Когда цветут ирисы

      Лили с самого начала знала, что оставить выбор имени для их с Джеймсом будущего ребенка на Сириуса Блэка — очень, очень плохая идея. Сириус, надувшийся от гордости на слова Джеймса о том, что он — крестный, и должен сам выбрать наиболее подходящее имя для будущего крестника — почему Джеймс был так уверен в том, что у них обязательно родится мальчик, Лили не знала — обещал составить список и вместе выбрать идеальный вариант.       Ни одно чертово имя из бесконечного Блэковского списка не было идеальным!       Среди огромной череды звездных имен — к традиции Блэков выбирать для детей имена методом тыка в астрономический справочник новоявленная миссис Поттер относилась с уважением, но ее ребенок будет Поттером, а не Блэком — встречались и простые. Настолько простые, что с трудом удавалось сдерживать возмущенные возгласы. Сириус предлагал назвать их сына Гарри! Гарри, подумать только. Не Гарольд, не Генрих — Гарри.       — Мы сможем называть его Анри, на французский манер, — Джеймс мягко опустил теплую крепкую руку на ее плечо, но Лили только отмахнулась. Она учила в школе итальянский, и называть своего сына на французский манер, что было распространено среди чистокровных английских сноб... магов, не собиралась. — В конце концов, у нас есть еще десятка три вариантов.       Три десятка вариантов и ни одного подходящего.       Смотреть на затертые до дыр в свидетельстве о рождении имена вроде Тома, Джона и Алекса было почти физически больно. Не соблюдай Лили все предписания колдомедика, она вполне могла бы предположить, что ее бесит каждое из имен из-за какого-нибудь гормонального сбоя или недостатка витаминов в организме. Но она была образцовой пациенткой, а имена — ужасными.       На самом деле, Лили просто чувствовала, что ни одно из них не подойдет их будущему ребенку, но никак не могла объяснить и логически обосновать это мужу и друзьям. Просто это было не то. Совсем-совсем не то.       — Ладно, — Лили сдается. Ей не нравится ни одно из предложенных Сириусом имен, хотя он, кажется, впервые подошел к чему-то ответственно и перебрал пару астрономических справочников и именных сборников, но они должны остановиться хоть на чем-то. — Гарри кажется не таким уж плохим вариантом. По крайней мере, это не Ахернар или Манубрий.       Джеймс согласно усмехается и коротко целует отложившую стопки исписанного Бродягой пергамента подальше жену в щеку, положив руку на ее заметно округлившийся живот. Джеймс был уверен, что у них с Лили родится мальчик — первенец и наследник рода — несмотря на то, что ни на одном осмотре колдомедикам не удалось установить пол ребенка. Диагностирующие заклинания не давали осечек, состояние Лили было стабильным, а беременность протекала образцово-показательно без всяких там эмоциональных качелей и "хочу арбуз в середине зимы и обязательно с запахом скошенной в утреннюю зарю травы", но целители так и не смогли определить, кто же у них будет: мальчик или девочка. Не то чтобы для Джеймса было принципиально... Он будет любить этого ребенка в любом случае, потому что он их — его и Лили — но он с детства был убежден, что первым должен быть мальчик. Первенец, наследник рода и защитник для младшей сестры, которую они с Лилс обязательно подарят Гарри через пару годиков.       — Гарри.       Джеймс улыбнулся, пробуя на вкус такое простое, но звучное имя. Впервые за долгие месяцы он действительно осознал, что вскоре станет родителем. Отцом маленького беззащитного мальчика, за которого они с Лили будут нести ответственность до самой своей смерти. И ему хотелось этой ответственности. Портрет его покойного деда Карлуса мог сколько угодно бухтеть о "вопиющей безалаберности и беспечности" наследника Поттеров, но отец научил его нести ответственность не только за себя самого, но и за семью, в которой помимо Лили и друзей теперь был еще и Гарри.       — Нам стоило уехать из Англии, — Джеймс рукой чувствует слабый толчок, но счастливая улыбка тает на его губах, когда Лили выворачивается из объятий. — Здесь больше не безопасно, Джей. Ему здесь не безопасно.       Мордредово пророчество.       