Подари мне первый танец

Возвращаться в один из перевалочных пунктов под утро, называть их домом, ложиться спать, когда в комнате помимо тебя еще четверо взрослых мужчин, а Верка, единственная подруга обретенная за три года, сбегает куда глаза глядят — лишь бы подальше, не возвращаясь вплоть до начала операции, из еды на столе только питательная пресная еда, здоровый сон приветствуется, а не здоровый лечится снотворным, заботливо подмешанными в белковый коктейль, алкоголь под запретом, как и наркотики, если это не связано с делом, но при этом есть и пить на деле запрещено — остается делать вид, что пьешь, тянуть бокал к губам, а после говорить, смеяться, отвлекаться, но не пить. Всю оставшуюся жизнь остается лишь играть в дружбу, создавать видимость семейной, хоть и странной, идиллии, и пытаться остаться собой в вечном побеге. Она к этому привыкла. Однажды и Вера привыкнет и перестанет бежать от подобной жизни, от самой себя. От себя ведь, не убежать, Вика прекрасно поняла это на собственной опыте. — Одна? — не отрываясь от партии в… дурака? Гриша — грузный мужчина средних лет уже с сединой по всей голове, с тяжелым, невыносимо суровым, от которого в жилах стынет кровь, взглядом, с легкостью проламывающий людям черепа об стены, ломающий ноги, руки — молчит, лишь пожимает плечами и, видимо, почти выигрывает игру, скидывая все карты, кроме козырного туза, разом, атакуя Фила, но тот мгновенно переводит атаку обратно, завершая игру и выходя из комнаты, искоса глядя на Вику. Фил ровесник, с ним можно поговорить по душам — так раньше казалось. Он вообще с самого сначала выглядел слишком добрым, отзывчивым, человеком, что не может убить, обворовать, не способным на подлость и хитрость. Абсолютно не соответствующим работе. Тогда Вика еще жалела его, потому что ночами сидела у кровати и следила за тем, как он переживает очередной приступ, а остальные уходили на задания. Она была новенькой и ее не посвящали ни в один из планов команды: будь то план на задании или поход в магазин — все ее действия в то время были чистой импровизацией, ошибками, оставшимся у нее шрамами под правыми ребрами, на руках и переломанной голенью, новичка. И спустя полгода ей рассказали, ей открыли секрет, кто стратег команды, что все ее шрамы и травмы не случайность, а часть плана. И стало не по себе. Филипп не просто хороший стратег. Он игрок. Азартный, не умеющий проигрывать, не желающий этого, готовый пойти на все ради победы. Особенно после того, как однажды проиграл все, даже собственную жизнь. Вика не боится Гришу, не боится никого, но взгляд Фила, не просто изучающий, знающий всё и вся, заставляет испытывать нечто похожее на первобытный страх. — Вы серьезно в дурака играете? — это даже не забавно. Ей казалось игры в дурака остались в далеком мирном прошлом, когда из развлечений между уроками остается только картами перебрасываться. Наемникам же пристало играть в что-то посолиднее: блэкджек, покер, какие-нибудь еще карточные игры, в которых Вика была совершенно не сильна, в нарды еще может сыграть, но карты больше похожи на пытку. — Что нашли, — с ее кровати, свесив голову вниз, как еще не отвалилась у такого балбеса, самый младший в команде — Ярик — подаёт голос. Глупый мальчишка, ввязавшийся в какое-то дерьмо по малолетке, и теперь вынужденный бегать от закона вместе с наемниками. Поменял шило на мыло, как еще кота в мешке не захватил, удивительно. — Была монополия, но ее порвали, а в шахматы никто, кроме босса и Фила не играет, — Яр смотрит на Вику и даже перевернутый понимает, что стоит быстро сбежать с нагретого места. Сбегает, но все равно получает подзатыльник, чтоб неповадно было, под одобрительный смех старшего. — Насчет босса. Рыка тебя искал. — Ничего не говорил? Кнутом пороть или пряником кормить собирается? Повод есть и серьезный. Настолько серьезный, что сместить вектор резкой напряженности в нейтральную шутливую сторону не выходит: Гриша отрицательно мотает головой, а Ярик сжимается на раскладном кресле. Боится босса, его методов боится. В целом парень шуганный, только Вику да Гришу с Верой за своих принимает, а к Филиппа Вика к нему и сама не подпускает — парень ребенок совсем, только шестнадцать стукнуло, куда ему в пекло лезть. — Он тебя на крыше ждет. — Спасибо. Вика по привычке проверяет пистолет в кобуре прежде, чем подняться по хлипкой лестнице на чердак, а там через окно махнуть на плоскую крышу. Если ее не перекинут одним легким движением через ограждения, то уже успех. Считай, бог за тебя шестерку в костях выкинул.

