут же кивнул, принявшись подвигаться и уступать место. Девушка плюхнулась на походную пенку, подбирая под себя ноги, и глотнула прямо из горла тёмно-зелёной бутылки. — Спасибо, — ответила она и протянула руку, — я — Юля, кстати. — Сергей, — ответил Разумовский, про себя удивляясь тому, каким крепким оказалось рукопожатие маленькой аккуратной ладошки. — Приятно познакомиться, — Юля улыбнулась и предложила подлить вина Серёже в кружку, тот, не видя весомых причин для отказа, кивнул. — И часто у вас здесь такая движуха? — Понятия не имею. Мы сами вчера приехали. — С кем? — А вон, — Разумовский махнул сжимающей кружку рукой в сторону стайки крымских индейцев, — тот, что Вожак. Юля проследила за рукой Серёжи и вдруг тихо и искренне расхохоталась. К танцующим у кострища присоединилась еще парочка отвязно отдыхающих ребят. Все они соревновались в подлинности боевого индейского клича, не забывая горланить текст песни. Юля, будто что-то вспомнив, отставила от себя бутылку вина и выудила из кармана куртки блокнот с карандашом: — Серёж, а ты местный? Он покачал головой: — Из Питера приехали. — Да ладно?! — Юля вытаращила глаза. — Я тоже из Питера! Ну, я там учусь, конечно, но уже на первом курсе и… А, неважно. Я статью пишу о Крымских местах. Ну и, собственно, о том, как жизнь тут изменилась после референдума. — Не слишком ли запоздало статья выйдет? — съязвил Серёжа, пригубив вино. — Как раз наоборот. Сейчас же разгар первого сезона. Самый сок! — Виноградный? — Он самый! — Юля расплылась в воодушевлённой улыбке и снова припала губами к зелёному горлышку. Вечер плотно затягивал пространство вокруг густыми сумерками, отчего извилистые лесные тропки, ведущие к стоянке, стали едва различимыми. А вот на самой полянке всё громче и громче становилось веселье. Кузьмич и не думал останавливаться: всё резче растягивал пазы баяна, выдувая звуки протяжно и раскатисто, а его голос заходился в старых, цепляющих за душу песнях, от первых аккордов которых хотелось восторженно вскрикивать, мол, ого! Ты и это знаешь, старый ты плут! Давай громче! И веселье лилось, и ночь казалась бесконечной. Олега выбросило из общей кучи пританцовывающих тел, скопившихся около большого кострища. Он дышал ртом, напоминая взбаламученного доброго пса, который был всё ещё рад, но уже непомерно устал от выражения собственной радости. Пытаясь справиться со сбившимся дыханием, молча помахал рукой в районе горла, сигнализируя о том, что его следовало бы промочить. Юля, наблюдавшая за пришедшим с неким любопытством, тут же суетливо протянула свою бутылку вина. — Что, Волчий Клык, напрыгался? — снисходительно уколол его Серёжа, на что Олег лишь гулко сглотнул полусладкое и закивал. — Тогда падай, выдохни. — Благодарю покорнейше, милая барышня, — едва переведя дух ответил Волков, благодарно кивнув Юле. — Я — Олег. — Юля Пчёлкина, — представилась девушка, протянув руку. Серёжа до стрельнувшей боли прикусил собственную щёку, когда увидел, как Олег ловко повернул кверху худенькую ручку девушки, оставив на тыльной стороне её ладони поцелуй. Ах, вот как ты запел, волчара? Пчёлкина, явно чуть смутившаяся и пресыщенная инкерманским даром, зарделась. Разумовский старательно игнорировал их внезапно завязавшуюся милейшую беседу, бегло цепляясь глазами за происходящее на стоянке, стараясь сконцентрироваться хоть на чем-нибудь, лишь бы не пропускать сквозь ревностные уши их великосветские полупьяные разговоры. Глаза привлёк чей-то немигающий взор сквозь всю стоянку. Разумовский заметил молодого хмурого парня, неотрывно сверлящего задумчивыми глазами их новообразовавшуюся троицу. Странный тип. В кепке. Он был широк в плечах и весьма щетинист, отчего то и дело пошкрябывал пальцами колючие щёки. И всё смотрел, нет, пырил глазищами своими так, что становилось не по себе. Кузьмич тем временем, окончив небольшой перекур, тихо-тихо, пробующе и осторожно, принялся наигрывать очередной шедевр группы «Ноль».

«Возвращаясь раз под вечер,

Накурившись гашиша…

Жизнь становится прекрасна

И безумно хороша.»

Юля, прервавшаяся на полуслове, затихла на секунду, вслушиваясь в игру Кузьмича, и протянула: — Группа «Ноль»… Обожаю! — покачала головой в такт и будто очнулась. — Так вот. Я учусь на первом курсе журфака в ЛГУ и… Меж тем хмурый парень медленно подошел к компании, воинственно поправив кепку: — Юль, — прогундел он, сверля огромными глазами профиль Пчёлкиной. Та глянула на него слегка удивлённо, вскинув крутыми дугами тонко подщипанные брови, и хмыкнула. — Чего тебе, Игорек? Новоназванный Игорек перемялся с ноги на ногу и, с секунду поколебавшись, и выдал: — Пойдем потанцуем? Юля приосанилась, горделиво вздернув острый подбородок и хмыкнула ещё раз, уже чуть громче: — Я, вообще-то, разговариваю с моими новыми друзьями! Игорь с жеманностью положил руку на грудь и отвесил по кивку сначала Серёже, а затем Олегу: — Рад знакомству, новые друзья Юли, а теперь я её заберу, — Игорь протянул Юле руку, приглашая её на танец. — Гром, ты несносный, гадкий и высокомерный болван! — с возмущением протянула Юля, впрочем, положив свою ладонь в его лапищу. — И я всё ещё на тебя обижена, между прочим. — Да-да, можешь за это мне пару раз даже ноги отдавить.