Они сделали все, чтобы превратить домик в Годриковой Впадине едва ли не в самое безопасное место на всех островах, но даже Фиделиус не дал Лили чувства защищенности и безопасности. Она тщательно изучила все доступные ей книги в библиотеке Поттеров, начертила руны на пороге каждой комнаты и смирилась с решением сделать хранителем тайны их дома Питера, хоть тот в последнее время пропадал все чаще и вел себя все подозрительнее. Альбус Дамблдор уверял, что надежнее Фиделиуса нет ничего, а Лили была убеждена, что надежнее — быть от войны и сомнительных пророчеств как можно дальше. Лили была готова бежать из страны как только узнала о беременности, но не была готова бросить Джеймса, а Джеймс... Джеймс отказывался сдаваться без боя.       У них не было и шанса покинуть Англию, даже если бы Джеймс согласился бежать. В любом случае, сейчас было уже слишком поздно что-то менять.       Пламя в камине вспыхнуло яркой зеленью и Джеймс с Лили синхронно схватились за палочки.       — Постоянная бдительность! — рявкнул Сириус Блэк голосом Аластора Грюма и тут же схлопотал жалящее по причинному месту от укоризненно погрозившей тонким пальчиком миссис Поттер. — За что, Лили?       — Манубрий, Сириус Орион Блэк? Серьезно? — Джеймс искренне веселился, наблюдая, как его во всех отношениях потрясающая жена, гоняет его же лучшего друга по всей гостиной, угрожая отходить заклинаниями не хуже, чем тетушка Вальбурга — розгами. — Мой ребенок — Поттер. Поттер, не Блэк. Поттера не будут звать Манубрием. Или Драко.       — Не такое уж плохие варианты. Сохатый, ну же, согласись.       Под испытующими взглядами двух самых близких людей Джеймс тушуется, кусает губу, и сдается, глядя на изогнувшиеся в тонкой усмешке губы жены. Вообще-то, он сдался годы назад, когда впервые увидел на перроне огненные рыжие волосы и по-лисьи хитрый прищур глубоких зеленых глаз. Он на ее стороне. Всегда. Сириусу придется смириться с тем, что его лучший друг в некотором роде подкаблучник и вполне себе этим гордится.       — Прости, Бродяга, я предвзят, — и чтобы подсластить горькую пилюлю тут же добавляет: — мы решили остановиться на Гарри.       Сириус довольно скалится, крепко сжимает несопротивляющегося Джеймса в объятиях и церемониально целует тыльную сторону узкой ладошки Лили, которую та протягивает с достоинством английской королевы, умудряясь незаметно кинуть в расслабившегося Блэка еще одно жалящее. Гораздо более слабое, почти ласковое, которого Сириус и не замечает, радостно улюлюкая. Гарри. Его будущего крестника зовут Гарри. Видит Мерлин, он уже любит этого мальчишку, названного именем, предложенным им самим.       Гарри. Сохатик. Кровь от крови его лучшего друга и их первый ребенок. Вообще-то, вполне возможно, что и единственный, потому что в своем желании завести детей Сириус все еще сильно сомневался, Ремус был настроен крайне категорично, а на Пита надежды было мало. Были еще Фрэнк с Алисой, но Джеймс... У Сириуса не было никого ближе, и он знал, что ни одного ребенка не полюбит так, как уже любил Гарри.       До его рождения оставался по меньшей мере месяц, а сердце Сириуса уже щемило от безграничной нежности и нерастраченной ласки. Он знал, что схлопочет еще не одно проклятие от поразительно единодушного в своих членовредительских порывах семейства Поттеров, потому что планировал не спускать Гарри с рук как минимум до тех пор, пока он не научится самостоятельно ходить. Парочка песен из его внушительной коллекции вполне могли сгодиться в качестве колыбельных. Сириус был уверен, что Гарри понравится засыпать под "Отель Калифорния" или "Пусть будет так".       Правда, никто не гарантирует, что Джеймс и Лили одобрят его репертуар, но в конце концов, он был крестным! И он собирался привить крестнику хороший музыкальный вкус, даже если его родители были фанатами Глории.       — Знаешь, Лилс, — задумчиво тянет Сириус, когда его пускают дальше гостиной и выдают чашку горячего чая и внушительный кусок домашней шарлотки, которая у Лили получалась просто божественной, — хорошо, что вам не понравилось имя Драко. Кажется, Нарси со своим Малфоем достаточно спятили, чтобы назвать так своего сына.       — Фрэнк с Алисой остановились на Невилле, — Джеймс щедро зачерпывает вишневого джема и даже не морщится, когда отправляет ложку в рот следом за кусочком не менее сладкой шарлотки — Лили только улыбается, а у Сириуса аж зубы сводит, потому что за долгие годы дружбы с Джеем он так и не привык к его сахарной зависимости. — И даже Августа одобрила имя. Говорит, так звали какого-то далекого предка Лонгботтомов.       — В год, когда Гарри пойдет в школу, в Хогвартсе не будет ни одного нормального имени кроме его. Ну, и еще Уизли, может быть. Кажется, младшего мальчишку назвали Роном.       — Бедная Молли. Шестой ребенок — и снова мальчик. Они с Артуром так хотели девочку...       Лили тяжело вздыхает, грея руки о кружку с почти остывшим чаем. Несмотря на то, что дом отлично обогревается чарами, да и лето в Англии в этом году выдалось щедрым на теплые солнечные деньки, руки все равно мерзли. Джеймс шутил, что это потому, что у нее по-настоящему горячее сердце, и Лили всегда улыбалась ему в ответ на эти слова, хотя и знала, что всему виной прописанные целителем зелья.        Она понимала желание Молли и Артура вырастить настоящую принцессу — Мерлин, какая женщина не захочет плести дочери косы, подбирать наряды, а годы спустя сплетничать о мальчиках, которые непременно будут раздражать заботливого отца — но сама бы ни за что не обзавелась даже тремя детьми. Не в их неспокойные времена. Лили была готова рисковать собственной жизнью, но никак не жизнями своих детей. А сейчас, когда тучи над магической Англией сгущались все больше, и тьма наступала, в безопасности не был никто. Даже дети. Особенно дети.       — У нас может быть девочка. Колдомедикам так и не удалось определить пол ребенка.       — Прости, Лилс, но у вас не может быть девочки, — Сириус шкодливо улыбается и начинает загибать пальцы. — Во-первых, Молли не переживет, если ты станешь матерью девочки раньше, чем она. Во-вторых, мы уже выбрали имя, и где это видано, чтобы девочку звали Гарри. Ну, и в-третьих, Трелони напророчила вам с Джимом "того, у кого хватит могущества победить Темного Лорда, рожденного на исходе седьмого месяца" и дальше по тексту. Того, Лилс, не ту. Трелони запрещает тебе рожать девочку!       От Джеймса Сириусу прилетает очередной подзатыльник, и в отчий дом Блэк возвращался бубня о том, что здесь его никто не любит и ноги его в поттеровском гнездышке не будет до рождения крестника. Вообще-то, до показательного выступления Сириус уже обещался заявиться к ним завтра с утра, чтобы помочь обновить защитные барьеры и начертить по периметру парочку новых рунических цепочек, которыми с ним в невиданном приступе щедрости поделилась леди Вальбурга. Сколько бы склочная дама не костерила своего нерадивого отпрыска, смывшегося из дома в юношестве, Сириуса она все-таки любила и была рада его возвращению не меньше, чем он сам — будущему крестнику.       Кровные узы для магов не были пустым звуком. И сколько бы Сириус ни показывал свой характер, сколько бы ни боролся с вековыми устоями и традициями собственного рода и не пытался устроить революцию, он оставался Блэком. Тем, кто знал, что лучший враг — это мертвый враг, а семью надо защищать до последнего вздоха. Джеймс был для Сириуса семьей, и Лили с Гарри тоже. Так что на следующее утро он вместе с Джеймсом и вызванным в помощь Ремусом активно размахивал палочкой, обновляя защитные чары и вплетая новые заклинания.       А еще через несколько недель — ровно тридцать первого июля восьмидесятого — нервно расхаживал по широкому коридору родильного отделения Мунго вместе с Джеймсом, действуя на нервы всему персоналу бесконечными вопросами и попытками прорваться к Лили.       — Поздравляю, мистер Поттер, — пожилая колдоведьма с собранными в строгий пучок волосами и живыми зелеными глазами, так похожими на глаза Лили, предусмотрительно усадила его на диванчик и сообщила: — у вас абсолютно здоровенькая девочка.       Сириус где-то сбоку нервно икнул и потянулся к карману за фляжкой Огденского, которую у него отобрали еще на входе в больницу вместе с пачкой маггловских сигарет, вспомнил, что ничего кроме пары сиклей в джинсах не найдет, и рухнул на диван рядом с ошарашенно выпучившим глаза Джеймсом, мимоходом помогая тому закрыть рот.       — Но мы думали, что назовем нашего сына Гарри...       