***

В ушах все еще звенит после тренировки настолько, что она не успевает среагировать на прямой удар в корпус от Олега. На подсознательном уровне, Лера успевает только выдохнуть весь воздух, но ни сгруппироваться, ни попросту напрячься не может. Еще чуть-чуть и пробил бы в солнечное сплетение, что осталось бы только согнуться пополам да в больницу ехать с разрывом — удар у Олега тяжелый, даже когда он сдерживается. — Стоп! Отдохни пять минут, — Разумовский протягивает ей бутылку воды и протягивает полотенце, кивая в сторону кресла, затем походит к Олегу, берет осторожно под локоть и скорее не тянет, мягко ведет в сторону двери. Тот словно и сам желающий о чем-то поговорить открывает дверь и выходит первым. Лера остается одна. Она жадно глотает воду, разливая часть на и без того мокрую футболку. Кровь шумит вместе с фантомными выстрелами в ушах, пот капает со лба на руки, дыхание и вовсе не хочет восстанавливаться самостоятельно, поэтому ей приходится вспоминать все техники, которым ее обучали. Глубокие и частые вдохи постепенно превращаются в спокойные. Кровь перестает так бить по ушам, как порой минут назад. Вдох. Ей тяжело и физически, и морально. Выдох. Она не может вывезти все сразу: и тренировки, и подготовку к турниру по кендо, и учебу в медицинском, и зубрежку конспектов; а врать родным с каждым днем все сложнее. Блог уже как месяц заброшен, сил еле хватает переодеться и завалиться в постель. Вместе с ней также валится первая контрольная по фармакологии, затем вторая и третья. Отрабатываются они за счет недостатка сна и трех банок энергетика. Вдох. У Леры желание прийти домой, вновь соврать про подработку, зайти в душ, сесть в ванну и поплакать тихонько, чтобы никто не услышал, а потом ночью, часа в два, укрыться одеялом по голову, зажевать край футболки и еще прореветься. Иначе не справится. Выдох. Ей бы выговориться кому-нибудь, да некому. Разумовскому? Да она к нему под дулом пистолета не пойдет говорить о своих чувствах. Он-то поймет, даже сможет подобрать правильные слова, Лера в этом уверена, но они не настолько близки. Их отношения, если и можно как-то охарактеризовать, то точном не словом отношения — взаимодействия и то уже хорошо. А с Олегом они только смотрят видео с собаками и успешно игнорируют Разумовского с его вечным желанием показать, какой он «Я самая пиздатая, блять, понятно вам, блять, уебы». Лера вообще не переносит от Разумовского больше трех букв. Вдох. — Ма шери, — уже шесть, уже слишком много, отключите его, сейчас она не готова слушать речи о том, какая она бесполезная, — Мы тут подумали и решили, что стоит дать тебе отдохнуть от тренировок… Знаешь ли, нам не нужен кусок мясо, не способ- Выдох… Что? Лера не слышит его больше. Ей в целом и не интересно то, насколько она плохо выглядит и можно ли в мешках под скатавшимся консилером хранить картошку — она и без чужой помощи все это видит каждый день утром в зеркале. У нее набатом, громче всех звуков, которые, кажется, еще немного и начнут кричать воронами в голове — не стоило смотреть вчера на ночь те бредовые теории о личности печально известного Чумного доктора, бьет одна единственная и долгожданная фраза об отдыхе. Она так не ждет даты в календаре на пять лет, который купила в тот же день, как подписалась на всю эту авантюру с воскрешением забытого образа, обведенную красным фломастером, как ждала пары дней отдыха от тренировок. — Через неделю, чтобы здесь была, без опозданий, поняла? — Разумовский смотрит на нее, ожидая хоть чего-нибудь. Но рассчитывать от такой Леры на нечто большее, чем просто кивок не стоит, но Разумовскому хватит и этого. Он протягивает пустую сумку, советуя поскорее сбежать, пока он не передумал и не отменил свой акт доброты, смотрит на Олега, закатывающего на эту фразу глаза, фыркает и уходит в сторону подсобки. Лера кивает и под одобрительное хрипение Волкова, собирает вещи, даже не переодевается, накидывает уже теплую куртку с шапкой, вываливаясь из здания.