«Иду…. Курю!

Иду… Курю.

Иду…. Ку-урю!»

Юля и Игорь задвигались бойко и в такт, сразу выдавая в собственных касаниях, что знают друг друга уже много лет. Свет от костра делал их фигуры чёрными и точеными. Тени, отбрасываемые ими, подрагивали, тянулись и почти касались подобранных ног Разумовского. Серёжа потупил взгляд на собственные острые коленки. Присутствие Олега впервые начало давить. Давить ужасной неловкостью, от которой хотелось и жглось пялиться в его суровый волчий профиль, отчего под грудиной что-то шкрябалось, а горло чуть сдавливалось чьими-то тонкими холодными пальцами. Курить хотелось. Целоваться хотелось. Олега хотелось. Твою ж мать! Нахуй это! Подорвался с места. Олег зыркнул на него, моментально все понимая. Медиум ебучий. Сраный Дед Видыч. Сука. — Ты куда? — спросил ещё. Разумовский не ответил. Лишь поспешно затопал ногами по извилистым тропам, скудно освещая их фонариком — подгоном Светы. Олег какое-то время хмуро пялился на танцующих и балдеющих людей. Психанул. Пошел следом. Найти подрагивающий лучик света в природной темени оказалось задачей простой. Разумовский за то время, пока Олег телился, умудрился спуститься к пляжу, и теперь Волков старался красться за ним как можно тише. Чтобы не спугнуть этого выёбистого дебила. Подошел почти вплотную со спины. Сережа сидел на валуне, всматриваясь в ночное море, как в самое нужное и отвлекающее шоу на свете. Пыхтел сигаретой почти что-то озлобленно. Не оборачивался. Около работающего фонарика летала какая-то живность, кружась и вальсируя как те отдыхающие у кострища на стоянке. — Чё приперся? — Хотел проверить, куда тебя, бухущего и злого, повела дорога приключений. — Проверил? — фыркнул Серёжа, даже не стараясь звучать не раздражённо. — Катись обратно к Юле. — Не ёжись, Серый. — Иди в пизду. В Волкове внезапно кольнулся гнев, обмазанный сарказмом: — Разрешаешь? Обернулся, стараясь скрыть скрутившую пальцы дрожь. Молчал. Волкову до зуда в костях захотелось приподнять его подбородок двумя пальцами, чтобы увидеть глаза Серёжи, преисполненные ревностным раздражением. Силы держаться стремительно заканчивались. — Всю ночь собрался здесь торчать? — Даже если и так, то… — Серёжа сам вскинул голову, впервые с самого утра посмотрев на Волкова прямо. Замялся, но быстро взяв себя в руки, продолжил. — Сторожить меня собрался? — А может и собрался. Тебя же ни на минуту оставить нельзя, сразу какую-то хуйню начинаешь творить. — Динахуй, мамуль. Попытался отвернуться с привычной резкостью. Пальцы Олега метнулись рефлекторно, схватив Серёжу за линию челюсти крепко, но безболезненно. — Грубишь. И в именно в эту секунду в Серёже проснулся здравый смысл. А зачем он, собственно, устроил весь этот спектакль, и как ему из этой ситуации выкрутиться. Разум трубил тревогу отступления, тянущее пьяное чувство командовало лобовую атаку, а Серёжа сидел на месте, чувствуя, как кожа под пальцами Волкова колется шипами и горит. Ай, нахуй это. Отступление, Серёженька, отступаем и бежим, куда глаза глядят, чтобы сбить след волка. — Надо в палатку идти, пока фонарик не сел, — Разумовский не заметил, как сглотнул тугой ком в горле. Олег всего в паре сантиметров: подайся ближе, и всё опять полетит к чертям. — Ага, — кивнул Олег, скосив глаза на чувственные губы. Поймал себя. Мелькнул смущением в потемневших глазах. Зубы сжал, мысленно сматерившись. — Нас потеряют, если не… — Серёжа чувствовал, как трезвость возвращается вместе с нервно крутящим нечто где-то под кишками. Сукаблядь, отодвинься. — Ага, — повторил Волков, не шелохнувшись ни на миллиметр. Видимо, он и вправду не медиум. — Потеряют. — Пойдём? — Как дышать? Как, мать твою, дышать? Фонарик дёргано замигал, отплясывая дрожащим лучом на двух замеревших друг напротив друга лицах. — Пойдём, — поддакнул Олег, наклоняясь чуть ближе. Не дразнил, не провоцировал. Хотел. Дёрнулся от него всего чуть. Отступил. Фонарик погас. Серёжа молча и неожиданно быстро положил руку на обнаженное плечо. Поддался. Забылся. Зажмурился. Впечатались челюстями так, что аж десны зазудели. Не целовались — жрали друг друга. Жрали так, чтоб до тошноты сделалось. До пресыщения и нехватки воздуха. Но этого мало. Чертовски мало. — Все что здесь, — начал Разумовский, глотая воздух в перерывах между упоительных касаний языками. — Останется здесь, — закончил Олег охрипшим и будто не своим голосом. Или, все-таки, Олег медиум. Или Серый идиот. Никто знать и не знал. Да и не хотел.