Целительница тяжело вздохнула, всунула в руки куда более вменяемому, чем молодой папаша, Блэку флакон с Умиротворяющим бальзамом, и мягко, как в разговоре с душевно больным, заключила:       — Кажется, вам придется придумать другое имя для девочки, мистер Поттер. Не сомневаюсь в вашей фантазии.       Внук Лукреции Фоули учился на два курса младше Поттера и Блэка, и по его рассказам Лукреция могла судить, что проблем с фантазией ни у того, ни у другого мужчины нет. Уж с именем для долгожданной дочери и двоюродной племянницы — или кем там новорожденная приходилась сыну Вальбурги — они могли справиться.       Букет ирисов Кемпфера, преподнесенный Джеймсом на день рождения дочери, как и год назад, цвел пышным насыщенно-фиолетовым цветом и до щемящего сердца напоминал Лили о родительском доме, где в матушкином саду к концу июля всегда зацветали ирисы. Она скучала по родителям, по Петунье, по их уютным вечерам в тени раскидистых яблонь за кружкой цветочного чая или с книжкой на террасе в дождливые дни. Лили бы хотела, чтобы Петти была сейчас рядом с ней, раз уж родители не дожили до рождения внучки, но прошедшие в разлуке и бесконечном непонимании годы сделали их слишком далекими друг от друга.       Айрис умиротворенно посапывала на руках у по памяти пересказывающего сказки Барда Бидля Питера, крепко вцепившись крохотными пальчиками в мягкую ткань футболки, пропахшей сдобой и карамелью — Питер подрабатывал летом в кафе Фортескью. Айрис приятный сладкий аромат оценила по достоинству, променяв заботливые руки вмиг погрустневшего Сириуса на уютные объятия Питера. Предпочла еду культуре, "сразу видно, чья дочь", как мстительно отметил Блэк, выразительно кивнув в сторону Джеймса.       — В защиту Джима скажу, что к нему на руки она вообще не идет, — справедливо заметил Питер, отрываясь от пересказа "Фонтана феи Фортуны", но не забывая покачивать Айрис. — Ей нравятся твои вокальные таланты, но рассказывать сказки ты совершенно не умеешь.       — У моей дочери отличный вкус.       Джеймс опустил руки на талию Лили, сидящей на подлокотнике его кресла, и гордо выпятил грудь, словно отличный вкус Айрис в выборе няньки на вечер был его заслугой. Сам он ревностно следил, чтобы дочь не исчезала из его поля зрения — Джеймс планировал не пропустить и секунды из жизни девочки, потому что знал, насколько быстро растут дети. Мерлин, кажется еще вчера он забирал Лили с крошечным свертком на руках из Мунго, а сейчас Айрис годик и она уже вполне себе внятно разговаривает. По крайней мере, Ремус перестал быть "Емом" и переквалифицировался в "Емуса", чем несказанно гордился, заваливая мало интересующуюся игрушками Айрис всевозможными подарками на пару с "Сили".       Жаркий августовский день постепенно сменялся вечерней прохладой, и вся их компания, к которой присоединились и Лонгботтомы, решила выбраться в сад, оставив сладко посапывающую Айрис в кроватке в приятном обществе такого же спящего Невилла, Лили и Алисы. Фрэнк, поцеловав жену в висок и поправив сползшее одеялко сыну, тихо прикрыл входную дверь, погружая маленький домик Поттеров в спокойную тишину.       Было душно. Приятно пахло ирисами и булочками, которые в избытке были принесены Питером в качестве щедрого дара к столу. Лили была вынуждена признать, что выпечка у Фортескью ни в чем не уступала его фирменному мороженому с взрывной карамелью, и как бы миссис Поттер не любила классические сладости маггловского мира, магический поражал своим широким ассортиментом.       — Они могли бы сойти за близнецов.       Алиса очарованно улыбалась, мягко покачивая кроватку, в которой устроились два темноволосых годовалых малыша. Они и правда могли быть близнецами: оба с темными волосами, светлыми глазами и даже чертами лица чем-то похожие — учитывая, что все чистокровные маги Британии, к которым относился Джеймс, были в той или иной степени родственниками, это не было удивительным. Однако в случае Айрис и Невилла, умудрившихся родиться в один день с разницей в пару часов и связанных одним на двоих пророчеством, это приобретало более глубокий смысл.       