***

Отдых — это хорошо. Суток хватает, чтобы более-менее восстановить режим, еще день на долги по учебе, кендо вновь приносит былое удовольствие. Лишние мысли больше не тревожат, их стерли сон и молчание от Разумовского. Если честно, Лера скучала по прошлой жизни до появления в жизни Разумовского с Волковым на перевес, до долгов родителей, до того, как Кир заинтересовался восстановлением справедливости в городе. Тогда спокойная жизнь нарушалась только нервами по поводу сдачи экзаменов да встряски в отношениях, а сейчас что не день, то стресс. Но сегодня у нее выходной. Впервые за месяцы, она может прогуляться. Не идти из штаб-квартиры домой, из дома в универ, оттуда на тренировки по кендо, а затем обратно на штаб-квартиру, а действительно прогуляться. Прогулка в парке, запорошенном первым мокрым снегом — никакой романтики, только Питер, только грусть и испорченная пара обуви в ремонт, ощущается лучше похода к психологу. Особенно после того, как ей удалось урвать пару часов одиночества в квартире и вдоволь под грустную музыку поплакать. Лера сильная девушка, что может горы свернуть при сильном желании, но ничего лучше выплескивания эмоций на бедной подушке: то она вся мокрая, то ее избивают, то кричат в нее; для поддержания себя в относительном равновесии не нашла. — Яр, ты ведешь себя, как ребенок, прекрати беситься. Шутки шутками, а это уже не смешно. Лера краем глаза недалеко от удачно сухой скамейки, установка не думать о том, почему она сухая и кто, возможно, провел на ней всю ночь, работала безотказно, замечает копошение на детской площадке. Ее незаметно из-за деревьев, зато ей почти видно все. Судьба действительно играет с ними, потому что невозможно встречаться с одним и тем же человеком случайно уже второй раз подряд. Если случится третий, то Лера согласится с бабушкой и поверит в существование бога. — Яр, тебе не пять лет, слезай, — она видит, как Вика пытается стянуть кого-то с паутинки — Лере нравилось в детстве лазать по ней вместе с Ирой и Киром, а потом они выросли. Хоть они с Ирой и любили подурачиться даже после выпуска из средней школы, поступление подруги в Москву на инженера сильно повлияло на дружбу между ними — тяжело общаться, когда вы двадцать четыре часа в сутки зубрите конспекты и пытаетесь не скатиться в самый низ рейтинга. Лера двигается правее, чтобы рассмотреть человека на паутинке, но видит… Обезьянку? Она моргает, трет глаза, но продолжает видеть обезьяну в длинной футболке, вглядывается в Вику, замечая куртку, джинсы и в руках. Все это кажется просто сном. Какая обезьяна в декабре в Санкт-Петербурге. Абсурд. — Яр, если Бажен узнает об этом, тебя в клетку посадят, — обезьянка останавливается от перепрыгивания из стороны в сторону по промёрзлым канатам, — Давай, милый, пока нас никто не заметил, быстро решим твою проблему, хорошо? Ярко-рыжая обезьянка прыгает на плечо к девушке, Вика чешет макушку, улыбается, что-то шепчет и та спрыгивает на землю. Невольно в голове проносится вывеска перед вольером в зоопарке, в котором они были всей семьей пару лет назад в отпуске. Золотистая львиная игрунка. Что-что, а память на наименования всяких животных у Леры было отменная, еще не раз не подводила. — Молодец, Ярик, давай аккуратно без резких движений. Но это не обычное животное, на которых они смотрели тогда в зоопарке. Лера не понимает, что происходит. Игрунка начинает расти, меняться, голова принимает все более человеческий вид, руки удлиняются, шерсть не опадает, а лишь исчезает бесследно. Зажмуриваться, открывать глаза, опять зажмуриваться и открывать глаза в надежде все-таки убедиться, что все это ее галлюцинация из-за недосыпа, последствия которого за один день не исправить, но на площадке стоит молодой парень с рыжими, куда ярче, чем у Разумовского, волосами и в той самой футболке, в которой была обезьяна пару минут назад. — Одевайся, Бажен ждет нас уже, как он еще… — не успевает она договорить, как раздается мелодия. Я знаю, что ты знаешь — Тц, помяни черта. Ты одевайся скорее, замерзнешь иначе, я поговорю с ним. Что я знаю, что ты знаешь Вика отходит к деревьям и уже хочет ответить на звонок: заставлять ждать Рыкачева себе дороже, особенно после того, как тому устроили взбучку наниматели, но замечает человека. Оля. Не улыбнуться ей не получается, губы сами тянутся, а смешок слетает, стоит заметить ошарашенный взгляд. Видела. Вика шепотом подпевает мелодии: И ты скрываешь то, что я скрываю Что ты скрываешь И подносит палец в перчатке к губам, просит молчать. Яр подходит со спины и смотрит в сторону, куда направлен взгляд Вики. Никого нет. Вика, как ни в чем не бывало, переглядывается с Яром, на немой вопрос в глазах пожимает плечами, улыбаясь насупившейся мордашке младшего, подправляет шарф, укутывая получше, отвечая параллельно на звонок: — Да, Фил? Мы идем… Все в порядке, никто ничего не видел. Все хорошо… Да, мы скоро будем, успокой Бажена, пока мы идем… Спасибо.