успокоение в содеянном

— Я не думаю, что это хорошая идея, — тихо шепчет Ёнсон, пока из её губ выходит пар, а руки пытаются согреться в длинных рукавах толстовки. — Ты всегда так говоришь, — громко отвечает Хвиин, вызывая недовольство у остальных, но она не отвлекается от своего дела, продолжая что-то вычерчивать на стене. — Потому что ваши идеи всегда плохи, да, Мунбёль? — сказав, старшая укоризненно взглянула на смущённую Бёль. Днём ранее, до всех этих несчастных проявлений творчества, Мунбёль всё им рассказала: про месть, лимон соседа и даже про её ублюдские жёлтые кеды, которые она просто не может выкинуть. Про возможную попытку нападения за убийство главы группировки все догадались сразу. Но также вчера, когда за ужином Хвиин продемонстрировала свой рисунок, красочно описала его и кусала губы о вопросах о том для чего же он, они поняли, что все этого немного, но хотят. Нормальная работа им точно не светит, да и нужные навыки имеются. Запрет на преступления в их доме снят и только Мунбёль подавляла свою радость, зная, что оплошала. Ёнсон ещё раз оглянулась на тихую улицу и, услышав, как Хеджин уронила кисть, громко цокнула. Смирившись с тем, что она в компании таких хулиганок, она подходит ближе к стене и теснится между Хвиин и Мунбёль, забирая у младшей кисть. — Если хотите сделать плохо, то делайте как следует, — недовольно пробурачала та. Пока Хеджин продолжает тихо прорисовывать линии на стене здания, подсвечивая телефоном, Ёнсон старается вложить в часть её работы весь свой талант к рисованию, а Мунбёль в сторонке тихо посмеивается, наблюдая за этой картиной. Вообще, у них никогда не было такой цели — быть какой-то группой, разве что только музыкальной, но, тем не менее, против такой затеи была только Ёнсон. За все годы работы в полиции она видела тысячи таких же преступников, как и эти трое. Возможно, она боялась, что останется одна, хоть и понимала, что Хвиин, Мунбёль и Хеджин этого не допустят. И вот теперь, в три часа ночи, они рисуют собственную эмблему своей «команды» и Ёнсон пока что проявляла больше всего энтузиазма. Как бы жизнь не сложилась, она останется с ними. Старшая отошла от пошарпанной стены здания, вытирая испарину со лба, и осмотрела проделанную работу, облокотившись на плечо Мунбёль правой рукой. На высоченной стене шестиэтажного здания, где окна начинались только со второго этажа, красовался большой круг, разделённый на четыре части, где снизу каждой находились маленькие английские буквы, которые означают начало каждого имени девушек. Помимо букв, остальные части четвертинок были заняты рисунками, которые рисовали каждая для себя, пока Ёнсон не пришла всё исправлять. В части Хвиин были нарисован бант, синий, в который обычно наряжают кукол; у Хеджин был детализированный луг, с цветами и заходящим солнцем; а часть Мунбёль была закрашена полностью красным. У Ёнсон же был простой шоколадный пончик с яркой посыпкой. Они, не обговаривая, решили не рассказывать друг другу, почему именно эти рисунки они выбрали, будто так и должно быть, а каждая поймёт то, что захочет. — Красиво, — в итоге выдыхает Хеджин и довольная Хвиин подбегает ближе к ней, прижимаясь, чтобы согреться. Мунбёль бесшумно кивает и подходит ближе к стене, рассматривая детальные штрихи Ёнсон. Она по факту ничего такого не добавила, но Мунбёль ей про это не скажет, поэтому она просто подходит вплотную к стене, тихо посмеиваясь, и забирает большой пакет прямоугольной формы, который ждал своего часа ещё с начала рисования. Она вздыхает, смотрит ещё раз на круг вблизи и, чуть не спотыкаясь об банки с краской, подходит обратно к девушкам. — Домой? — тихо спрашивает Ёнсон.

***

Тихий этаж старого офисного здания постепенно начал набирать яркость. Ёнсон сюда переехала, когда узнала на последней неделе её службы, что это место не подлежит сносу, но и покупать его никто не станет, а внушительный вид и лента полиции возле дверей, которые заприметила Ёнсон при первом походе в этот офис, пугал местных подростков и бедомных, поэтому это здание пустовало. Чуть меньше двух лет назад, когда их квартет был собран, никто не спешил что-либо менять в их доме, но сейчас будто настало время. Картина стоимостью больше миллиарда вон находится в одной руке у Мунбёль, что не может не смущать Ёнсон, как никак, они ради неё прорвались в здание, прошу заметить, мафии. Гвоздями и молотком она проделывает две дырки в стене и вешает картину над их обеденным столом, который грустно пустовал на фоне дорогущей картины. Будто проделав огромную работу, Мунбёль громко выдыхает и отходит, любуясь. — Ты криво вколотила второй гвоздь, — без капли сожаления, проговаривает Ёнсон. — В этом мире нет ничего идеального, — оправдывается Мунбёль и поворачивает голову вбок, чтобы с её точки зрения картина была ровная. Поворачивать пришлось долго. Первая их цель как группы была очевидной. Да, Мунбёль уже принесла значимый ущерб группировке, убив их главу, но, как говорится, моральный ущерб сердца Мунбёль никто не отменял. Тем же вечером, когда уже драки по поводу цвета обоев в их спальню были закончены, Хеджин решила прогуляться, но, как оказалось, прогулка была только до магазина. С закрытыми глазами, по просьбе Хеджин, Хвиин прошла в спальню, держась за руку Ёнсон, и не переставала улыбаться. Сюрпризы у неё были только от жизни, поэтому предвкушением она была полна до макушки. Перебирая пальцы на глазах и чувствуя, как они немного колят, она медленно убирает руку вниз и также медленно открывает глаза. На полу, прямо над местом, где обычно горит лампочка, Хвиин замечает маленький прибор. Слышит тихий отсчёт из уст Мунбёль и почти плачет, когда видит маленькие огонёчки на потолке их спальни. Звёзды мерцают, как настоящие, и двигаются точно также, как и маленькая слёзинка на щеке Хвиин. Затем она садится ближе к ним, в маленькое гнёздышко на полу рядом с кроватью, нежно обнимает и произносит то, что люди обычно не говорят просто так. Такие слова проговариваются людьми у алтаря, когда на их пальцах имеются по кольцу: плакать только от счастья, жить, не зная чужих осуждений, любить и в печали, и в радости, а главное – до конца.