Джеймс шутил, что Невилл будет одним из первых претендентов на руку и сердце дочери, и даже клятвенно заверял Фрэнка, что не будет слишком суров к его сыну, а Лили лишь надеялась, что чертово пророчество обойдет стороной их с Алисой детей. Они были рождены, чтобы жить, а не умереть во благо.       — Да, могли бы, — соглашается Лили, пододвигая корзинку со сладостями ближе к Алисе. — Но мне больше нравится мысль о потенциальном женихе. Джея уже сейчас при одной мысли о том, что кто-то протянет руки к Айрис, трясет, страшно представить, что будет, когда она влюбится в мальчика.       Алиса засмеялась. Тихо, едва слышно, но ее смех, также как и в школьные годы, кажущиеся сейчас такими далекими, по-прежнему напоминал перезвон колокольчиков и весеннюю капель. Он был тонким, звонким и легким, как и сама Алиса, и рядом с ней — смеющейся, расслабленной, словно забывшей на короткие мгновения все тревоги — невозможно было оставаться грустной или расстроенной. Алиса была девушкой-весной, бесконечно влюбленной в жизнь, и Лили любила ее за это. За то, что в самые тяжелые минуты Алиса находила что-то, способное вернуть радость и веру в лучшее.       Айрис и Невилл, выспавшиеся и довольные, синхронно подхватили смех Алисы несколькими минутами позже, и уютная тишина полупустого дома в Годриковой Впадине сменилась искренним весельем. Услышавшие шум мужчины медленно потянулись с улицы в дом, впуская в него свежий вечерний воздух, пропитанный ароматами трав и цветов, и Лили с наслаждением глубоко вдохнула. Ей было так хорошо и спокойно, как не было ни разу за последние полтора года.       — Сегодня был хороший вечер.       — Да, был.       Гости разошлись, утомленная вниманием к своей нескромной персоне Айрис заснула под напевающего мало похожие на колыбельные композиции Сириуса, и дом снова погрузился в тишину.       Лили уютно устроилась в крепких объятиях Джеймса, положив голову тому на плечо и позволив перебирать длинные рыжие пряди, разметавшиеся по подушке. Ей хотелось верить, что таких вечеров — спокойных, уютных, в почти семейном кругу, который с каждым годом становился все шире, что не могло не радовать — впереди еще много, но сердцу было неспокойно. Стоило только за уходившими последними Сириусом и Ремусом двери захлопнуться, как ненадолго отступившие внутренний страх и беспокойство вернулись, сворачиваясь шипастым клубком слева под ребрами.       Августовский вечер восемьдесят первого был прекрасным.       А потом наступил октябрь, и Лили забыла о спокойствии.       Айрис, не моргая, следила за тем, как цвет гирлянды из тыквы сменяется с яркого оранжевого на почти золотистый. Чары Лили всегда давались легче всего, а Джеймс был невероятно хорош в трансфигурации, так что восторг Айрис был понятен и приятен. Совсем скоро, через какие-то лет десять, она уже сама сможет зачаровывать предметы — Лили была убеждена, что дочь унаследует их таланты, а они с Джеем сделают все от них зависящее, чтобы развить их, — но пока она была счастлива радовать Айрис такими мелочами.       Традиция праздновать маггловские праздники неплохо прижилась в магическом мире, и в последнюю октябрьскую ночь все дома в Годриковой Впадине были украшены тыквами, мрачными декорациями и фигурками летучих мышей. Кто-то даже не поленился и накинул иллюзию на дом, превратив его в подобие готического особняка Блэков в Лондоне, если верить Джеймсу. Сама миссис Поттер не была удостоена чести погостить у Блэков — не то чтобы ее это хоть сколько-нибудь задевало или расстраивало, если хотя бы половина россказней Сириуса про головы домовиков на стенах была правдой, — потому что леди Вальбурга к магглокровкам оставалась крайне предвзята, и идти на уступки не собиралась даже ради старшего сына. Что же, в Хэллоуин представилась прекрасная возможность оценить хотя бы фасад: впечатляло достаточно, чтобы не захотеть знакомится с внутренним убранством примерно никогда.       — Нравится, цветочек? — Джеймс подхватил Айрис на руки, подкинул, и девочка звонко рассмеялась, пытаясь с высоты отцовского роста дотянуться до оранжево-красных фигурок тыкв на гирлянде, которые, повинуясь взмаху палочки Лили, превратились в летучих мышей. — Наша мама настоящая волшебница.       — Я тоже, — авторитетно заявила Айрис, пытаясь рукой повторить фигуру, вырисованную Лили. — Бум.       Летучие мышки остаются летучими мышками и даже насыщенно-оранжевый, как вечернее зарево, с черными прожилками цвет не меняется. Айрис обиженно дует губы и почти оскорбленно смотрит на Лили, незаметному взмаху палочки которой гирлянды повинуются и охотно меняют цвет на темно-бордовый. Айрис радостно вскрикивает, улыбается, обнажив четыре передних зуба.       — Маленькая колдунья.       — Да. И ты.       — Слышала, Лилс? — Джеймс легонько пощекотал малышку под ребрами и сам тут же залился смехом, точно это ему прошлись перышком по чувствительной коже. — Я теперь тоже колдунья.       Лили только закатывает глаза, глядя на дурачившегося Джеймса, который порой забывал, что он, вообще-то, взрослый и серьезный мужчина, отец и глава семейства, и впадал в детство, с удовольствием паясничая и гримасничая на радость Айрис и самой Лили. Ей нравилось, что несмотря на непростые времена, постоянное чувство приближающейся опасности и мрачные новости из "Пророка" и от редких проверенных гостей их убежища в Годриковой Впадине, Джеймс сохранил в себе способность радоваться мелочам и радовать других. Когда-то Лили полюбила его за это — не только, но в том числе — и любила до сих пор.       Джеймс, опустивший Айрис на пол, наколдовал себе остроконечную черную шляпу настолько старую, что она чем-то неуловимо напоминала Распределяющую — даже складки под определенным углом формировали невидимый рот, и казалось, что вот-вот будет озвучен вердикт. В случае Поттера он был понятен с первых минут знакомства, — клинический Гриффиндор, как сказал бы Северус — но вот на счет того, куда попадет Айрис у Лили были сомнения. В конце концов, она была и ее дочерью тоже, а в своей время юной мисс Эванс был предложен не только львиный факультет. Северус говорил, что ей стоило выбрать Рейвенкло, но Лили верила Шляпе — гриффиндорской безрассудной отваги в ней было порядком больше, чем рациональности.       Она была уверена, что когда-нибудь это ее и погубит.       Но Айрис... Лили хотелось верить, что ее малышка будет умнее обоих своих родителей и предпочтет разум чувствам. Горячее сердце и храбрость важны, но порой они могут сослужить плохую службу. Если пророчество сбудется, Айрис должна быть в состоянии правильно оценить ситуацию и предпочесть себя всему миру, не беспокоясь, что подумают остальные. Айрис была важна, бесконечно ценна сама по себе, и ни в одной из вселенных не было ничего более значимого, чем ее жизнь.       — Блэк выложит кругленькую сумму за такой очаровательный снимок.       Джей в немом возмущении распахивает рот, когда Лили гордо демонстрирует сделанное наспех колдофото его в ведьмовской шляпе, и пытается вырвать карточку из ее рук. Но Лили — хитрая рыжая лисица с бессовестными зелеными глазами — отдает фотографию любопытно тянущей к ней ручки Айрис, и Джеймс понимает, что проиграл эту битву еще до ее начала. Если с Лили у него еще были силы бороться за сохранность своей чести и достоинства, — засранец Сириус еще долго будет потешаться над ним из-за этого снимка, Поттер абсолютно в этом уверен — то перед очаровательно улыбающейся Айрис он был бессилен с первого мгновения, как взял ее на руки.       — Как я пропустил тот момент, когда вы с Сириусом перестали шипеть друг на друга и спелись за моей спиной? — вопрос риторический, потому что Джеймс прекрасно знает когда, но это не мешает ему выдержать драматическую паузу и тяжело вздохнуть прежде, чем махнуть рукой на в очередной раз щелкнувшую колдокамерой Лили. — Мне срочно нужна подмога в лице Питера и Ремуса.       — Рем в отъезде, дорогой. А Питер будет на нашей стороне, потому что слишком любит Айрис.       Айрис, культурно прикрыв зевок карточкой колдофото, согласно кивает, потому что знает, что дядя Пит — как и любой из их друзей, вообще-то — бессилен перед ее милым личиком и радостной улыбкой:       — Пит любит.       — Кажется, одной скромнице пора в кроватку, — Айрис в очередной раз сладко зевает — насыщенный день вымотал ее и спать действительно хочется, несмотря на еще совсем детское время. Она обхватывает пальцами пальцы Джеймса, но так и не выпускает из рук колдографию, которая ей нравится очевидно больше того моря игрушек, что регулярно приносят многочисленные дядюшки. — Рассказать тебе сказку, цветочек?       Айрис кивает, и Джеймс с удовольствием берется за вольный пересказ "Сказки о трех братьях", так полюбившейся дочери, но едва успевает дойти до момента роковой встречи братьев со Смертью, когда сон окончательно завладевает Айрис. Что же, сегодня у них рекорд — обычно она отказывается спать, пока не услышит просьбу младшего из героев сказки.       Джеймс с предвкушением ждет того момента, когда его дочь будет достаточно взрослой, чтобы показать ей легендарную мантию-невидимку и насладиться тем восхищением, что испытал он сам в одиннадцать, когда отец торжественно вручил семейную реликвию с напутствием "не злоупотреблять". Он уверен, что даже Лили не станет возражать против такого подарка в честь поступления на Гриффиндор, — в конце концов, Айрис его дочь, он уверен, что другого варианта и быть не может, но даже если она поступит в Хаффлпафф, он не сильно расстроится — а про Сириуса с Ремом и Питером и говорит нечего. Сколько раз мантия выручала их в школьные годы — на пальцах не сосчитать.       Когда Джеймс возвращается в гостиную, в ней прозрачно-серебристой дымкой медленно рассеивается фигура горностая — патронус Питера. Лили растерянно переводит взгляд с места, где только что был патронус, на Джеймса, и он с удивлением замечает, что руки у нее мелко подрагивают. Это так не похоже на его вечно спокойную Лили, даже в стрессовых ситуациях контролирующую свои эмоции, что он тут же бросается к ней, падая на колени перед креслом и сжимая непривычно холодные ладони в своих руках.       — Джеймс, нам нужно...       Очевидно, Темных лордов не учат стучаться прежде, чем входить в чужой дом. Дверь распахивается, снесенная с петель мощной Бомбардой, и Джеймс не церемонится, кидая в незванного гостя, с ног до головы закутанного в черное, Аваду. Он не благородный рыцарь — не когда речь идет о безопасности его семьи — и не собирается устраивать дуэль в соответствии с Кодексом, потому что Волдеморт пришел не сражаться, а убивать. Он пришел за их с Лили жизнями и жизнью Айрис.       Айрис.       — Лили, бери Айрис и трансгрессируйте!       Лили не сможет трансгрессировать, понимает Джеймс, когда в него летит зеленый луч заклинания, от которого он не успевает увернуться. На него смотрят красные глаза, выглядящие совсем уж чужеродно на светлом лице с тонкими чертами, "мне жаль, мистер Поттер" шепотом касается уха, но все, о чем может думать Джеймс в последние мгновения перед тем, как встретить смерть, это то, что Лили не сможет трансгрессировать. Потому что Волдеморт не сумасшедший тиран, которым его пытается выставить Альбус, а вполне себе вменяемый и предусмотрительный маг, и явно поставил щит от трансгрессии в тот момент, когда только ступил на порог их дома.       Айрис, Лили... Они умрут, потому что Джеймс доверился не тому человеку. Хранителем должен был быть Сириус, не стоило слушать Альбуса и его притянутые за кончик седой бороды аргументы. Лили и Айрис умрут, и это только его вина.       — Мне нужна только девочка, — мягкий тихий голос Темного Лорда — последнее, что слышит Джеймс перед тем, как магия и жизнь окончательно покидают его тело.       — Ну же, цветочек, тебя нужно унести отсюда как можно дальше. Пойдем к твоему крестному Сириусу? Он сможет позаботиться о тебе.       Айрис плакала и впервые за все время их взаимной любви отказывалась идти на руки к Питеру, который появился в разрушенном доме Поттеров несколькими мгновениями раньше. Он с трудом подавил волну ужаса и паники, стоило ему увидеть безжизненные тела Лили и Джеймса, и едва не разревелся от облегчения, когда понял, что Айрис жива. Зигзагообразный шрам, едва видимый на залитом кровью лбу девочки, явно причинял ей боль, но ни одно из знакомых Питеру целительских заклинаний не подействовало — он особо и не надеялся, потому что знал, что шрамы от темномагических проклятий не лечатся, но не мог не попытаться.       Айрис, завидев палочку в его руках, залилась громким плачем, и Питер замер, не решаясь вновь попытаться к ней приблизиться. Ее нельзя было оставлять здесь, на развалинах дома Поттеров в Годриковой Впадине, но Питер не знал, как унести ее отсюда, чтобы не напугать еще больше. Ему не следовало слушать Альбуса, нельзя было сообщать адрес убежища Лили и Джеймса Лорду — Питер наделал столько ошибок, что исправить их не хватит и целой жизни, но с Айрис он собирался поступить правильно. Сириус был ее крестным, ее магическим опекуном, и он мог позаботиться о дочери лучшего друга, каким бы раздолбаем порой не казался.       Питер отправляет Сириусу Патронус, а когда тот трансгрессирует прямо в разрушенную детскую понимает, что снова ошибся.       Блэк устраивает отвратительнейшую магическую дуэль, переросшую в обычный маггловский мордобой, и все, на что хватает его рассудка, затуманненого болью и жаждой мести — перенести их как можно дальше от Айрис, чтобы даже случайный рикошет заклинания не задел ее. Они оказываются посреди многолюдной площади где-то в маггловской части Лондона, перед толпой свидетелей, и их совершенно не заботит нарушение Статута. Сириус, движимый безумной яростью, с которой Блэки всегда шли рука об руку, не желает слышать никаких объяснений, и Питеру приходится сражаться в полную мощь, чтобы в добавок к пальцу не лишиться и головы — руку колдомедики приведут в порядок в считаный секунды, но воскрешать мертвых пока не научились даже в магическом мире.       — Ты предал нас! Из-за тебя они мертвы!       — Я не хотел этого, Сириус!       Сириус утирает рукавом кожаной куртки кровь из рассеченной заклинанием губы и трансгрессирует, не заметив, как из толпы в Питера летит фиолетовый луч заклинания. Вскоре на месте, где совсем недавно стоял основательно потрепанный разъяренным Блэком Питер Петтигрю, остается только не аккуратная куча поношенной одежды, сломанная волшебная палочка и оторванный заклинанием палец. Питер Петтигрю бесследно исчезает.       Когда Сириус, залитый кровью и слезами, возвращается в дом в Годриковой Впадине, чтобы забрать Айрис, ее нигде нет. Блэк переворачивает небольшой разрушенный особняк вверх дном, но не обнаруживает Айрис и заходится в отчаянном крике. Подоспевшие авроры скручивают его, обессиленного и не оказывающего никакого сопротивления, а через пару дней он предстает перед судом, обвиняемый в пособничестве павшему Темному Лорду Волдеморту, убийстве двенадцати магглов и Питера Петтигрю, а также в нарушении Статута.       Сириуса приговаривают к пожизненному заключению в Азкабане, не предоставив и шанса оправдаться. Голос Альбуса Дамблдора, зачитывающий приговор, также сух и тверд, как голос Амелии Боунс, несколькими часами ранее отправившей на нижние уровни тюрьмы обвиняемых в таком же пособничестве Темному Лорду и пытках Лестрейнджей. Сириуса ждет вечность в холоде и унылой компании дементоров, но его это не волнует — Айрис пропала, и он не знает, жива ли она. Безопасность крестницы — единственное, что сейчас волнует Сириуса, потому что она — все, что осталось от Лили с Джеймсом.       В последнем слове Сириусу Ориону Блэку было отказано.       Утро в доме номер четыре на Тисовой улице небольшого городка Литтл Уингинг началось действительно рано. Не было и семи утра, когда непонятное чувство тревоги заставило Петунью Дурсль встать с кровати и спуститься в гостиную. Из распахнутого окна повеяло ощутимой прохладой, предвещающей скорую зиму, и миссис Дурсль плотнее укуталась в теплый халат. Над городом медленно занимался рассвет, дороги были абсолютно пусты, а утреннюю тишину нарушали только резкие порывы ветра — было спокойно, но чувство тревоги никак не желало отступать.       Приметив скрывшийся за поворотом велосипед почтальона, женщина поспешила на крыльцо, планируя скоротать время до пробуждения Вернона за кружкой горячего чая и свежей газетой, да так и замерла с распахнутой настежь дверью, впуская в дом холод поздней осени.       На пороге ее дома стояла переноска со спокойно посапывающей годовалой малышкой. Письмо, написанное таким знакомым и ненавистным Петунье почерком, выпало из вмиг ослабевших рук женщины, стоило ей дочитать короткое послание. Подхватив переноску, миссис Дурсль поспешно скрылась в тепле дома, плотно прикрыв за собой дверь.       Девочку звали Айрис Лилиан Поттер, и накануне вечером она стала сиротой.